ПОЛКА ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПОЗДАЛ

— Печка — это не мебель, — говорил он. — Это животное. Её кормить надо.

Нина иногда думала, что он говорит про себя.

Термос у него был старый, зелёный, с отбитой крышкой, и он приносил его каждый день: заливал кипятком в семь, до растопки, и ставил на подоконник остывать до «нормального». Пил не спеша, маленькими глотками и всегда стоя, глядя в окно.

— Садитесь, — говорила Нина.

— Я стоя.

— Почему?

— Так быстрее.

Нина так и не поняла, что быстрее. Чай он пил без сахара и без ничего; однажды она предложила ему печенье, он взял одно, поблагодарил и не съел, а положил в карман, и она потом видела, как он кормит им Барсика.

В то утро он сказал:

— Дымит.

— С чего?

— С сырости. Дрова отсырели. Я говорил завхозу, что надо под навес.

— Говорили.

— Говорил.

Нина села за стол и стала разбирать почту: счета, счета, письмо из районной администрации, снова счета. Печь потихоньку набирала, и в зале становилось теплее на градус, потом на два, и вместе с теплом приходил запах — берёзовый, сладковатый, тот самый, который Нина потом находила на пальто уже к вечеру.

В тот день она задымила всерьёз.

Сначала ничего не было; потом в зале потянуло — не запахом, а именно дымом, — и через десять минут у стеллажа с краеведением стояло серое облако.

— Сан Саныч.

— Вижу.

Он подошёл к печи, открыл дверцу, закрыл, вышел во двор, вернулся.

— Тяги нет.

— И что?

— И всё. Надо ждать.

Он открыл форточку, потом вторую, потом входную дверь настежь, и в зал ворвался октябрь: холодный, мокрый, с запахом мокрой листвы и мокрой собаки. Пришли две женщины и остановились на пороге.

— У вас дым.

— Печку топим.

— А мы думали, пожар.

— Нет, — сказал Сан Саныч. — Пока нет.

Они посмеялись и ушли, но книги не взяли, и Нина потом подумала, что это первый раз за год, когда человек ушёл из библиотеки без книги.

Дым шёл часа полтора. Нина сидела в пальто, потому что с открытыми окнами стало холодно, разбирала формуляры и краем глаза смотрела на Сан Саныча, который ходил между печью и трубой, как ходят люди, у которых есть дело и которые знают, что дело не сделается само. К обеду тяга появилась, дым ушёл, Сан Саныч закрыл окна, вытер подоконники и сказал:

— Всё.

— Всё?

— Всё. До следующего раза.

Он сел на табурет и долго молчал, и Нина не спрашивала, о чём.

— Сан Саныч, а вы в школе сколько лет?

Он замолчал, потом выпрямился и вытер руки о штанину.

— Тридцать четыре. Русский и литература. Пятые — десятые.

Нина знала это — знала с тех пор, как ей самой было четырнадцать и он стоял у доски в клетчатом пиджаке, и все его боялись, потому что он требовал учить наизусть, а не «по смыслу». Она не сказала «вы у меня вели», и он тоже не сказал; так у них это и осталось — несказанным, но общим.

— А потом?

— А потом школу закрыли, — сказал он. — Оптимизировали. Дети в райцентр ездят, автобус два раза в день.

— Не припомню.

— Ты в городе была.

— Была.

Он подложил полено и постоял, глядя на огонь.

— Это весной было, в апреле. Собрали нас в учительской, пришёл человек из района, стал говорить: про эффективность, про то, что здание старое, про то, что детей мало.

— Мало?

— Девяносто четыре было. — Он усмехнулся. — Когда я начинал, было четыреста двадцать.

Нина отложила счёт.

— И что вы?

— А что я? Я задал вопрос. Я спросил: а куда они поедут.

Он помолчал.

— Он мне ответил: про автобус, про то, что это нормально, что в райцентре школа хорошая, что там и бассейн, и всё.

— И?

— И я сказал: а обратно?

— Что обратно?

— Обратно, говорю, они в шесть вечера приедут, а в шесть у нас уже темно. — Он покачал головой. — Он не понял.

Нина представила себе эту учительскую: столы, стулья, портрет, человек из района с папкой и Сан Саныч — тогда ещё не Сан Саныч, а Александр Александрович, — который спрашивает про темноту.

