Читать книгу ШТРАФНИКИ НЕБА (Асмодей Денница) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
ШТРАФНИКИ НЕБА
ШТРАФНИКИ НЕБА
Оценить:

4

Полная версия:

ШТРАФНИКИ НЕБА

Первым пошёл он. Стекло приняло его ступню и не отпустило сразу: пришлось выдёргивать, и на подошве осталась плёнка. Он сделал второй шаг. Под ним, в толще, стоял человек и смотрел вверх.

Абалим смотрел вперёд. Третий шаг.

— Первый! — крикнул Шиш.

— Иду!

Он шёл, и стекло под ним проседало, и в проседании были видны люди: лица, руки, стволы. И чем глубже он шёл, тем больше их становилось.

К середине — а середины не было видно, просто перестал видеть берег — он остановился.

— Первый, не стой! — крикнул Шиш.

— Стой сам! — крикнул Абалим.

Он стоял и смотрел вниз. Под ним, в стекле, стоял человек, и у него было лицо. Абалим узнал его.

— Это я, — сказал он.

Человек под стеклом смотрел вверх. Абалим опустился на колени.

— Ты кто?

Молчание.

— Ты кто?

И человек ответил. Голос шёл не из-под стекла, а отовсюду, как всегда.

— Я тот, кто не вышел.

Абалим смотрел на него.

— Где ты стоял?

— Там же, где ты.

— Когда?

— Три года назад. На переправе. Когда тебя обменяли.

Абалим сидел на коленях на незастывшем стекле, и стекло под ним было тёплое, как живая кожа.

— Значит, я...

— Ты вышел. А я остался.

— Почему?

Человек помолчал.

— Потому что за меня некому было заплатить. А за тебя заплатили.

Абалим сидел и смотрел на себя.

— Кем заплатили?

— Не знаю. Меня не спрашивали. Меня просто поставили.

— Куда?

— Сюда. В стекло. Мы все здесь. Кто не вышел.

Абалим встал. Стекло под ним не проваливалось.

— Шиш! Иди сюда! Ко мне!

Шиш пришёл через минуту — осторожно, широко ставя ноги.

— Первый, что...

Он замолчал. Он смотрел вниз.

— Это...

— Это мы, — сказал Абалим. — Те, кто не вышел.

Шиш опустился на стекло и долго молчал.

— Первый, — сказал он наконец. — Я не помню своего имени.

— Знаю.

— Но я помню, что у меня был брат. И он здесь.

Абалим смотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Потому что я вижу его, — сказал Шиш и показал вниз.

Абалим посмотрел. В толще, в двух шагах, стоял человек — молодой, светловолосый, — и он был похож на Шиша так, как бывают похожи братья.

— Как его звали?

Шиш молчал.

— Не помню.

Абалим сел рядом.

— Тогда назови место.

— Что?

— Место, где он стоял. Или где вы были вместе.

Шиш молчал долго.

— Река, — сказал он. — И поле. И дом под соломой. И там был сарай. Он любил там спать.

Абалим кивнул.

— Говори.

И Шиш говорил. Он говорил десять минут — про реку, про поле, про дом под соломой, про сарай и про то, как брат уходил туда спать, — и в стекле под ними человек поднимал голову. Потом он сделал шаг. И вышел.

Он вышел так, как выходят из воды: сначала голова, потом плечи, — и стекло расступилось и сомкнулось за ним. Он стоял на поверхности, мокрый, и с него стекало.

Шиш смотрел на него.

— Ты, — сказал он.

Брат молчал.

— Ты меня помнишь?

Молчание. Шиш опустил голову.

— Он не помнит.

Абалим положил ему руку на плечо.

— Он помнит место, — сказал он. — Ты его назвал. Дальше — дело времени.

Они перешли стекло к вечеру. Из ста семидесяти четырёх до берега дошли сто двадцать. Пятьдесят четыре остались в стекле. Абалим стоял на том берегу и смотрел, как они стоят.

— Мы их бросили, — сказал Пеший.

— Нет.

— А что это?

Абалим повернулся к нему.

— Это цена, — сказал он. — Мы её заплатили. В следующий раз заплатим меньше.

— Почему?

— Потому что теперь я знаю, как оно держит.

Брод был в двух верстах. Вода в нём была по грудь и такая же тёплая, и на дне лежали вещи: каски, котелки, винтовки, — и всё это было целое, будто положили вчера. Через брод перешли за час. На том берегу был лес.

