
Полная версия:
ШТРАФНИКИ НЕБА
Абалим шёл первым, и слева и справа от него стояли люди — тёплые, с открытыми глазами, — и они не поворачивали голов. От них пахло шинельным сукном и чем-то ещё, слабым, как запах остывшего чая; когда Абалим проходил вплотную, ему казалось, что кто-то из них сейчас вздохнёт, и он ловил себя на том, что ждёт этого вздоха и в то же время боится его.
Один раз он не выдержал и посмотрел в лицо. Лицо было обыкновенное, мужское, давно не бритое, с седой щетиной у угла рта; глаза были открыты, и в них стоял ровный свет, а зрачки были не круглые, а узкие, как у кошки на солнце, и они медленно, без всякой причины, расширялись и сужались, будто человек этот смотрел не наружу, а внутрь себя.
— Не смотри, — сказал Шиш за спиной. — Они это чувствуют.
— Что чувствуют?
— Что их читают. — Шиш говорил тихо, ровно, как говорят вещи, которые проверили на себе. — Они тогда начинают думать, что их помнят. А им нельзя думать, что их помнят: они от этого шевелятся.
Через полчаса они вышли на перекрёсток. Это было место, где сходились четыре прохода; в центре стоял столб — серый, каменный, в два роста, — и на нём ничего не было написано: ни номера, ни буквы, ни метки, только выбоины, оставленные временем и чьими-то ногтями.
Абалим остановился и поднял руку.
— Стой.
Все встали.
— Асена.
Девушка вышла вперёд. Ей было семнадцать; она была худая, с коротко остриженными волосами и лицом, на котором не было ничего детского, и глаза у неё были устроены так, что смотреть в них долго было неприятно — не потому, что они были злые, а потому, что они были слишком внимательные.
— Что видишь?
Асена смотрела долго, и Абалим слышал, как она дышит — ровно, как человек, который считает.
— Теней нет, — сказала она.
— Совсем?
— Совсем. — Она помолчала. — Но здесь что-то есть.
— Что?
Асена показала на столб.
— Оно в нём.
Абалим подошёл. Камень был гладкий и холодный, и от него пахло железом — не так, как пахнет ветер на плато, а сильнее, гуще, будто рядом стояла батарея. Он положил на камень ладонь и почувствовал, как камень ответил: не толчком, не теплом, а тем едва заметным движением, с каким отвечает на прикосновение живая кожа, когда под ней что-то шевельнулось.
— Здесь кто-нибудь есть? — спросил Абалим.
Молчание было такое, что в нём стало слышно, как где-то далеко, за рядами, шуршит песок под ветром.
— Я знаю, что есть, — сказал он. — Выходи.
И столб ответил.
— Я не выхожу, — сказал голос. — Я стою.
Абалим отступил на шаг. Голос был ровный и спокойный, и он шёл не из столба и не от людей: он был вокруг, как свет, и внутри, как собственное дыхание.
— Кто ты?
— Я счёт, — сказал голос.
Абалим смотрел на столб, и столб был просто камнем, и в камне не было ничего, кроме трещин и времени.
— У счёта нет голоса.
— У твоего — есть. Ты сам его дал.
Абалим молчал, и в этом молчании он вдруг с ужасающей ясностью понял, что стоит не перед камнем, а перед тем, что этот камень означал все три года его жизни здесь.
— Три года назад, — сказал голос. — На переправе. Ты сказал: «их на небо пустят».
— Это сказал сержант.
— Это сказали вы все. И я услышал.
Абалим повернулся к своим.
— Отходим.
— Первый...
— Отходим! — крикнул он, и крик его ушёл в проход и вернулся оттуда глухим, будто из колодца.
И проход закрылся.
Не стена, не люди: просто ряды сдвинулись, как сдвигаются створки, и в трёх шагах за спиной уже стояли плечом к плечу, и стояли так плотно, что между ними не прошло бы и ладони. Абалим остановился и почувствовал, как у него холодеет затылок, — не от страха, а от той точности, с которой это было сделано: их не толкали, не хватали, их просто перестали считать проходом.
— Асена.
— Вижу.
— Что?
— Они идут, — сказала она. — Все. Со всех сторон.
Абалим поднял руку.
— Стоять! Никому не двигаться!
Они стояли в круге в шесть шагов, семь человек, и ряды сжимались медленно, ровно, как сжимается кольцо воды, когда в неё опускают палец. И вместе с этим сжатием шёл звук: тихий, множественный, будто по камню волокли мешки; и в этом звуке Абалим разобрал шорох сукна о сукно и ещё что-то — влажное, тягучее, как будто рядом переминались и не могли переступить.