— И что потом?

— Потом был последний звонок. Настоящий, с колокольчиком; девочка из девятого несла его на плече, как положено. Все плакали.

— Вы?

— Я нет. — Он подумал. — Я потом.

Он топил печь уже пятый год.

Школу закрыли в апреле, а в сентябре он пришёл к Ольге Валерьевне и спросил, нет ли работы.

— Она удивилась, — рассказывал он. — Говорит: «Александр Александрович, вам же шестьдесят четыре». Я говорю: «Ну и что». Она говорит: «У нас только истопник».

— И вы согласились.

— Я согласился.

— Почему?

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который спрашивает очевидное.

— Потому что это рядом с домом.

Нина подумала, что за пять лет он ни разу об этом не жалел вслух, и что это, наверное, и есть ответ.

— А вы не скучаете? — спросила она.

— По чему?

— По школе.

Он долго молчал.

— Скучаю, — сказал он наконец. — По звонку.

— По звонку?

— По звонку. — Он усмехнулся. — Я тридцать четыре года жил по звонку: встал, пошёл, отзвенело — можно сесть, ещё отзвенело — можно домой. А теперь у меня звонка нет.

— И как?

— А как есть. — Он подложил полено. — Теперь у меня печка. Она тоже звенит, когда топится. Не то, конечно.

Нина улыбнулась.

— Сан Саныч, а что вы читали своим?

— Что положено. Программу.

— А сверх программы?

Он задумался.

— «Два капитана» всегда давал внеклассное. И «Дон Кихота» — но его никто не читал.

— И «Два капитана» читали?

— Читали. — Он посмотрел на неё. — У меня один мальчик даже наизусть выучил: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Я его за это на районную олимпиаду посылал.

Нина ничего не сказала.

— А ты? — спросил он. — Читала?

Она помолчала.

— Читала.

— Всю?

— Не всю.

Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал, и пошёл за следующей охапкой.

Она помнила один его урок.

Это был девятый класс, зима, и они проходили «Войну и мир». Класс не читал — как всегда, — и Александр Александрович это знал. Он не стал кричать: закрыл журнал и сказал:

— Закройте учебники. Сейчас будет диктант.

Класс застонал.

— Не диктант. Изложение. Я читаю вам страницу, вы пишете, что запомнили.

Он читал про ночь в Отрадном — про то, как Наташа стоит у окна и говорит, что ей хочется полететь. Читал медленно, с паузами, и в паузах было слышно, как в коридоре кто-то бежит. Потом сказал «всё», и они писали двадцать минут. Нина написала полстраницы и остановилась: она помнила не слова, а то, как он читал, — низко, ровно, будто он не читал, а рассказывал это кому-то одному.

Он потом собрал листки, не проверил ни одного и на следующем уроке сказал:

— Вот что вы запомнили. Значит, это и есть литература. Остальное — программа.

Нина тогда не поняла. Она поняла через двадцать лет, когда читала вслух матери и слышала, как её собственный голос делает те же паузы.

— Вы помните Отрадное? — спросила она.

Он поднял голову.

— Что?

— Ну, урок. Девятый класс. Вы читали про окно.

Он смотрел на неё долго.

— Ты была в девятом «б», — сказал он. — У тебя коса была.

— Была.

Он отвернулся к печи и стал поправлять задвижку, и Нина увидела, что у него дрожат руки — не от старости, а так.

— Я помню, — сказал он. — Я всегда помню. Это профессиональное.

К одиннадцати в зале стало жарко, и пришлось открыть форточку.

Пришли две девочки, взяли что-то про котиков и ушли; пришёл мужчина, долго искал «Онегина», нашёл, полистал и поставил обратно; пришла женщина и спросила, нет ли чего-нибудь «про здоровье, но не страшное», и Нина дала ей книгу про сон. Сан Саныч сидел на табурете у печи и молчал, и он умел молчать так, что это не было неловко: он молчал, как молчат люди, которым нечего доказывать.

После обеда пришёл мужчина лет сорока, в куртке и с сумкой, и спросил краеведческую литературу. Нина достала Рассадкина.

Мужчина взял книгу, раскрыл, посмотрел на форзац — и вдруг поднял глаза на Сан Саныча, который сидел у печи.