Абалим вышел на берег и сел. Он был мокрый, у него тряслись руки, и во рту был вкус железа. Малх подошёл и сел рядом.

— Сколько? — показал он.

— Сто двадцать.

Малх помолчал.

— А было?

— Сто семьдесят четыре.

Малх посмотрел на него и показал: «пятьдесят четыре?»

— Пятьдесят четыре.

Малх опустил голову, и в этом опускании было больше горя, чем в любом плаче. Абалим посмотрел на лес.

— Слушай. Ты видел, что было в стекле?

Малх кивнул.

— Там были все, кто не вышел. За три года, за пять, за восемь. И там наши.

Малх смотрел на него.

— Мы за ними вернёмся, — сказал Абалим.

Малх показал: «как?»

— Пока не знаю. Но я знаю, что их можно вынуть. Потому что я видел, как это делается.

И тут он вспомнил про девочку, обернулся и стал искать её глазами. Нина сидела на камне у самой кромки воды, рядом с Варварой, и рисовала. Она рисовала быстро, уголь крошился, и на листе появлялось то, чего Абалим не мог видеть: под серой полосой — люди в ряд, а над ними — ещё люди, и между ними линия, тонкая, как нитка.

— Покажи, — сказал он.

Она показала и ткнула пальцем в одну фигурку в верхнем ряду, и Абалим не сразу понял, что это он. В лес они не пошли. Абалим поднял руку.

— Стой!

Все встали.

— Слушайте. Мы не знаем, что там.

Он повернулся к Шишу.

— Ты сказал: за мостом Заречье.

— Сказал.

— А что между мостом и лесом?

Шиш помолчал.

— Застава.

— А за заставой?

— Не знаю, — сказал Шиш. — Я там не был.

Абалим сел на камень и стал думать. Сто двадцать. Мокрые, без оружия, без еды, в чужом месте. Впереди — застава, за ней город, о котором они знают только то, что там «считают по-другому». А позади — стекло, в котором стоят пятьдесят четыре.

— Шиш. У нас есть оружие?

— Двенадцать винтовок. И один пулемёт без лент.

— Сколько еды?

— Нисколько.

— Воды?

— Вода есть, — сказал Шиш. — Вода везде.

Абалим встал.

— Тогда слушайте все. Мы не идём на заставу. Мы идём вокруг. Лесом, до города. Три дня, если не встретим никого. На четвёртый день мы должны быть там.

— Зачем? — спросили из строя.

Абалим посмотрел туда, где стояли люди, и увидел, что они стоят неровно, как стадо, — и что это уже не рота.

— Затем, что нас назовут. И если нас назовут в городе — нас не спишут на плато. Счёт не любит, когда его считают с двух сторон.

Они пошли лесом, и через час Абалим понял, что за ними идут. Он остановился и поднял руку.

— Стой! Слушайте.

Тишина. Лес был тихий: ни птиц, ни ветра, — и в этой тишине было слышно, как позади хрустнула ветка. Одна. Потом вторая, дальше.

Абалим обернулся.

— Шиш.

— Слышу.

— Сколько?

Шиш помолчал.

— Трое. Может, четверо.

И тогда из темноты между стволами, ровно и спокойно, будто называли номер на перекличке, кто-то сказал:

— Шиш.

Шиш не обернулся. Он стоял и смотрел перед собой, и лицо у него было такое, будто он узнал голос, которого не слышал двадцать лет.

— Шиш, — повторил голос. — Ты назвал меня братом.

И лес вокруг них сделал шаг.

Глава вторая. Печать и номер

«Печать не украшает бумагу. Она держит человека.»

Из книги имён, запись без даты

Заречье открылось на второй день, и открылось не сразу: сначала был холм, потом река, потом дым. Город лежал в низине, длинный, серый, с заводскими трубами в четыре стороны, и над ним стоял дым, оранжевый от заката, и этот цвет был единственным тёплым, что Абалим видел за шесть лет.

Он остановился и сел на камень. Сто двадцать стояли за ним и смотрели вниз, и в том, как они стояли — неровно, без равнения, с винтовками, взятыми кто как, — уже не было ничего от роты. Рота кончилась где-то там, в стекле, вместе с пятьюдесятью четырьмя; то, что вышло на берег, было не строем, а толпой, у которой ещё осталась привычка строиться.

— Это оно? — спросил Абалим.

— Оно, — сказал Шиш. — Заречье.

