Мертвое сердце. Всё треснуло

– Ты слишком напряжена, – сказала Шэрон. – Напряжение – это страх.

– Я не боюсь, – соврала я.

Она усмехнулась – едва заметно.

– Боишься. Просто привыкла прятать это за словами.

Она обошла меня кругом. Я чувствовала её присутствие кожей, спиной, дыханием.

– Скажи мне, – продолжила она, – за что ты боишься больше всего?

– За брата, – ответила я почти сразу.

– Ложь.

Я обернулась.

– Что?

– Это не главное. Ты боишься, что он пострадает из-за тебя. Потому что ты пошла туда. Потому что тебя спасли. Потому что ты оказалась не в том месте.

Слова били точнее любого удара. Я сбилась со стойки, шагнула назад – и снова оказалась на полу.

– Встань, – уже жёстче сказала Шэрон. – Пока ты живёшь в чувстве вины, ты бесполезна.

Я с трудом поднялась.

– Слушай, мы так не продвинемся, – сказала она уже спокойнее. – Эго найдёт твоего брата.

– Эго? – я невольно переспросила.

Она посмотрела на меня внимательно, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше.

– Для тебя мистер Морт.

Пауза. Тишина.

– Тогда скажи, – продолжила она, – что тебе от него нужно?

– Ничего, – ответила я. – Мне нужен мой брат.

– Тогда зачем ты здесь?

– Если ты не поняла, я здесь вообще случайно.

Шэрон фыркнула.

– Случайных людей здесь не бывает.

Она снова показала движение – на этот раз медленно. Я повторяла, чувствуя, как тело наконец начинает догонять разум. Шаг, поворот, перенос веса.

– В тот день, – сказала она, – зачем ты была на складе?

– Съёмки.

– Ночью?

– Подруга сказала, что нужно заранее ознакомиться с локацией.

Шэрон резко остановилась.

– Подруга?

– Это допрос или тренировка? – вырвалось у меня.

Она шагнула ближе. Слишком близко.

– Это проверка, – холодно сказала она. – Ты мешаешь. Ты здесь лишняя.

– Нахуй он мне нужен, – сорвалось у меня. – Холодный, мрачный весь такой.

Я увидела, как в её глазах что-то дёрнулось.

– За этим слоем холода есть горы тепла, – тихо сказала она – Я в этом уверена.

– Из тепла ты там найдёшь только тёплое тело, – ответила я. – И то не факт.

Я усмехнулась, сама не понимая, зачем.

– Погоди… ты что-то испытываешь к нему?

Следующее произошло мгновенно.

Пол. Боль в плече. Холод мата под щекой.

– Тебя это не касается, – сказала Шэрон сверху. – Не отвлекайся.

Она отошла. Я осталась лежать, тяжело дыша.

Когда я поднялась, Шэрон уже собиралась уходить.

– На сегодня хватит, – бросила она. – Ты слишком занята собой. Не о том думаешь.

Она ушла, оставив после себя тишину и странное чувство – будто я не проиграла… но и не выиграла.

Я осталась одна. И впервые за долгое время – наедине с собой.

Я ещё несколько секунд стояла на матах, глядя в пустоту, где только что была Шэрон. Воздух казался плотным, будто его можно было резать руками. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, а тело… тело только начинало понимать, что с ним вообще происходило. И почти сразу поняла, что это ложь.

Вилла была слишком тихой. Не пустой – именно тихой. Такой тишиной, в которой кто-то обязательно есть. Я ходила медленно, стараясь не издавать лишних звуков. Коридор встретил меня мягким светом встроенных ламп. Тёплый, дорогой интерьер – белый камень, дерево, стекло. Всё выверено, всё на своих местах. Слишком правильно для места, где живут люди, способные убивать.

Я шла и ловила себя на странном ощущении:

каждый раз, когда я останавливалась – что-то останавливалось вместе со мной.

Не шаги.

Не звуки.

Скорее… внимание. Я резко обернулась. Пусто.

Картины на стенах. Абстракция. Тёмные мазки, резкие линии. Одна из них почему-то напоминала сердце. Я отвернулась.

– Возьми себя в руки, – прошептала я себе.

Но руки дрожали.