— Что делать? — спросил Пеший, и голос у него сел.
Абалим смотрел на столб, и в голове у него было пусто и ясно одновременно, как бывает в те секунды, когда человек понимает, что от его следующего слова зависит не только его жизнь.
— Ты сказал, что ты счёт.
— Сказал.
— Тогда считай, — сказал Абалим. — Считай нас.
Молчание.
— Считаю.
— И что?
Голос помолчал, и в этой паузе сжатие остановилось.
— Не сходится.
Абалим поднял голову.
— Почему?
— Потому что вас семеро. А в книге — шесть.
Молчание стало таким, что в нём стало слышно, как далеко, за рядами, ветер пересыпает каменную крупу.
— Кто шестой?
И тогда Абалим понял. Он обернулся и посчитал: Шиш, Малх, Пеший, Носитель, Варвара, он сам. Шесть. А седьмой стоял в шаге позади, и у него было лицо Кости.
— Костя.
— Я.
— Тебя нет.
— Есть, — сказал Костя, и сказал спокойно, без вызова, как говорят о погоде. — Ты меня назвал. И я пришёл.
Абалим смотрел на него и видел то, что должен был увидеть раньше: лицо правильное, глаза правильные — и ни одного шрама.
— У тебя не было шрамов.
— Не было.
— У всех были.
— У меня не было, — сказал Костя и шагнул вперёд. — И это не потому, что я не человек. А потому, что я не воевал.
Ряды остановились. Абалим почувствовал это кожей: воздух перестал давить.
— Ты его остановил.
— Я его не останавливал. Он сам остановился.
— Почему?
Костя посмотрел на столб.
— Потому что он не знает, что с тобой делать.
Абалим обернулся к столбу.
— Это правда?
Молчание.
— Правда.
— Почему?
— Потому что у тебя нет строки. И я не могу тебя посчитать. А других могу.
Абалим посмотрел на своих, и в их лицах он увидел то, чего боялся больше сжатия: надежду. Надежда в людях, которых двадцать лет считали вещами, была страшнее любого оружия, потому что её нельзя было ни отменить, ни отложить.
— Значит, я могу вывести их?
Молчание.
— Можешь.
— Как?
Голос помолчал долго, и в этой долготе было что-то похожее на работу — будто кто-то перебирал варианты и не находил ни одного хорошего.
— Дай им имена, — сказал он. — Свои. Пока у них имена — их считают. А как только ты назовёшь их своими — они выйдут.
Абалим стоял и смотрел на камень, и камень молчал, и в этом молчании не было ни насмешки, ни подвоха, а было то, что бывает в приговоре, написанном слишком аккуратно.
— Тогда я назову.
Он повернулся к своим.
— Шиш. Как тебя зовут?
Шиш молчал.
— Шиш — это кличка. Как тебя зовут по-настоящему?
Шиш смотрел на него, и на лице у него было выражение человека, которого просят вспомнить дорогу, а он помнит только повороты.
— Не помню.
— А место?
Шиш помолчал.
— Помню поле. И реку.
Абалим кивнул.
— Хорошо. Тогда слушай.
Он взял его за плечо, и плечо было жёсткое, как доска.
— Ты стоишь у реки. Слева — поле. Справа — лес. И ты не один.
И Шиш сделал шаг.
Так он назвал шестерых. Он говорил каждому: где он стоял, что было слева, что справа, кого он помнил, — и каждый делал шаг, и после этого ряда расступались, и в расступах становилось видно, что за ними стоят ещё и ещё, и конца этому не было. Асена шла следом и запоминала, потому что запоминать она умела лучше, чем говорить; Малх держал за руку Варвару, и та шла, не оглядываясь, как ходят люди, которые всю жизнь таскали на себе чужое и привыкли не оборачиваться; Носитель, огромный и молчаливый, замыкал, и его шинель казалась в проходе стеной.
А когда остался последний, Абалим остановился.
— Костя.
— Я.
Абалим смотрел на него.
— Тебя я не могу назвать.
— Почему?
— Потому что тебя нет. И если я тебя назову, я дам тебе имя, которое не твоё. Тогда ты станешь тем, чем я тебя назову.
Костя молчал.
— И что тогда?
— Тогда ты станешь им.