— Александр Александрович?

Сан Саныч обернулся.

— Здравствуйте.

— Вы меня не помните.

— Помню.

— Не помните.

— Лёшка Кузнецов, — сказал Сан Саныч. — Ты в девятом на «Трёх мушкетёров» сочинение писал, на две страницы, про дружбу.

Мужчина засмеялся.

— Точно. Я про дружбу написал, а вы сказали, что я про д'Артаньяна написал.

— А ты и написал про д'Артаньяна.

— Так он же главный.

— Он не главный. Главная там дружба. — Сан Саныч пожал плечами. — Но ты хорошо написал. Четвёрка с плюсом.

Мужчина стоял и смотрел на него.

— Я в райцентре живу, — сказал он. — Приехал к матери. Зашёл в библиотеку, потому что у неё книг нет. А вы теперь тут?

— Тут.

— А школа?

— Закрыли.

Мужчина помолчал.

— Жалко.

— Жалко, — согласился Сан Саныч.

Он подложил полено и добавил:

— Ты Рассадкина возьми. Он у нас один.

Мужчина взял книгу, оформился у Нины и ушёл, а на крыльце обернулся и ещё раз сказал: «Спасибо, Александр Александрович». Сан Саныч кивнул.

Когда он ушёл, Нина спросила:

— Вы всех помните?

— Не всех. — Он смотрел на печь. — Тех, кто писал хорошо. И тех, кто писал плохо. Остальных не помню.

— А почему?

— Потому что остальные писали одинаково.

— Бумагу подписала? — спросил он потом.

— Подписала.

— Теперь до января.

— А после января?

Нина посмотрела на стеллажи: восемнадцать тысяч томов, и она помнила примерно шестьсот из них — те, что держала в руках.

— После января — полка в фойе, — сказала она. — Может, угол дадут.

— Угол.

— Угол.

Сан Саныч покачал головой и сказал ту фразу, которую она потом вспоминала чаще, чем все остальные его слова:

— Фонд — это не книги. Это количество людей, которые ещё помнят, что они тут были.

— Красиво.

— Не красиво. Просто так и есть. Книги-то они что, — он кивнул на стеллажи, — они стоят, хоть сто лет простоят. А люди уходят, и вот тогда фонд кончается.

Нина промолчала.

— Вот ты, — сказал он. — Ты же уйдёшь.

— Я не уйду.

— Уйдёшь. Тебе тридцать семь.

— И что?

— А то. В тридцать семь ещё хочется.

Он сказал это без нажима, как говорят о погоде, и Нина вдруг почувствовала, что краснеет, — в тридцать семь лет, от одного старика на табурете.

Она спросила, чтобы перевести разговор:

— А вы что читаете?

— Сейчас?

— Сейчас.

Он подумал.

— Пушкина. Перечитываю.

— Всего?

— По кругу. — Он усмехнулся. — С утра до вечера не читаю, если ты об этом; глаза уже не те. Страниц двадцать в день, и то с перерывом.

— И что, не надоедает?

— Пушкина нельзя перечитать. — Он сказал это просто, без нажима, как человек говорит о том, в чём уверен. — Вот я тридцать четыре года его преподавал и каждый раз находил что-то, чего не видел.

— Например?

Он помолчал.

— «Мне грустно и легко; печаль моя светла». — Он посмотрел на неё. — Я её в шестом классе читал как «грустно». А теперь читаю как «легко».

Нина ничего не сказала.

— Это не программа, — добавил он. — Это возраст.

Потом он рассказал про жену.

Не сразу, а так: сидел, смотрел на огонь и сказал:

— У меня Зоя в школе физику вела.

— Я не знала.

— Ты и не могла знать, ты в выпускном была. — Он подложил полено. — Она умерла восемь лет назад. В июне.

Нина сказала:

— Извините.

— Ничего. — Он помолчал. — Я к тому, что она читала в кухне.

— В кухне?

— У нас кухня маленькая была, но светлая. Она садилась у окна, варила что-нибудь и читала, и всё время мне вслух, по полстраницы, пока не выкипит.

Нина улыбнулась.

— И что она читала?

— Всякое. — Он подумал. — «Мастера и Маргариту» читала, я тогда не понял. «Трёх товарищей» читала, Ремарка она любила. И всё время говорила: «Саш, ну ты послушай».

