
Полная версия:
ШТРАФНИКИ НЕБА

ШТРАФНИКИ НЕБА
Штрафная рота. Армагеддон.
Пролог. Скованные крылья
«И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон.»
Откровение, глава шестнадцатая
Плато называлось Сухой Дождь, и в этом названии не было ни вымысла, ни чьей-то злой шутки: оно осталось от прежних карт — тех, что печатали до войны, на плотной бумаге, с коричневой штриховкой рельефа и аккуратными синими ниточками рек. Рек на плато не было семнадцать лет, синие ниточки давно стали ложью, но карты ещё висели кое у кого в штабах, и по ним иногда считали расстояния, потому что других не было. Дождь, впрочем, приходил. Облака поднимались от мёртвого моря — тяжёлые, сизые, с той стороны, где за перевалом лежала вода, в которой ничего не живёт, — и через полчаса над котловиной начинало стучать по железным крышам, будто кто-то бросал в них горстями гальки. Он шёл долго, ровно, без грома, уходил в трещины базальта, и в трещинах после него оставалась серая крупа, похожая на толчёное стекло: соль, пыль и то, что приносил с собой ветер.
Ветер был здесь главной силой, и к нему привыкали так же, как к отсутствию солнца. Он шёл с востока, ровно, без порывов, и в нём всегда было железо — не запах даже, а привкус, будто лизнул батарейку. Люди, прожившие на плато год, переставали его замечать; люди, прожившие три, узнавали по нему погоду, время суток и то, что будет к вечеру, — как узнают по шагам в коридоре, кто идёт. Абалим прожил здесь три года и по ветру знал не только погоду, но и то, чего ждать от дня: если ветер суше обычного — быть бумаге, если отдаёт гарью — быть проверке, а если стихает совсем и воздух становится плотным, как перед грозой, — значит, где-то далеко, за краем плато, снова считают.
Слово это здесь произносили редко и всегда без нажима, потому что нажим в нём был страшнее любого содержания. «Считают» означало не арифметику. Считали людей, считали потери, считали дни до срока — и всякий раз, когда к плато подходил этот ровный, безветренный час, в бараках начинали говорить тише, а спать ложились раньше.
Шёл шестой год войны, которую в сводках называли Армагеддоном, и все уже понимали, что скоро будет последняя ставка. Об этом не говорили вслух — за такие разговоры не расстреливали, но записывали, — однако по тому, как сокращали сроки, как торопливо переписывали списки и как часто стали приезжать люди из ведомства, было ясно: наверху тоже готовятся. Финальная битва была не слухом и не пророчеством; она была в накладных — в том, сколько подвезли тола, сколько заготовили бинтов и сколько досок заказали для гробов.
Лагерь стоял в котловине, вырубленной в камне ещё до войны: четыре длинных барака из чёрного базальта, крыши из листового железа, окна, затянутые промасленной бумагой. Бумага была старая, во многих местах прорванная, и через прорехи в барак входил свет — не солнечный, потому что солнца над плато почти не бывало, а тот ровный белесый безтеневой свет, которым здесь заменялось всё остальное. В таком свете у людей не было лиц, только черты, и труднее всего было понять, кто перед тобой — свой, чужой или то, что стоит между ними и не принадлежит никому.
В третьем бараке жили штрафные. Их было двести шестьдесят, и в роту собирали не худших, а тех, кому не было места ни в части, ни в лазарете, ни в тюрьме: сюда попадали за такое, за что из Сил Света изгоняют навсегда, — но изгнаны они не были. Они выбрали искупление. Были ангелы — их было больше половины, — и у каждого за спиной, стянутые ремнями, лежали сложенные крылья. Были люди: те, кто сделал то, за что человека вычёркивают из всех списков, и кто вместо этого пришёл в строй. Были вернувшиеся: те, кто вышел из-за черты и вернулся с пульсом, с теплом и без себя, с памятью обо всём, кроме того, зачем он вернулся. Были падшие, у которых не осталось ни приказа, ни места, ни строя и которые поэтому шли за любым, кто говорил уверенно. И были те, кто попал сюда по ошибке или по доносу, и их было меньше всех, потому что ошибки в этих списках случались редко.