Костя стоял и смотрел на него без страха; было в его лице что-то более взрослое, чем страх.
— Я и так уже тот.
— Кто?
— Тот, кем меня назвали, — сказал Костя. — Три года назад. И я не хочу быть им дальше.
Абалим молчал, и в этом молчании он впервые за всё время почувствовал, что перед ним не призрак и не подделка, а человек, которому больно так же, как было больно ему самому, — и, может быть, сильнее.
— Хорошо. Тогда я не буду тебя называть.
Он взял его за руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Туда, где тебя можно поставить, — сказал Абалим и посмотрел на столб. — И где нас не посчитают.
Из строя они вышли к полудню. Проходы расступались медленно, по три-четыре шага, и каждый раз приходилось ждать, и в этом ожидании было больше страха, чем в самом сжатии: стоять и ждать, пока тебе соизволят дать дорогу, — к этому человека не готовят ни на какой войне. Шли молча; только один раз Носитель сказал в спину Абалиму: «Первый, они смотрят», — и Абалим ответил, не оборачиваясь: «Пусть смотрят».
А когда вышли на открытое плато, Шиш сел на землю.
— Всё, — сказал он. — Не могу.
Абалим сел рядом. Пеший, Носитель, Варвара и Малх легли на камни, и камень был тёплый, как всегда бывает после долгой ночи, а Костя стоял, и в его стоянии было что-то от того строя, из которого они только что вышли.
— Сколько мы там были? — спросил Пеший.
— С ночи.
— А прошли сколько?
Абалим посмотрел назад. Строй стоял в двухстах шагах — ровный, спокойный, — и в нём был виден проход.
— Двести шагов.
Молчание.
— Первый, — сказал Пеший. — Это двадцать четыре тысячи на двести шагов. Это...
— Я знаю.
Он лёг на спину и посмотрел в небо, где не было ни облака, ни солнца, только ровная серая муть, одинаковая во все стороны.
— У нас сутки, — сказал он. — И шесть человек, у которых теперь есть места. Это много.
— Что?
— Это много. За ночь — шесть.
Пеший сел.
— Ты хочешь за сутки вынуть двадцать четыре тысячи?
— Нет.
— А что?
Абалим поднял голову.
— Я хочу сломать счёт.
***
В лагерь они вернулись к вечеру, и их уже ждали. У ворот стояли трое: майор с узким лицом, сержант с прыщом на щеке и человек в штатском — молодой, худой, с длинными пальцами, с тростью в руке. Трость была не для ходьбы: он держал её легко, как держат вещь, которая нужна не ногам, а рукам.
— Тринадцать — ноль один?
— Я.
— Меня зовут Крисп. — Он не подал руки. — Я представляю ведомство, которое ведёт учёт.
— Ведомство? — сказал Абалим. — У вас есть ведомство?
— У нас есть служба. Это то же, только старше.
Он прошёл в штаб и сел, и сел так, как садятся люди, которым не впервые приходится объяснять очевидное людям, которые этого не поймут.
— Вы вывели шестерых.
— Вывели.
— Из двадцати четырёх тысяч.
— Из двадцати четырёх.
Крисп помолчал.
— Это не имеет значения.
— Для вас.
— Для счёта. — Крисп посмотрел на него, и в его глазах не было ни злобы, ни интереса, а была та ровная пустота, которая бывает у человека, привыкшего смотреть на людей как на строки. — Счёт не замечает шестерых. Счёт замечает, когда не сходится сумма.
Он положил на стол папку, и папка была тонкая, но тяжёлая на вид, как бывают тяжёлыми вещи, в которых мало бумаги и много последствий.
— И что там?
— Предписание. В связи с нарушениями срок сокращается.
Молчание, и в этом молчании стало слышно, как за перегородкой кто-то перестал писать.
— На сколько?
Крисп посмотрел на него.
— Срок был — семнадцатое октября. Теперь — завтра, двадцать один ноль-ноль.
Абалим сидел неподвижно, и в голове у него сначала не было ничего, а потом появилась одна мысль, простая и холодная: он всё ещё думал, что у него есть время.
— У нас сутки.
— Сутки.
— И вы мне это говорите...
— Чтобы вы не делали глупостей, — сказал Крисп и закрыл папку. — Вы уже сделали одну. Второй я не советую.
Он поднялся, опираясь на трость, и у двери обернулся, и в его лице было не торжество, а та усталая брезгливость, с какой человек сметает со стола сор.