— А вы?

— А я слушал. — Он пожал плечами. — Я тогда думал, что я устал, что мне тетради проверять, что завтра шесть уроков. А слушал.

Он замолчал.

— Вот это и осталось, — сказал он наконец. — Не тетради, не уроки. А как она в кухне читает и говорит: «Саш, ну ты послушай».

Нина смотрела в сторону, потому что смотреть на него было неловко.

— Вы поэтому в библиотеку пошли? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — Может, поэтому.

В полдень позвонила Ольга Валерьевна.

Сан Саныч как раз подкладывал полено, и трубку взяла Нина.

— Нина, здравствуйте. У вас там тепло?

— Тепло.

— Хорошо. Мне нужно до пятницы отчёт по отоплению: показания, сколько дров израсходовано. Александр Александрович знает, он каждый год сдаёт.

Нина передала трубку. Сан Саныч слушал, мычал, потом сказал:

— Два куба.

Помолчал.

— Два. Я говорю — два.

Помолчал.

— Ольга Валерьевна, я не «примерно». Я два куба сжёг. — Он повысил голос ровно настолько, чтобы это было слышно, и не больше. — Я вам цифру назову, а вы её в отчёт поставьте.

Он слушал ещё минуту, потом сказал «хорошо», потом «до свидания» и отдал трубку.

— Что она?

— Просит, чтобы я написал «ориентировочно». — Он сел на табурет. — Я тридцать четыре года писал «ориентировочно» в характеристиках. А дрова — это не характеристика. Это дрова.

Нина засмеялась, и он посмотрел на неё и тоже усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Ты смейся, — сказал он. — Я теперь по бумагам истопник. Ноль пять ставки. Я в это не вникаю, мне за это платят четыре тысячи двести.

— Четыре двести?

— Четыре двести. — Он помолчал. — За тридцать четыре года работы я получал больше.

Нина не нашлась, что сказать.

— Ладно, — сказал он. — Зато рядом с домом.

Это была его формула на всё, и Нина потом замечала, что он произносит её в тех случаях, когда сказать больше нечего, и что она у него работает.

— А вы не пробовали? — спросила она потом, осторожно. — Ну, в райцентр. Там же школа.

— Пробовал. И мне сказали: «Александр Александрович, вы человек заслуженный, но у нас ставки нет». — Он сказал это ровно, без обиды. — Я даже не расстроился. Я тогда уже понял.

— Что поняли?

— Что меня тоже списали. В один год с фондом.

Нина посмотрела на него.

— Это вы так говорите.

— А как мне говорить? — Он пожал плечами. — Меня в шестьдесят четыре года вывели за штат, школу закрыли, фонд списывают — всё в один год, в одну бумагу. Я даже думаю, её один человек писал.

Он сказал это спокойно, почти весело, и Нина подумала, что так говорят люди, которые давно всё пережили и которым осталось только рассказать.

— Только меня не списали, — добавил он. — Меня в истопники перевели. Разница есть.

— Какая?

— А такая. — Он встал и открыл дверцу печи, и оттуда ударило теплом. — Списанное лежит. А я топлю.

Потом они вместе сели над списком.

Он читал медленно, водя пальцем, и иногда останавливался.

— Эту не трогай.

— Она не выдавалась пять лет.

— Она выдавалась. — Он поднял глаза. — Я сам её выдавал. Женщине, которая приходит с палочкой.

— В акте написано по-другому.

— В акте написано по-другому, потому что карточку потеряли. — Он передал ей список. — Ты проверь.

Нина проверила пять позиций и нашла три ошибки. Она потом думала, что если бы комиссия пришла не с рулеткой, а с Сан Санычем, список был бы короче на треть.

Про мать он спросил ближе к вечеру.

— Ты в райцентр ездила?

— Зачем?

— Ну, проведать.

— Некого проведывать.

Он замолчал.

— Извини.

— Ничего.

Он подложил полено и сказал, глядя на огонь:

— Я свою мать каждый месяц навещаю. Девяносто один. Она меня не узнаёт через раз.

— Не узнаёт?

— Через раз: сегодня узнает, завтра нет. — Он пожал плечами. — Я привык.