Крылья у ангелов не обрезали. Их складывали за спину, как складывают парашют, — туго, слой к слою, — и закрывали чехлом из просмолённой парусины, а чехол стягивали двумя ремнями и запечатывали свинцовой пломбой с номером. В чехле крылья жили: в сырую погоду парусина набухала и от неё шёл тёплый кисловатый запах, будто под ней дышали; в сухую — из-под ремней доносился тихий треск, будто перекладывали сухие листы. Раз в месяц приходил человек из ведомства, снимал пломбу и велел развернуть, и крылья выходили из чехла тяжело, как выходит из воды намокший брезент, и в бараке сразу становилось тесно, будто принесли ещё одного человека. Потом их складывали снова, человек ставил новую пломбу, и номер на пломбе всегда совпадал с номером в венце. Сложенные крылья были не наказанием, а описью: их берегли, считали и держали закрытыми, потому что ангел с раскрытыми крыльями — это уже не штрафной, а тот, кем он был до приговора.
Крылья были не у всех: у людей их не было вовсе, и по спине сразу было видно, кто стоит перед тобой. В сводках это называли «признак принадлежности к звену», и на плато об этом не говорили, потому что говорить о них значило думать о них, а думать значило считать себя тем, кем тебя не считали.
И у каждого на левом предплечье, у самой кости, было вожжено кольцо — венец. Тонкий ободок серебристого металла, вросший в тело так плотно, что кожа вокруг натянулась и лоснилась, а в сырые ночи вокруг него появлялся красный ободок, как у ожога, который никогда не заживает до конца. Венец не снимался: его надевали раскалённым, и он входил в мясо, как входит в дерево гвоздь, и оставался там навсегда, и через него штрафной был привязан к своей роте, к своему номеру, к своему приговору. Номер выжигали на внутренней стороне венца, и номер этот заменял человеку имя — не потому, что имени не было, а потому, что имя, произнесённое вслух, здесь стоило дороже, чем жизнь.
Абалим лежал на нижних нарах у стены и не спал. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, где между листами железа была щель, и в эту щель была видна полоска неба — серая, ровная, без единой звезды. Ему было тридцать четыре; он был высок, сух, с длинным лицом и тяжёлыми руками, и в его лице было то, что появляется у людей, которые давно перестали ждать хорошего и научились этого не показывать. На левом предплечье у него было кольцо с номером тринадцать — ноль один; на спине — сложенные крылья под чехлом, стянутым двумя ремнями, и свинцовая пломба у левой лопатки. Он был здесь третий год и за три года ни разу не спросил, за что.
Три года назад его взяли в Пыльном котле, на переправе, вместе с сорока другими, и он до сих пор помнил, как их вели по мосту, как под мостом стояла вода и как один из конвоиров, молодой, с прыщом на щеке, сказал другому: «Этих на небо пустят, ага». Тогда это показалось ему шуткой. Потом он узнал, что это была не шутка, а именно то, что и было сказано, — но узнавать пришлось долго и по частям, и каждая часть стоила кому-нибудь жизни. Из сорока, что шли тогда по мосту, до лагеря дошли одиннадцать; из одиннадцати к третьему году осталось четверо, и Абалим не знал, куда делись остальные, потому что о тех, кто пропадал здесь, не говорили «погиб», а говорили «списан», и это слово было страшнее.
Рядом, через проход, лежал Малх. Малху было девятнадцать; он был тонок, светловолос, с длинной шеей и лицом, которое в другой жизни назвали бы красивым, — и он был немым. Не от рождения: голос у него отняли в первый же день, по приговору, и с тех пор он не произносил ни звука — ни стона, ни крика, ни шёпота. Он научился объясняться руками, глазами, наклоном головы; научился смеяться беззвучно, беззвучно же и плакать, и это было хуже всего — смотреть, как человек плачет, и не слышать ничего. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и его открытые глаза блестели в темноте, как две мокрые гальки.
— Спи, — сказал Абалим тихо, и Малх шевельнул пальцами: короткий отработанный знак — «не могу». — Считай, — сказал Абалим. — До тысячи. Потом снова.
Малх закрыл глаза, и они считали оба, каждый про себя, потому что это было единственное, что помогало: счёт держал в голове порядок, а порядок держал человека. Абалим научился этому в первый год и с тех пор считал всегда — шаги, доски, вдохи, людей в строю. Двести шестьдесят душ, сорок восемь верхних нар, двенадцать окон, смена караула через каждые три часа; всё это он знал наизусть, потому что все эти числа были единственным, что у него осталось, и потому что число, произнесённое про себя, не успевало сгнить.