— И ещё. Вы ходили в строй. — Он помолчал. — Там от вас осталось. Не в переносном смысле: там теперь стоит человек, у которого ваше лицо. Я видел его сегодня утром, когда шёл к вам. Он стоял в ряду, и он был в вашей шинели.
Абалим смотрел на него и чувствовал, как в горле становится сухо.
— Вы врёте.
— Я не вру, — сказал Крисп. — Я считаю. Врать — это другая работа.
Он вышел. Абалим остался стоять в штабе, и за перегородкой снова заскрипело перо.
Шиш нашёл его во дворе, когда темнело, — а темнело здесь не так, как в других местах: небо просто становилось плотнее и из серого делалось свинцовым, без заката и без теней.
— Сколько? — спросил Шиш.
— Сутки.
Шиш молчал.
— Тогда надо решать, — сказал он.
— Что решать?
— Уходить или нет.
Абалим посмотрел на него.
— Уходить?
— За плато, — сказал Шиш. — Через мёртвую воду.
Они сели на камни у стены, и Шиш стал рассказывать так, как рассказывают люди, которые долго держали это в себе и наконец получили право выговорить.
— За плато — мёртвая вода. Дальше — переправа, там мост. За мостом — уже не наши. Там город, Заречье. Там считают по-другому.
— Откуда знаешь?
— Слушал. Пять лет слушал.
Абалим смотрел в темноту.
— И кто за нами пойдёт? — спросил он. — Не застава. Застава — это бумага. Кто пойдёт по следу, если мы уйдём из строя?
Шиш долго молчал, и в том, как он молчал, было больше правды, чем в любом ответе.
— Серые, — сказал он наконец. — Те, что без тени. Их пришлют троих, может, пятерых, и они пойдут медленно, потому что им некуда спешить.
— А если мы оторвёмся?
— Тогда придут не они. — Шиш посмотрел в сторону переправы. — Придут стаи. Те, кто днём на двух ногах, а ночью на четырёх, и те, кто не выносит света и пьёт кровь, потому что другого топлива у него нет. Они служат не Управлению. Они служат тому, кто даёт им участок.
— И много их?
— Столько, сколько нужно, чтобы взять одного перебежчика, — сказал Шиш.
Абалим обернулся на него.
— Перебежчика?
Шиш не ответил. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице не было ни страха, ни расчёта — только та ровная пустота, которая остаётся у человека, когда он давно решил то, о чём другие ещё не догадываются.
— Двести шестьдесят, — сказал Абалим. — Через мёртвую воду, ночью, под заставой. Это невозможно.
Шиш помолчал.
— Да, — сказал он. — Но если остаться — невозможно тем более.
Абалим встал.
— Собирай людей.
Их было двести шестьдесят. Они стояли в бараке плотно, плечом к плечу, и смотрели на него, и в этом взгляде двухсот шестидесяти было то, чего Абалим боялся больше стройного молчания: безразличие, в котором уже не осталось места ни надежде, ни страху.
И это была не рота в обычном смысле, а две породы, сшитые вместе. Ангелы стояли плотнее и держали спину ровно — не из гордости, а потому, что чехол с крыльями не давал согнуться; в темноте за их плечами угадывались горбы парусины, и у левой лопатки на каждом чехле висела свинцовая пломба с номером. Люди стояли рядом и выглядели обыкновенно: лица, руки, шинели, — и только по тому, как они молчали, было видно, что объяснять друг другу им нечего.
Здесь не было ни одного, кто попал сюда по ошибке. В искупительный строй брали за такое, за что из Сил Света изгоняют навсегда: за измену, за оставленный пост, за слово, сказанное врагу, за кровь, которую нельзя было не пролить. Изгнание было приговором, и его не оспаривали. Строй был выбором: вместо того чтобы уйти в темноту, эти попросили, чтобы их поставили туда, где нужнее всего, — и им разрешили, с тем холодным расчётом, с каким разрешают людям умирать за других. Крылья им за это не вернули и не отняли: их просто сложили и запечатали, чтобы ангел оставался ангелом, но не мог улететь.
Потому штрафную роту и ставили на самые тяжёлые участки. Её не берегли: бросали туда, где не хватало своих, где линия держалась на честном слове, где считали не потери, а сколько ещё продержится. Шёл шестой год войны, которую в сводках называли Армагеддоном, и все понимали, что скоро будет последняя ставка — та, после которой считать будет нечего и некому. Вслух об этом не говорили; но сроки сокращали, списки переписывали торопливо, и с севера каждый день приходили машины с толом.