— И что вы делаете, когда не узнаёт?

— Разговариваю. — Он усмехнулся. — Представляюсь.

Нина посмотрела на него.

— И как?

— А нормально. Она говорит: «А, это вы». И всё. — Он помолчал. — Она мне один раз сказала: «Молодой человек, вы не могли бы принести мне чаю». Я принёс.

Вечером Нина осталась одна и пила чай у уже остывающей печки. Батарея щёлкала; за окном шёл мелкий дождь, тот, который не идёт, а висит.

Она вспомнила, как мать говорила: «Ты читай, читай, я всё равно слышу», — и как она читала каждый вечер, два года, до самого конца, пока не дошла до двести четырнадцатой страницы. Она тогда остановилась и сказала: «На сегодня хватит». Мать сказала: «Хорошо». Больше они не читали. Нина тогда думала, что это на завтра.

Она помнила тот вечер подробно.

Было уже темно, горела лампа на столе, и мать лежала высоко на подушках, потому что дышать лёжа она не могла. Книга была тяжёлая — Нина держала её на весу, чтобы матери было видно обложку, хотя матери обложка была не нужна. На двести четырнадцатой странице кончалась глава; Нина дочитала до точки и сказала:

— На сегодня хватит.

— Хорошо, — сказала мать.

И это «хорошо» было такое спокойное, что Нина не почувствовала ничего. Она закрыла книгу, поправила одеяло, выключила верхний свет и оставила ночник. Она вышла в кухню и выпила воды и подумала: завтра. Завтра мать уже не могла слушать; послезавтра — тоже. Потом приехала «скорая», потом были три дня, которых Нина почти не помнила, потом девятый день, потом сороковой, потом зима. Книга осталась на тумбочке, и никто её не убрал.

Нина увезла её в город, в коробке с документами, и двенадцать лет не открывала, потому что знала: там ровно двести четырнадцать страниц и один непрочитанный абзац, и от этого абзаца ничего не изменится. Она не открыла и сейчас.

Нина поставила чашку и стала мыть её в раковине за занавеской — долго, тщательно, с мылом; потом вытерла насухо, хотя чашка была старая и трещина всё равно бы осталась, и поставила на полку. Потом села обратно.

Печь уже не грела, а только отдавала — тем ровным, тихим теплом, которое держится в кирпиче часа два после того, как прогорело. Нина подумала, что за двенадцать лет она провела у этой печки, наверное, тысячу вечеров, и что за тысячу вечеров можно было прочитать много книг. Она не прочитала.

Мария Семёновна умерла в марте, и печь в ту зиму топила ещё она.

Нина пришла в библиотеку двенадцать лет назад, после института, на полставки, «пока не найду нормальную работу», и Мария Семёновна тогда сказала:

— Нормальной не будет. Будет эта.

Она была маленькая, сухая, с седым пучком и в вязаном жилете, и она знала фонд наизусть — не как список, а как людей. Могла сказать: «У нас есть Бондарев, но плохой, его никто не берёт», — и это была правда.

Она же научила Нину топить.

— Два полена, — говорила она. — Не три. Печка не любит жадных.

Нина тогда засмеялась и сказала, что это смешно.

— А ты запомни, — сказала Мария Семёновна. — Когда-нибудь расскажешь кому-нибудь, и он тоже засмеётся.

Она умерла в марте, в райцентре, в больнице. Нина ездила два раза, второй раз уже прощаться, и Мария Семёновна тогда сказала ей:

— Ты не библиотеку держи. Ты людей держи. Библиотека и без тебя простоит.

Это была та же мысль, что у Сан Саныча про фонд, только сказанная на семнадцать лет раньше и другими словами; Нина потом думала, что, значит, это не мысль, а просто то, что знают люди, которые здесь работают.

Печь в её последнюю зиму топили плохо — то дрова сырые, то завхоз забыл. В зале стояло плюс шестнадцать, читатели сидели в пальто, и одна женщина сказала: «У вас тут как в библиотеке». Все засмеялись, потому что это было смешно и потому что это было правдой.

Домой она шла в девятом часу.

Посёлок в это время уже гасил окна: горел магазин, горел фонарь у поворота, и в одном из домов, за палисадом с сухими георгинами, светилось окно — ровно одно, кухонное. Нина оста