Караул сменился в два. Абалим услышал это по звуку: как заскрипела дверь сторожки, как один человек сказал другому «холодно», как второй ответил «на тебе, а мне ещё стоять», и как хлопнул ворот. Он знал по именам всех, кто стоял в карауле, хотя ни с кем из них не разговаривал, и знал, что в третью смену всегда ставят того, кто засыпает на посту, потому что ему не доверяют ничего, кроме собственного страха. Он не спал не потому, что не мог, а потому, что ждал; ждать он начал неделю назад, в среду, когда к ним в барак пришёл писарь.
Писарь был сухонький, в очках, с планшеткой, на которой была прикреплена бумага со столбцами, и ходил он вдоль нар, сверяя номера на венцах с номерами в столбцах, — медленно, как делают люди, которым платят за аккуратность, а не за скорость. На Абалиме он задержался, и карандаш его остановился над столбцом.
— Тринадцать — ноль один? — спросил он, и в голосе его не было ничего, кроме служебной ровности.
— Так точно.
Писарь посмотрел в планшетку, потом на венец, потом опять в планшетку, и в лице у него что-то сдвинулось — не испуг, а то замешательство, которое бывает у человека, обнаружившего, что мир устроен не совсем так, как написано в инструкции.
— Странно, — сказал он наконец, и сказал это не Абалиму, а себе.
— Что странно?
— Ничего. — Писарь перевернул лист и провёл карандашом по столбцу сверху вниз, и карандаш шёл ровно, без единой остановки, пока не дошёл до конца. — Ничего. Ошибка в разноске. Бывает.
Он ушёл, и его шаги ещё долго слышались в проходе между нарами, и Абалим лежал и смотрел в потолок, и в нём не было ни тревоги, ни любопытства, а было то ровное, тяжёлое ожидание, с каким человек слушает, как в соседней комнате переставляют мебель.
Через два дня он узнал, в чём была ошибка: в столбце против номера тринадцать — ноль один не стояло ничего. Ни пометки, ни срока, ни даты списания — пустая строка, ровная, как выбеленное место на старой стене.
Об этом ему сказал Шиш. Шиш был игва — из тех, кого приставляют к людям, чтобы слушать, и он делал это так давно, что уже не мог иначе: он слушал даже тогда, когда его никто не просил, и запоминал даже то, что ему не говорили. У него было узкое лицо, быстрые глаза и привычка держать руки на виду, будто он всё время помнил, что их могут связать.
— Пустая строка — это не ошибка, — сказал он, когда они стояли у стены на перекур, и сказал тихо, глядя не на Абалима, а на проволоку. — Ошибку за два дня нашли бы. Пустую строку оставляют нарочно.
— Зачем?
— Затем, что того, у кого пустая строка, нельзя списать по бумаге. — Шиш сплюнул и растёр плевок носком. — Его можно только вычеркнуть. А вычеркнуть — это уже не бумага. Это решение.
Абалим посмотрел на него и не стал спрашивать, откуда он это знает, потому что у игвы на такой вопрос всегда один ответ, и ответ этот — чужая жизнь.
***
Ужин выдавали в пять, и это был единственный час, когда двести шестьдесят человек видели друг друга целиком, а не по частям: в очереди, в свете двух ламп, под низким потолком столовой, где пахло варёной крупой, кислой капустой и мокрой шинелью. Кормили дважды в день, и оба раза одинаково: похлёбка из крупы с чем-то жирным, хлеб весом в восемьсот граммов на десять человек и чай, который заваривали так, что он был похож на ржавую воду. Никто не жаловался. Жаловаться было некому, а недовольство здесь считали так же, как чехлы: по описи.
Абалим стоял в очереди и смотрел на спины. Это было его привычкой — смотреть на спины, потому что спина говорит больше, чем лицо: лицо человек ещё может держать, а спину держать не умеет. По спинам он видел, кто сколько протянет: у кого плечи подняты и сведены — тот скоро сломается; у кого лопатки ходят ровно, как поршни, — тот будет жить; а у кого между лопатками залегло что-то вроде вмятины, будто там вынули кость и не поставили обратно, — тот уже не здесь, тот только ходит.
Малх стоял впереди и держал две миски, и когда очередь двигалась, он двигался вместе с ней, и его длинная шея была видна над чужими головами, как стебель. Кто-то толкнул его локтем, и он не обернулся, только чуть подвинулся, и Абалим увидел, как он сделал это — без обиды, без страха, аккуратно, как переставляют вещь, которую могут разбить.