Абалим смотрел долго, и чем дольше смотрел, тем яснее становилось, что видит он не то, чего ждал. Он ждал город мёртвый, как всё, что лежало за рекой: серые дома, пустые окна, тишину. А внизу жили. Дым шёл из труб, у пристани стояли машины, в окнах горел свет, и по улице, вдоль реки, шли двое — просто шли, не оглядываясь, и один из них, судя по движению руки, рассказывал другому что-то смешное.

— Почему оно живое?

— Что? — переспросил Шиш, и в голосе его была та осторожность, с которой человек переспрашивает, когда не уверен, что расслышал.

— Оно живое. Смотри: дым, машины, свет в окнах. У нас не так.

Шиш присел рядом и долго молчал, глядя вниз.

— Я слышал, что здесь считают по книге, — сказал он наконец. — Но книга не одна.

— Что значит — не одна?

— У каждого двора своя. И если тебя нет в книге двора — ты... — Он подобрал слово, как подбирают с земли нужный камень. — Ты никто.

Абалим поднялся и отряхнул колени.

— Хорошо. Тогда так: в город идём по двое, интервал сто шагов, оружие не показывать. И ещё — никому не называйтесь.

— Почему?

— Потому что сначала надо понять, как здесь считают.

Он вошёл в город пешком, вдвоём с Малхом, налегке. Ворота никто не охранял. Это была проездная арка, выложенная силикатным кирпичом, и в ней не было ни поста, ни будки — только старый шлагбаум, поднятый и привязанный проволокой к столбу, да на столбе же — жестяная табличка с выцветшей надписью «Заречье, дворов — 41».

Абалим постоял, слушая. Город шумел ровно и буднично: где-то гремело ведро, где-то переговаривались женщины, за стеной играло радио, и во всём этом не было ни тревоги, ни настороженности, будто война осталась за рекой и не имела к Заречью никакого отношения.

— Смотри, — сказал он.

Малх посмотрел и показал: «нет караула».

— Вот именно.

Они прошли по улице. Дома были жилые: на подоконниках стояли цветы в обрезанных бутылках, на верёвках висело бельё, из подъездов пахло борщом и мокрым бетоном. И при этом на каждой двери была бумага.

Абалим остановился у первой. Небольшой лист, приклеенный клеем, с оттиском круглой печати, и в оттиске — столбцы, написанные от руки, ровным писарским почерком: «Двор 14. 1. Антонов И. П. — 1987 — есть. 2. Антонова М. С. — 1989 — есть. 3. Антонов С. И. — 2014 — есть. 4. … — пусто».

Абалим смотрел на четвёртую строку. Номер стоял, а имя не было вписано: вместо него — пустое место, и бумага в этом месте была чуть темнее, будто имя стёрли и с тех пор туда часто попадала пыль.

— Понял? — спросил он.

Малх смотрел на лист, потом показал: «кто-то есть?»

— Кто-то есть. Но его не вписали. И он здесь четвёртый.

Они прошли ещё сто метров. На углу стоял стол — высокий, крашеный, с ящиком, — и за столом сидел человек в очках. Перед ним стояла очередь, и в очереди никто не разговаривал: стояли молча, как стоят у врача, где всякий разговор кажется неуместным. Абалим встал в хвост и стал смотреть.

Очередь шла медленно: человек в очках спрашивал имя, смотрел в книгу, ставил оттиск в бумагу — и отпускал, и на каждого у него уходило около минуты.

Когда до Абалима осталось двое, он увидел, как всё происходит.

Женщина сказала:

— Антонова Мария Сергеевна.

Человек в очках нашёл её в книге, провёл пальцем по строке, кивнул и взял печать. Печать была тяжёлая, медная, с деревянной ручкой, отполированной ладонью до блеска. Он подышал на неё, приложил к бумаге, и Абалиму показалось, что в воздухе стало плотнее — ровно на одно слово, как будто в комнате стало на одного человека больше. Это длилось мгновение, не больше; но он стоял в трёх шагах и видел, как у женщины на секунду подломились колени, а потом выпрямились, и как она вышла из очереди, и как шла — чуть тяжелее, чем стояла.

— Следующий.

Абалим шагнул и назвался.

Человек в очках поднял глаза от листа и посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, назвавшегося чужим именем.

— Как?

— Абалим.

— Фамилия?

— Нет.

— Двор?

— Нет.

Человек в очках отложил печать, и в его движениях появилась та осторожность, с которой люди кладут на место вещь, которая может понадобиться им для защиты.

— Тогда я не могу вас вписать, — сказал он. — В книге нет двора, в который вас можно вписать. И нет строки, в которую можно вписать имя. — Он помолчал. — И, честно говоря, я не уверен, что у вас есть имя.