Я прошла мимо гостиной. Там сидели двое – один читал что-то, другой пил воду, прислонившись к колонне. Они не смотрели на меня. Вообще. И это пугало больше, чем если бы смотрели. Я поняла, что за мной не следят в лоб. Меня просто не выпускают из поля зрения. Каждый поворот. Каждый коридор. Я чувствовала это кожей. Лестница вниз обнаружилась почти случайно – узкая, уходящая в полумрак. Не парадная, не та, что в центре виллы. Служебная. Та, по которой не водят гостей.

Я остановилась у верхней ступени.

Внутри что-то сжалось.

Любопытство боролось со страхом – и, к моему же удивлению, победило.

– Если уж бояться, – подумала я, – то хотя бы знать, чего именно.

Шаг. Ещё один.

С каждым шагом вниз воздух становился холоднее. Запах менялся – металл, химия, что-то едкое, но знакомое, как в больницах или на съёмочных площадках с дым-машинами.

Подвал.

Свет вспыхнул автоматически. И я замерла. Это была лаборатория. Белая почти вся. Не киношная, не показушная. Настоящая. Столы, заставленные колбами, шприцами, проводами. Экраны с бегущими графиками. Холодный блеск металла. И ощущение, будто я зашла туда, где человека разбирают на части – не физически, а глубже.

– Еб… – выдохнула я.

– Ой.

Голос раздался слишком близко. Я дёрнулась так резко, что чуть не врезалась в стол.

Передо мной стояла девушка. Невысокая, живая, с растрёпанными русыми волосами и пятном на футболке. В руках какой-то прибор, из которого тонкой струйкой шёл дым.

– У нас новенькая? – весело спросила она. – Мне опять никто ничего не сказал?

– Я… – голос предательски сел. – Я Маргарет.

– О, так это ты, – её лицо мгновенно оживилось. – Про тебя тут шепчутся, знаешь?

Она махнула рукой в сторону прибора – и тот внезапно заискрил.

– Блядь, только не сейчас.

Она сорвалась с места.

– Огнетушитель! Где…

Я стояла, как вкопанная, пока она искала огнетушитель.

– Быстрее, – бросила она на ходу и с силой ударила струёй по столу. Белый порошок взмыл в воздух.

Когда всё стихло, она выпрямилась, довольная.

– Ну всё, живы. Проходи, – сказала она так, будто мы были знакомы сто лет. – Сейчас я тебе тут всё покажу.

– А вы… кто? – осторожно спросила я.

– Я Тори, – она кивнула на мужчину у дальнего стола в белом халате. – А это Альбедо.

Мужчина даже не обернулся.

– Ты уже здесь, Моли? – сказал он ровно, не отрываясь от работы.

– Не обращай внимания, – Тори закатила глаза. – Он у нас вечно хмурый. С ним толком не поговоришь.

– Ага, спасибо, – пробормотал Альбедо.

– Это не комплимент, дурак ты старый, – бросила она ему.

– Мне тридцать пять, – сухо ответил он.

– А мне двадцать четыре. Всё равно старее.

Альбедо лишь коротко кивнул – жестом человека, который давно смирился с шумом вокруг.

Он назвал меня Моли – так меня называют только близкие мне люди, – но откуда? Я стояла среди колб, дыма и странных людей и вдруг поймала себя на мысли, что наверху меня контролируют. Здесь – меня изучают. И почему-то именно тут, в подвале, я почувствовала себя… чуть менее чужой. Тори уже что-то делала. Она постоянно что-то делала.

Щёлкала тумблерами, крутила ручки, переставляла колбы местами, будто играла в какую-то понятную только ей игру. В лаборатории было шумно – не звуками, а процессом. Всё жило, работало, дышало.

– Не стой столбом, – бросила она через плечо. – Тут безопасно. Ну… относительно.

– Обнадёживает, – тихо сказала я.

Она усмехнулась.

– Ты актриса, да?

– Да.

– Видно. У вас у всех одинаковый взгляд. Будто вы всё время на сцене, даже когда никто не смотрит.

Я не ответила. Потому что прямо сейчас кто-то точно смотрел – просто не глазами.

– А ты не похожа на человека, который должен был тут оказаться, – продолжила она, не глядя на меня. – Обычно к нам попадают либо поломанные, либо опасные. А ты… – она повернулась, прищурилась, – ещё живая.

– Спасибо… наверное.

Тори рассмеялась. Легко, искренне. Слишком легко для этого места.

– Не бойся, – сказала она. – Если бы тебя хотели пустить на органы, ты бы уже спала. Причём очень крепко.