Нина стояла у раздачи. Ей было девять лет, и она была немая, и никто не знал, откуда она взялась в лагере, потому что детей сюда не привозили. Она разливала чай из большого бака и делала это так, будто всю жизнь только этим и занималась: черпак, стук о край, ровная струя, следующий. На ней была чужая шинель, подрезанная у подола и подпоясанная верёвкой, и в кармане у неё лежал уголёк — маленький, обёрнутый в тряпку, чтобы не пачкал.
Абалим знал про уголёк, потому что видел однажды, как она рисовала: на стене столовой, низко, у самого пола, где не сразу заметишь, — палочки, шесть штук, и над ними круг с точкой внутри. Он тогда не понял, что это, и не спросил. Через четыре дня палочек стало пять, а круг с точкой остался, и Абалим понял, что одна из палочек — та, что стояла крайней, — была Пешим, и что Пешего в тот день отправили на работы за проволоку и он не вернулся.
Рисунки Нины никто не трогал. Их не стирали, не закрашивали и не мыли, хотя стены в столовой мыли каждую неделю, — и Абалим только на третьем году догадался, что их не трогают не из жалости, а из осторожности: в лагере, где всё было посчитано, никто не хотел оказаться тем, кто стёр счёт.
— Первый. — Шиш подошёл сзади, и его голос был тише обычного. — Тебя хочет видеть Асена.
Асена жила в дальнем конце барака, за печкой, и у неё была своя привилегия, о которой никто не спорил: она писала. Не для начальства — для роты. Она вела книгу, в которую вписывали имена тех, кого привозили, и тех, кого списывали, и тех, кого хоронили, и тех, кого не хоронили вовсе; книга была толстая, в коленкоровом переплёте, и переплёт этот она чинила сама, аккуратно, нитками и клеем из костного варева.
Абалим пришёл, и она подняла на него глаза, и в этих глазах было то, чего он не любил больше всего: жалость, но не к нему, а ко всем сразу, ровная, как свет.
— Скажи мне своё имя, — сказала она.
— Ты знаешь.
— Я знаю номер. — Она положила ладонь на книгу. — Здесь, в книге, у тебя нет имени. Я записала тебя как «первый», потому что так тебя зовут, но это не имя. Имя — это то, что останется, когда тебя не будет. А «первый» останется только до следующего первого.
Абалим молчал. Он стоял и смотрел, как она переворачивает страницы, и в книге были столбцы, и в столбцах — имена, написанные разными руками: аккуратными, косыми, крупными, бисерными. Одни были зачёркнуты. Другие обведены. Третьи стояли между строк, будто их вписали потом, наспех, чужой рукой.
— Абалим, — сказал он.
Она записала, и перо шло медленно, и он смотрел, как на бумаге появляется его имя, и в нём поднималось странное, нехорошее чувство, будто его сейчас взвешивают.
— Теперь ты в книге, — сказала Асена. — Это не спасение. Но это уже не пустая строка.
Он вышел от неё и остановился в проходе, и в проходе было темно, и в темноте кто-то стоял, прислонившись к нарам, и дышал ровно и тяжело, как дышат во сне. Абалим прошёл мимо, и человек не пошевелился, и только когда Абалим был уже у двери, он услышал за спиной тихий, вязкий звук — будто в темноте кто-то медленно пережёвывает что-то сухое.
За проволокой стояли они.
Их было двадцать четыре тысячи, и это число Абалим знал точно, потому что его называли в сводках, а сводки он запоминал так же, как номера: без усилия, навсегда. Они стояли ровными рядами на выжженном плато, в серых шинелях, с серыми лицами, и не двигались, и не разговаривали, и не спали — по крайней мере, никто ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них спал.
Их называли серыми. Слово было короткое и точное: в них не было цвета, как не бывает цвета у вещи, которую слишком долго держали на свету. Их считали, но они не считались: в списках против них ничего не стояло, потому что против них нечего было ставить. Они не были ни пленными, ни своими, ни чужими. Они просто стояли — и от этого ровного стояния у людей, глядевших на них через проволоку, начинало тянуть в затылке, как тянет перед грозой.
— Сколько их? — спросил однажды Малх, и Абалим, уже привыкший к беззвучной речи, ответил вслух:
— Двадцать четыре тысячи.
Малх показал: а нас.
— Двести шестьдесят.