— Есть, — сказал Абалим. — Я его только что назвал.

— Вы назвали слово. — Человек в очках смотрел на него без злобы и без страха, с той усталой покорностью, которую Абалим видел в роте у людей, которые давно перестали выбирать. — Слово можно назвать. Имя — нельзя. Имя вписывают.

Он взял печать и показал ею, как показывают инструментом, а не оружием:

— Пока человек здесь, он есть. Пока он в книге — он считается. Кто не в книге — того нет, и он об этом узнаёт не сразу. — Он опустил печать. — Идите. Не задерживайте очередь.

Абалим отошёл в сторону, и очередь за его спиной не сказала ни слова, только сдвинулась плотнее, будто он оставил после себя пустое место, которое надо было немедленно занять.

— Спасибо, — сказал он.

Человек в очках не поднял головы.

Абалим обернулся. В тридцати шагах стоял человек — немолодой, в плаще, с папкой под рукой, — и он не прятался: стоял открыто, как стоит человек, которому нечего скрывать и некуда спешить.

Человек подошёл. У него было худое лицо, давно не бритое, и глаза человека, привыкшего читать при плохом свете.

— Гурьев, — сказал он. — Я вас слушал. Вы назвались, и вас не вписали. Это здесь редкость.

— Почему?

— Потому что люди боятся. — Гурьев посмотрел туда, где стояла очередь. — Они боятся, что их вычеркнут. А вы не боитесь, и это значит, что вам нечего терять. Люди с пустой строкой приходят ко мне сами. Обычно — через неделю. Вы пришли через минуту.

Он привёл их в контору — полуподвал, стол, шкаф с папками, лампа на кронштейне, — и запер дверь на крючок. Пахло здесь бумажной пылью, клеем и остывшим чаем.

Абалим сел. Гурьев опустился на стул напротив и поставил папку на колени, как ставят вещь, которую не собираются открывать.

— Сколько их у вас? — спросил Абалим.

— Кого?

— Пустых строк.

Гурьев долго молчал, и в этой паузе было слышно, как за стеной, в соседнем полуподвале, кто-то перекладывает ящики.

— Триста сорок одна, — сказал он наконец. — Я восемь лет веду эту книгу. И восемь лет вижу, как в ней появляются пустые строки. Сначала одна в месяц. Потом одна в неделю. Теперь — три за ночь. — Он положил ладонь на папку. — И я знаю, что происходит с теми, кто в пустой строке. Они не умирают. Они уходят за реку и становятся тем, что стоит в строю.

Абалим смотрел на него и чувствовал, как в нём поднимается то холодное собранное внимание, с которым он когда-то считал шаги до строя.

— Вы знаете про строй?

— Я знаю, что за рекой что-то есть. Все знают. — Гурьев помолчал. — Но я думал, что это кладбище. А вы говорите — строй.

— Двадцать четыре тысячи, — сказал Абалим. — Они стоят и не двигаются. У них нет имён, нет мест, нет строк. Их спишут завтра в двадцать один ноль-ноль.

Гурьев молчал долго, и в лице у него что-то менялось — медленно, как меняется вода, когда под ней начинает бить ключ.

— Вы пришли ко мне, потому что услышали про книгу, — сказал он. — И вы думаете, что я могу их вписать. Не можете вы — может книга. Так?

— Так.

— Это не так работает. — Гурьев открыл папку и достал книгу. Это была большая тетрадь в коленкоре, в полторы ладони толщиной, и она была исписана вся, до последнего угла, и на сгибах бумага уже начала лохматиться. — Я восемь лет вписываю людей в книгу. И все восемь лет знаю, что книга важнее человека. Потому что человек умирает, а строка остаётся. А теперь я хочу проверить, что будет, если наоборот.

— Что наоборот?

— Если человека впишут не в книгу, а в память. — Гурьев закрыл книгу. — Здесь три счёта, и они не сходятся. У вас, за рекой, считают строкой. В городе считают двором. У ведомства — печать. Это три разных счёта, и пока они не сойдутся, ни один из них не закроется.

— И что тогда?

— Тогда, — сказал Гурьев, — книга не закроется никогда.

***

В переулок они вышли в полночь. Он лежал между двумя длинными сараями, где пахло мазутом и мокрой корой, и в конце его стояли люди.

Абалим шёл и считал: триста сорок один. Они стояли так же, как те, за рекой: плечом к плечу, ровно, без всякого строя, и не двигались. На них были рабочие куртки, плащи, домашние халаты, и у каждого были открыты глаза.