Я сглотнула.

– А часто… – я замялась, – часто у вас тут такое?

– Люди? – она пожала плечами. – Нет. Последствия – да.

Она подошла к столу, где лежали какие-то снимки. Я мельком увидела силуэты – человеческие, но неправильные. Слишком тонкие линии, слишком тёмные пятна.

– Иногда мы лечим, – сказала Тори буднично. – иногда разбираемся, что осталось после лечения.

– После чего?

Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.

– После боли, – ответила она. – После выстрелов. После решений, которые нельзя отменить.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

– А… – я заставила себя говорить, – Мистер Морт тоже…

– Эго? – перебила она. —

Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

– Он не пациент. У него все как надо.

Я хотела спросить ещё. Очень хотела.

Но именно в этот момент раздался спокойный, сухой голос.

– Ты не боишься за брата.

Я вздрогнула.

Альбедо стоял всё там же, у стола. Спина ко мне. Руки в перчатках. Голос его ровный, без интонаций.

Он наконец повернулся.

Его взгляд не был злым.

И это было хуже всего.

– Ты здесь не случайно, Маргарет, – сказал он. – И не из-за брата.

– Хватит, – резко сказала Тори, – ты опять лезешь не туда.

– Я говорю факты, – пожал плечами он.

Он посмотрел прямо на меня.

Я не смогла ответить.

– Добро пожаловать, – добавил Альбедо тише. – В место, где иллюзии заканчиваются быстрее, чем жизни некоторых.

Тори выдохнула, провела рукой по лицу и посмотрела на меня уже иначе – без шуток.

– Он так делает, – сказала она. – Режет без наркоза.

Пауза.

– Не обращай внимания.

Я стояла среди приборов, людей и правды, которую не просила.

И вдруг очень отчётливо поняла: тренировка уже началась. Просто не та, к которой я была готова. Я медленно шла вдоль столов, не касаясь ничего. Почему-то казалось: если дотронусь – нарушу баланс, и всё это место отвернётся от меня.

И тогда я увидела рамку.

Она стояла не на виду – сбоку, почти спрятанная между металлической стойкой и стеной. Немного перекошенная. Стекло поцарапано, угол рамки вмят. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять: её роняли. Или сжимали слишком сильно.

На фотографии был Альбедо.

Не тот, который сейчас здесь. Не холодный, не собранный, не этот человек с ровным голосом и взглядом, от которого хотелось отвести глаза. На фото он улыбался. Широко. Искренне. На его груди была какая-то награда, лента, значок – я не разбиралась. Рядом стояла женщина, чуть наклонив голову к его плечу. Её руку держал Альбедо, так делают только тогда, когда не сомневаются, что имеют на это право.

А перед ними – ребёнок.

Мальчик. Лет шести. Слишком серьёзный для своего возраста. Он не улыбался. Смотрел куда-то в сторону, будто фотографировали не момент, а паузу между ними. Я поймала себя на мерзком, липком ощущении:

этого не должно быть здесь.

Такие фотографии не живут среди металла, вытяжек и химического холода.

Их держат в ящиках. Или в карманах. Или выбрасывают.

Я обернулась. Он не смотрел на фотографию. Вообще. Словно её не существовало.

– Результат, – сказал он.

И только потом добавил, будто расставляя точки над чем-то важным:

– Каждый несовершенный эксперимент несёт за собой последствия.

Пауза была короткой. Но тяжёлой

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он не говорит о работе.

Я снова посмотрела на фотографию. На его улыбку. На руку женщины. На ребёнка, который уже тогда, кажется, что-то понимал. Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

Сзади раздался негромкий, раздражённый щелчок языком.

– Маргарет, – голос Тори был ленивый, но в нём уже появилась сталь. – Не стоит бродить по лаборатории без дела.

Я вздрогнула, будто меня поймали за чем-то неприличным.

– Извини, – сказала я, отступая от стола. – Я не хотела—

– Я знаю, – перебил она и махнула рукой в сторону лестницы. – Наверх. Тут не место для прогулок.

Она улыбалася. Мягко. Вежливо. Альбедо же, не дрогнул и уголками губ.

Я пошла, не оборачиваясь. Но уже на ступенях поняла:

я унесла с собой больше, чем мне разрешили. И эта фотография теперь будет всплывать в самый неподходящий момент.