Малх подумал и показал ещё: а зачем.
Абалим не ответил. Он смотрел на ровные ряды и думал о том, что эти двадцать четыре тысячи стоят здесь не в наряде и не в ожидании, а в очереди, и что очередь эта стоит не за хлебом, а за счётом.
Ночью, когда ветер стихал, из-за плато приходил звук. Он был слабый и ровный, как шорох, и если долго слушать, в нём начинали различаться отдельные части: будто кто-то очень далеко пересчитывает что-то мелкое и сухое, перекладывая с места на место. Никто не знал, что это. Одни говорили — вода в мёртвом море; другие — ветер в трещинах; третьи молчали и спали лицом к стене. Но однажды ночью Абалим услышал, как этот звук на секунду сбился — и в наступившей тишине кто-то за проволокой сказал одно слово. Он не разобрал какое. Он разобрал только, что сказано было его голосом.
***
За пять суток до срока Абалим собрал своих. Их было шестеро: Малх, Шиш, Пеший, Носитель, Варвара и Костя — да, Костя, живой, с лицом, стоявший у стены, и никто, кроме Абалима, этому не удивился.
— У нас пять суток, — сказал Абалим.
— До чего? — спросил Пеший, и в голосе его была не насмешка, а настоящая неосведомлённость.
— Ты не знаешь?
— Не знаю.
Абалим обвёл их глазами и увидел, что не знает никто — или знает и не считает нужным помнить.
— Семнадцатого октября нас выведут на плато и спишут.
Пеший пожал плечами.
— Ну и что?
— Как «ну и что»?
— А что? Списывают всех. Мы это знали.
— Знали?
— Знали, — сказал Шиш. — С первого дня.
Абалим сел на нары и посмотрел на них, на шестерых, и понял, что они не боятся, и это было страшнее всего, что он слышал за три года.
— Вы понимаете, что вас не будет?
— Понимаем, — сказал Шиш.
— И?
— И ничего. Так у всех.
Абалим встал, подошёл к окну и посмотрел на плато, где за серой мглой стоял строй.
— А если я скажу, что можно иначе?
Тишина, и в этой тишине было слышно, как Варвара перекладывает бумаги — привычно, машинально, как человек, который в любом разговоре держит руки при деле.
— Как? — спросил Пеший.
Абалим повернулся.
— Сломать счёт.
Он показал на окно.
— Их двадцать четыре тысячи. Они стоят и ждут. И они не считаются, потому что у них нет имён. А мы считаемся, и нас двести шестьдесят. Если мы назовём их, их станет двадцать четыре тысячи двести шестьдесят. А если назовут нас — нас не станет.
Шиш смотрел на него.
— Ты хочешь их…
— Я хочу их назвать.
— Это невозможно, — сказал Пеший. — Это двадцать четыре тысячи.
— Я знаю. Поэтому мы начнём с одного.
Только когда все вышли, Абалим заметил, что у двери на полу лежит обрывок бумаги. Он поднял его. Уголь был мягкий, и линии были проведены быстро, но твёрдо: шесть маленьких палочек — они, шестеро, — и перед ними одна, отдельная, и от неё к палочкам шли нитки. А над всем этим стояло одно слово, написанное крупно, косо, как пишут дети: «свет».
Он обернулся. В проёме двери стояла Нина, босая, в чужой шинели, и смотрела не на него, а на бумагу у него в руках.
— Это будет сегодня? — спросил он.
Она кивнула один раз.
Они вышли в ночь, шестеро, и Абалим повёл их туда, где кончались последние следы людей на камне.
— Вот, — сказал он. — Первый.
Перед ними стоял человек с открытыми глазами, и лицо у него было обыкновенное, каких тысячи: ни злого, ни доброго, ни запоминающегося.
— Меня звали Абалим, — сказал Абалим. — Теперь меня зовут Первым. А тебя как?
Человек молчал, и молчание его было не пустым, а полным, как молчание человека, который слышит вопрос, но не знает, что на него отвечают. Затем он открыл рот, и изо рта у него посыпалась серая крупа — та самая, что оставалась в трещинах после дождя, — и вместе с крупой вышел звук, короткий и сухой, будто ссыпали песок.
Абалим не отступил. Он положил ладонь ему на плечо, и плечо было тёплое, живое, с той мягкостью, которая бывает под шинелью у человека, долго стоящего на ветру.