Абалим подошёл к крайнему. Это был мужчина лет сорока, в рабочей куртке, с чистыми руками, и руки у него были сложены так, как складывают их люди, привыкшие ждать. Глаза открыты, зрачки узкие, как у кошки на солнце, и они медленно расширялись и сужались, будто человек смотрел не наружу, а внутрь.

— Антон, — сказал Гурьев из-за спины. — Это Антонов. Из четырнадцатого двора. Его строка пустая с апреля.

Абалим подошёл и встал рядом, и вблизи увидел, что лицо у человека не пустое, а именно забытое, как забытая комната, в которой всё осталось на местах, но никто не помнит, чья она.

— Я Абалим. Меня зовут Первым. — Он говорил ровно, как говорят с человеком, которого нельзя напугать, потому что пугать уже нечем. — Вы жили в четырнадцатом дворе. У вас была жена Мария Сергеевна и сын Сергей. Вы работали на трубе, во втором цехе. И вы вставали в пять, потому что боялись опоздать.

Человек смотрел на него и молчал, и молчание это было не пустым, а полным, как молчание человека, который слышит вопрос, но не помнит, что на него отвечают.

— Вы вставали в пять, — повторил Абалим. — И пили чай стоя, потому что не любили сидеть. И у вас была привычка: перед выходом проверять, выключен ли свет. Вы её не любили, но не могли иначе.

И тогда человек моргнул. Это было первое движение за всё время, и от него лицо стало другим: в нём появилось что-то, чего не бывает у вещей.

— Свет, — сказал он. — Я не выключил свет.

Он сел. Он сел прямо на землю, как садятся люди, у которых отказали ноги, — и заплакал, и плакал беззвучно, только плечи ходили, и это было хуже всякого воя.

К утру они вписали двадцать шесть. Абалим вышел из переулка на рассвете. Город просыпался: гремели вёдра, где-то завели машину, и над трубами стоял пар, и пар этот был розовый в первых лучах.

Он сел на крыльцо и стал считать. Двадцать шесть за ночь. Триста сорок один осталось. Сутки — если считать сутками то, что ему сказали. Он посчитал ещё раз, потому что число не сходилось с ужасом: двадцать шесть было слишком много для одной ночи и слишком мало для города, в котором каждую ночь прибавлялось по три пустые строки.

— Так не пойдёт, — сказал он.

Шиш сел рядом.

— Пойдёт, — сказал он. — Только медленно.

— У нас нет медленно.

— Тогда надо считать не по одному. — Шиш смотрел на улицу, где уже открывали ставни. — У нас за рекой была рота. Здесь — дворы. А двор — это десять-двадцать человек, которые знают друг друга в лицо и по имени. В книге у них одна страница, и на странице — все. Назови двор, и он вернётся двором.

— Двор не назовёшь, — сказал Абалим. — Двор — это люди.

— Вот и назови их двором. — Шиш повернулся к нему. — Строй их не держит, потому что у них нет общего места. Дай им общее место — они вспомнят друг друга. И тогда их можно будет считать не по одному, а по десять.

Он вернулся в контору к вечеру и сел над картой. Гурьев сидел напротив и чинил перо, и это занятие, судя по всему, было у него способом думать.

— Двор — это десять-двадцать человек, — сказал Абалим. — Они знают друг друга в лицо и по имени. В книге у них одна страница, и на странице — все.

— Тогда всё сходится, — сказал Гурьев. — Строй, двадцать четыре тысячи, — их нельзя назвать по одному. Но их можно разбить на дворы.

— Сколько дворов выйдет из трёхсот сорока одного?

— Тридцать четыре. — Гурьев даже не посчитал, он это знал. — Если по десять. И один останется неполным.

Он вышел в переулок к ночи. Триста сорок один стояли на месте, и было слышно, как в темноте кто-то из них дышит — тяжело, с присвистом, — и от этого дыхания переулок казался живым, как барак.

Он шёл и считал, и за ним шли Шиш и Малх, и они отводили людей в стороны, и это было тяжелее, чем идти по стеклу: люди не сопротивлялись, но и не помогали, и приходилось переставлять их, как переставляют мебель.

К утру в переулке стояло тридцать четыре двора, и в последнем было одиннадцать человек. Абалим сел и посмотрел: тридцать четыре кучи по десять, — и каждая стояла отдельно, и между ними оставалось по два шага пустого места.

— А теперь, — сказал он, — назовите друг друга.