Он поднялся на нары.
— Слушать. Завтра в двадцать один ноль-ноль нас выведут на плато и спишут. Это не смерть. Хуже. После этого вас не будет — ни для кого, ни для себя. И у нас есть одна ночь.
Молчание. Кто-то спросил из глубины:
— А что мы можем?
Абалим смотрел туда, в темноту, где не было видно лиц.
— Уйти.
— Куда?
— За плато. Через воду. К переправе.
— Это сорок вёрст, — сказал кто-то.
— Сорок.
— По мёртвой воде.
— По ней.
Тишина.
— И сколько дойдёт? — спросили из глубины.
Абалим помолчал.
— Не знаю. Может, половина.
— А остальные?
— Останутся здесь.
Молчание было долгим, и в нём слышно было, как на крыше стучит начинающийся дождь. Потом кто-то сказал:
— Я не пойду.
— Почему?
— Потому что мне некуда.
И второй сказал:
— И мне.
И третий.
Абалим стоял на нарах и смотрел на них, и в нём не было ни злобы, ни презрения — только то тяжёлое понимание, которое приходит, когда видишь, что человек выбирает не смерть, а привычное.
— Хорошо, — сказал он. — Кто не пойдёт — остаётся. Никто никого не судит. Но я прошу об одном.
— О чём?
— Если вы останетесь — назовите тех, кто уйдёт. Затем, что пока вас называют, вас не спишут. А вы назовите нас. И мы назовём вас.
В барак вошёл Крисп. Он стоял в дверях, и в руке у него была трость, и по тому, как он её держал, было видно, что он собирается сказать то, что говорит не часто.
— Это не поможет, — сказал он.
Абалим повернулся.
— Что вам нужно?
— Сказать вам одну вещь. А потом я уйду, и вы будете делать что хотите.
Он прошёл вперёд и остановился перед нарами, и в его лице было что-то, чего Абалим не ожидал увидеть у человека из ведомства: усталость, похожая на стыд.
— Счёт не держится на именах. Он держится на том, кто их произносит. Вы можете назвать друг друга. Это ничего не изменит. Потому что назовёт вас всё равно счёт.
— Тогда зачем вы здесь?
Крисп помолчал.
— Затем, что мне жаль.
Абалим смотрел на него.
— Жаль?
— Жаль, — сказал Крисп. — Я двадцать лет считаю. И мне впервые жаль.
Он повернулся к двери.
— У вас одна ночь. Я не буду мешать.
И вышел. Абалим спрыгнул с нар.
— Шиш. Ты веришь ему?
Шиш помолчал.
— Нет.
— И я нет. — Абалим посмотрел на дверь. — Но он сказал правду про одно.
— Про что?
— Про то, что назовёт нас счёт. Значит, надо, чтобы назвал кто-то другой.
***
Ночь началась с дождя. Он пришёл с мёртвой воды — тяжёлый, беззвучный, — и стучал по железным крышам ровно, как метроном, и от этого стука в голове само собой начинало считать.
Штрафные выходили из барака по одному. Их было сто семьдесят четыре. Восемьдесят шесть остались: они сидели на нарах и смотрели в стену, и никто из уходящих не сказал им ни слова, потому что всякое слово было бы или упрёком, или прощанием, а ни того ни другого они не могли себе позволить.
Абалим стоял у ворот и считал.
— Сто семьдесят четыре.
— А остальные?
— Остались.
Шиш помолчал.
— Мы их бросили.
— Нет, — сказал Абалим. — Мы их оставили. Разница в том, что они сами выбрали.
И тут он увидел девочку.
Нина стояла у стены ворот, босая, в чужой шинели, подрезанной у подола, и держала под мышкой свёрток с углём и бумагой, как держат самое дорогое, что можно унести. Варвара Ильинична была рядом и держала её за плечо, и по лицу Варвары было видно, что она уже пробовала её отговорить и уже проиграла.
— Варвара.
— Не отдаёт, — сказала Варвара просто. — Я ей сказала: там вода. Она сказала: знаю.
Абалим присел перед девочкой.
— Тебя могут не пустить. Тебя могут посчитать лишней.
Нина посмотрела на него и ничего не сказала — только покачала головой, коротко и твёрдо, как качают головой, когда решение принято давно.
— Хорошо, — сказал он. — Только держись за Варвару. И если я скажу стоять — стоишь.
Она кивнула.