— Тогда я дам тебе место, — сказал он. — Ты стоишь на плато. Там сухо. Ветер с железом. И там ты не один.
И он сделал шаг.
Один шаг из строя. Все шестеро отступили, и Пеший отступил дальше всех.
Человек стоял — уже не в ряду, а перед ним, — и у него было лицо, и лицо это было не такое, как минуту назад: в нём появилось что-то, чего не бывает у вещей.
— Как тебя зовут? — спросил Абалим.
Человек посмотрел на него.
— Не помню, — сказал он. — Но я помню, что стоял.
Абалим кивнул.
— Это уже немало.
Они повернулись, чтобы идти обратно, и тогда Абалим увидел, что весь строй сделал шаг. Не один человек, не ряд — весь строй, двадцать четыре тысячи, разом, как одна челюсть, и от этого шага по плато прошёл короткий, глухой звук.
А за спиной у них зажёгся свет.
Он был не белый и не жёлтый, а серый, ровный, без источника, и он шёл не от прожектора и не от вышки, а из самой земли, из-под ног, и в этом свете было видно, что у первого названного нет тени.
— Абалим, — сказал Шиш очень тихо, и голос у него не дрожал, а был хуже дрожи. — Посчитай нас.
Абалим посчитал. Их было шесть — он, Малх, Шиш, Пеший, Носитель и Костя, — и седьмым стоял тот, кого он только что назвал.
И тогда вдалеке, за плато, за перевалом, в мёртвом море, что-то ответило — длинно, ровно, будто пересчитали и там, — и голос этот был не чужой.
Глава первая. Переправа
«Считать можно только то, что стоит на месте. Всё остальное — бежит.»
Из ротной книги, запись без номера
Свет пришёл с неба в двадцать три сорок, и в первые две-три секунды он не был похож ни на прожектор, ни на фару: ровный, белый, без тени, он опускался медленно, как опускается в воду масло, и казалось, будто это не свет, а что-то плотное и тёплое, что сейчас ляжет на плечи и останется там навсегда.
Абалим поднял голову. Над плато висела «птица» — маленькая, с четырьмя винтами, — и под ней на тросах шёл фонарь, а вокруг фонаря воздух дрожал так, как дрожит он над раскалённым железом.
— Ложись! — крикнул Шиш, и в его голосе была та быстрота, которая появляется у человека, когда он узнаёт опасность раньше, чем успевает её назвать.
Абалим не лёг. Он стоял и смотрел, как свет доходит до земли, и в этом свете становилось видно то, что до него было не видно.
Строй не кончался. Ряды уходили в темноту, и там, где свет доходил до них, было видно, что ряды не прямые: они гнулись, как гнётся под ветром трава, и в них были проходы, коридоры, перекрёстки. Двадцать четыре тысячи стояли не шеренгой, а улицами — ровными, плечом к плечу, — и между улицами оставались проходы в три шага, и в этих проходах тоже стояли.
— Это не строй, — сказал Шиш, и голос у него был тихий, будто он боялся, что его услышат не люди.
— Вижу.
— Это...
— Это лагерь, — сказал Абалим. — Они стоят так, что внутри можно ходить.
Свет погас. «Птица» ушла на запад, и стало темно, как было, и только в глазах ещё стояли белые пятна, мешавшие смотреть.
— Шиш.
— Что?
— Мы можем пройти внутрь?
Шиш помолчал, и в темноте было слышно, как он переступил с ноги на ногу.
— Зачем?
— Затем, что там люди. И их можно назвать.
— Двадцать четыре тысячи.
— Двадцать четыре тысячи.
Шиш долго молчал, и Абалим уже знал, что он скажет: Шиш всегда сначала считал, а потом соглашался, и это было одной из причин, по которой его стоило держать рядом.
— У нас сутки, — сказал Шиш. — И двести шестьдесят в роте, из которых половина не верит, что мы что-то можем.
— Знаю.
Шиш вздохнул так, будто снимал с плеч мешок.
— Тогда пойдём.
В проход они вошли на рассвете. Он был шириной в три шага и тянулся вперёд, теряясь между рядами; его не прокладывали, он просто был, как бывает в лесу тропа, протоптанная не человеком, а временем. Тот, кого Абалим вывел ночью, остался у края строя: идти ему было некуда, и Абалим велел ему стоять и ждать, и он стоял — уже не в ряду, но ещё и не вместе с ними, — и в его лице было то, что бывает у человека, которому дали место, но не дали дороги.