Он начал с крайнего двора. Он стоял перед ними и говорил то, что говорил всегда: где они стояли, что было слева, что справа, кого они помнили, — и в какой-то момент человек в рабочей куртке повернул голову. Потом второй. Потом третий. И через минуту все десять стояли в кругу и смотрели друг на друга, и один из них сказал:

— Ты?..

— Я, — сказал второй, и сказал это так, будто не верил сам себе. — Ты же с третьего подъезда.

— С третьего.

— А я думал, ты уехал.

— Не уехал.

Абалим отвернулся. Он стоял и смотрел в стену переулка, и у него дрожали руки, и он не сразу понял, что это оттого, что он слишком крепко держался за ящик.

Абалим сидел на ящике и смотрел на то, как люди, которые двадцать минут назад стояли плечом к плечу и молчали, теперь спорят, кто жил на какой улице, — и как один из них смеётся, коротко и хрипло, будто вспомнил что-то, чего не должно было помнить.

***

Крисп пришёл в контору утром, и с ним пришли двое, и оба остались у двери, и по тому, как они стояли, было видно, что они умеют стоять.

— Вы ушли раньше, чем я успел закончить, — сказал Крисп. — У вас были сутки. Вы опоздали на целые сутки — и, как видите, ничего не произошло.

— Почему?

— Потому что счёт не может закрыться без того, кто вышел. — Крисп сказал это ровно, как человек, читающий вслух документ. — Вы — единица, которая не сходится. Пока вы не сойдётесь, книгу не закроют. И пока её не закроют, никто не умрёт и никто не исчезнет. Вы держите их всех — просто тем, что вас нет в строке.

Абалим смотрел на него и думал о том, что этот человек только что сказал ему самое страшное, что можно сказать командиру: твои люди живы не потому, что ты их вывел, а потому, что ты сам не сдался.

— И что вы предлагаете?

Крисп помолчал.

— Ничего. Я пришёл посмотреть. — Он обвёл контору глазами, и взгляд его остановился на книге Гурьева. — Я двадцать лет считаю. И я впервые вижу человека, который считает в другую сторону.

— Зачем вам это?

— Затем, что мне жаль. — Крисп поднялся, опираясь на трость. — И потому что я знаю, чем это кончится. У вас сутки. — Он поднял палец. — Не потому, что я так хочу. Потому что так считает книга. Завтра, двадцать один ноль-ноль.

— А если мы не успеем?

— Не знаю, — сказал Крисп. — Но я знаю, что тогда не будет никого, кто мог бы открыть книгу снова.

Он ушёл, и в конторе долго пахло после него — не табаком и не одеколоном, а чем-то сухим, бумажным, как в архиве, где давно не открывали окон.

Абалим вышел на улицу. Шиш ждал его у конторы, и вид у него был такой, будто он всю ночь считал и не досчитал.

— В три часа, — сказал Абалим. — Малх, ты, полтора десятка гранат и полуторка. Гурьев даст машину.

— Куда?

— На север. К заставе.

— Зачем?

Абалим достал из-за пазухи лист — то самое предписание, с пустой подписью, которое он носил с собой с самого плато.

— Затем, что кто-то должен подписать, — сказал он. — И я хочу знать, кто.

Машину вывел из гаража сам Гурьев, потому что шофёр отказался: он стоял у ворот и смотрел, как они грузятся, и лицо у него было такое, будто он прощается не с ними, а с собой.

Варвара вышла проводить их до ворот, и с ней была Нина. Девочка держала под мышкой свёрток и смотрела на машину без всякого любопытства, как смотрят на вещь, назначение которой уже понятно.

— Что она говорит? — спросил Абалим.

— Ничего не говорит, — сказала Варвара. — Она рисует.

Нина достала лист и показала ему. На листе была дорога, и поперёк дороги — чёрточка, и над чёрточкой — маленький круг с точкой.

— Это застава? — спросил он.

Она кивнула.

— А это кто? — Он показал на круг.

Она не ответила. Она прижалась к Варваре и больше не поднимала глаз, и Абалим уехал с этим кругом в голове, и круг этот был похож на печать.

Они ехали всю ночь. Дорога шла лесом, и в свете фар было видно, как на обочинах стоят люди: они стояли и смотрели на машину, и не было понятно, живые это или те, кого не вписали, — и Абалим отвернулся и стал смотреть на лес, потому что смотреть на обочину было нельзя: от этого начинало казаться, что весь мир стоит и ждёт, когда его посчитают.

bannerbanner