Потом достала из свёртка лист и показала ему: на листе были нарисованы ровные палочки, много палочек, а под ними — серая полоса, и в этой полосе — маленькие человечки, стоящие в ряд.
— Это вода? — спросил Абалим.
Она кивнула и показала пальцем вниз, на человечков в полосе.
— Там люди, — сказал он.
Она кивнула ещё раз и посмотрела на него так, как смотрят, когда хотят убедиться, что взрослый понял и не станет делать вид, что не понял.
Через ворота они вышли в два часа. Караул не помешал: сержант с прыщом на щеке стоял у стены и смотрел, как они проходят, и когда Абалим поравнялся с ним, сказал тихо:
— Первый. Не по мосту иди.
Абалим остановился.
— А как?
— В трёх верстах ниже — брод. — Сержант смотрел в сторону. — Там вода по грудь. И заставы нет.
— Почему ты мне это говоришь?
Сержант помолчал.
— Мне сорок два. Я здесь восьмой год. И я тоже стою в книге.
Они шли всю ночь. Дождь кончился к трём, и стало холодно — не по-осеннему, а как бывает в горах, когда воздух становится стеклянным и каждый вдох режет горло. Абалим шёл впереди и считал шаги: тысяча, две, три. Между тысячами он считал своих — сто семьдесят четыре в голове, сто семьдесят четыре в хвосте, и это совпадение держало его крепче любого приказа. К четырём в хвосте осталось сто семьдесят. Он не стал спрашивать, кто отстал.
Мёртвая вода началась к утру. Она лежала в котловине — плоская, серая, без блеска, — и от неё не шёл пар, хотя воздух над берегом был холодный.
Абалим остановился на берегу.
— Стой! Всем стоять!
Колонна встала, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко капает вода — ровно, по одной капле, с большими промежутками.
— Асена. Смотри.
Асена смотрела долго.
— Там нет теней, — сказала она. — Совсем. И под водой тоже.
Абалим присел и опустил руку в воду. Вода была тёплая — не тёплая даже, а как парное молоко, — и он вынул руку и посмотрел на неё. На ладони ничего не было: ни слизи, ни песка, ни запаха.
— Сколько до брода?
Шиш посмотрел по карте, которую держал в голове, потому что бумажной у него не было.
— Версты две.
— А до воды?
— Мы уже у воды.
Они пошли по берегу, и через полчаса Абалим увидел, что это не вода.
Это было стекло. Оно лежало в котловине — ровное, серое, — и там, где по нему шёл ветер, оно чуть светлело, как светлеет лёд перед закатом.
Абалим остановился и присел. Он коснулся поверхности. Стекло было тёплое и вязкое: палец вошёл на полсантиметра, и вмятину затянуло.
— Оно незастывшее, — сказал он.
— Что? — Шиш присел рядом.
— Оно не застыло.
Он вынул палец. На пальце осталась плёнка — тонкая, серая, — и она сползла, как сползает кожа после ожога.
— Первый, — сказал Пеший. — Ты видишь?
Абалим поднял голову. По стеклу шли трещины — тонкие, в волос, — они расползались от его ноги кругами, как от брошенного камня, и в этих кругах что-то было.
Абалим наклонился.
В толще стекла, под поверхностью, стояли люди. Много. Они стояли плечом к плечу, в шинелях, с винтовками у ноги, — и они были видны так, как видны вещи в мутной воде.
Абалим отступил, и от этого движения стекло под его подошвой тихо чмокнуло, как мокрая глина, и в глубине, у самой поверхности, чьё-то лицо повернулось к нему — медленно, без усилия, как поворачивается лицо спящего, когда рядом говорят.
— Шиш. Сколько их?
Шиш смотрел.
— Как в строю, — сказал он. — Сколько на плато — столько и здесь.
Абалим поднял глаза.
— То есть...
— То есть этот строй — не весь.
Они стояли на берегу незастывшего стекла, и под ними, в толще, стояли люди. Абалим сел на камень и почувствовал, как от камня идёт тепло, будто и он был частью этого места.
— Ладно, — сказал он. — Значит, так. Брод здесь.
— Какой брод? — спросил Пеший. — Тут стекло.
— Брод под стеклом. Там вода.
Молчание.
— Ты хочешь...
— Я хочу пройти, — сказал Абалим и встал. — Правила такие: идём по одному, дистанция десять шагов, не останавливаться. Если кто-то остановился — тянуть за руку назад. И не смотреть под ноги.

