ПОЛКА ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПОЗДАЛ

Он приходил каждый день, кроме воскресенья.

Приходил в половине пятого, иногда в пять, садился у окна, снимал куртку и вешал её на спинку стула — аккуратно, за воротник, чтобы не мялась, — доставал книгу и читал. Нина сначала думала, что он готовится к экзаменам, а потом посмотрела, что за книга: «Два капитана», Каверин, издание старое, с картой на форзаце, и карта была протёрта до белого в одном месте, там, где Северный морской путь. Она знала это издание — у неё в фонде было такое же, только хуже сохранившееся, и она его не выдавала, потому что страницы начинали сыпаться.

Он читал её четвёртую неделю и всё время с одной и той же страницы.

Нина заметила это случайно, когда проходила мимо с тележкой: закладка торчала на сороковой. Через два дня она снова прошла мимо — закладка на сороковой; через неделю — на сороковой. Она не спросила, потому что спрашивать читателя о книге — это как спрашивать человека о здоровье: можно, но только если он сам начнёт.

Он читал до закрытия.

Не до без четверти шесть, как остальные, которые вдруг спохватывались и начинали собираться, — он читал ровно до шести, до той минуты, когда Нина говорила «закрываемся», и тогда закрывал книгу, не споря, и уходил. И всегда закрывал на одной и той же странице. Нина проверяла не специально, а потому что проходила мимо, убирая журналы: закладка стояла на сороковой, и книга открывалась на сороковой легко, без сопротивления, потому что её там уже много раз открывали. Страница была затёрта — не порвана, не сложена, а просто затёрта, как затирается страница, к которой возвращаются.

Нина думала об этом больше, чем следовало. Она придумывала объяснения, и все они были плохие: что он читает медленно, что он перечитывает, что он не понимает, что он боится идти дальше, потому что дальше в книге начинается то, чего он не хочет. Последнее объяснение было единственным, в которое она верила, и она злилась на себя за то, что верит.

Она знала про него очень мало.

Знала, что его зовут Тимур, — из карточки, которую он заполнил наполовину и бросил в ящик для заявок. Карточка была стандартная: фамилия, имя, год рождения, адрес, телефон; он написал имя, фамилию начал и не закончил — «Тимур…» и дальше зачёркнуто, — а адрес и телефон не написал вовсе. Нина вынула карточку из ящика, потому что вынимала всегда, и положила в папку, в отдельный конверт, где лежали такие же недописанные.

Формуляр она ему не завела, потому что формуляр заводится на читателя, а читатель — это тот, кто берёт книги; он не брал. В конверте, куда она складывала такие карточки, лежало ещё семь: одна была заполнена женщиной, которая написала всё, кроме телефона, и потом три года ходила и брала книги, и Нина так и не спросила, почему она не дописала; одна — мужчиной, который написал фамилию и зачеркнул её, и вместо неё написал другую, и обе были неразборчивы; одна — девочкой, которая написала «Кристина» печатными буквами и нарисовала в углу кошку. Нина хранила их не потому, что они были нужны, — просто выбрасывать карточки с людьми было нельзя.

В середине сентября он не пришёл два дня подряд.

Нина поймала себя на том, что смотрит на дверь, и это было унизительно; она даже рассердилась: у неё библиотека закрывается, фонд списывают, а она думает про мальчика, который просто сидит у окна. На третий день он пришёл.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Он сел, достал книгу, открыл на сороковой. Нина ничего не сказала и даже не подняла головы, когда он вошёл, — сделала вид, что занята формулярами. Вечером, когда он уходил, она спросила:

— Ты где был?

Он остановился.

— Болел.

— Понятно.

— Уже прошло.

— Хорошо.

Он ушёл, а Нина посидела, глядя на закрытую дверь, и подумала, что «болел» — это, может быть, правда, а может быть, и нет, и что она всё равно ничего не может с этим сделать.

С Дашей он не разговаривал вовсе.

Даша работала через день, во вторую смену, и в её смены в библиотеке было шумно: телефон на штативе, кольцевая лампа, голос. Она снимала.

— Нина Аркадьевна, — сказала она как-то, — а можно я его сниму?

— Кого?

— Пацана. Он сидит как в кино: «Подросток приходит в библиотеку, потому что дома…» — она сделала рукой жест, означавший, что дальше зритель додумает сам. — Триста тысяч будет.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что он не декорация.

Даша пожала плечами и сняла вместо него полку с краеведением: «У нас тут есть книга про мамонта», — и это собрало восемь тысяч просмотров, и она расстроилась. Нина потом думала, что ответила грубо, но иначе ответить не могла: она видела, как снимают — подойдут, поставят свет, скажут «не обращай внимания», и человек сидит, и делает вид, что не замечает, и всё равно замечает каждую секунду. Он приходил сюда, чтобы его не замечали; это было единственное, что Нина про него точно знала.

В конце сентября было три дня дождя.

Дождь шёл стеной, как бывает в сентябре, когда лето уже кончилось, а осень ещё не началась; крыльцо намокло, ступени блестели, и в зале стало темно, и пришлось включить свет в три часа дня. В зале сидели двое: женщина с ребёнком у стеллажа с детским и он у окна. Женщина ушла в пять, ребёнок ушёл с ней, оставив на столе книжку с лошадью. В шесть Нина сказала:

— Закрываемся.

Он не пошевелился.

— Тимур.

Он поднял голову.

— У вас тут тепло, — сказал он.

Нина посмотрела на печь. Печь не топили с апреля.

— Это не печь, — сказала она. — Это батарея.

— Всё равно.

Он собрался, надел куртку, повесил рюкзак на одно плечо и вышел. Нина заперла дверь и постояла в тамбуре, слушая, как дождь бьёт по железному козырьку. Она подумала, что «тепло» — это не про батарею, и ещё подумала, что за двенадцать лет никто не говорил ей этого слова про библиотеку: говорили «уютно», «хорошо», «как в детстве», а «тепло» не говорил никто. Она запомнила и потом записала в тетрадь — не слово, а то, как он его сказал.

Он засыпал один раз.

Это было в начале октября, когда похолодало и Сан Саныч начал топить по-настоящему: в зале было жарко, печь гудела, и Тимур, который читал свою сороковую страницу, вдруг положил голову на руку. Нина заметила не сразу — она подняла глаза от формуляра и увидела, что он спит, по-настоящему, глубоко, как спят люди, которые не высыпаются. Она не стала будить: подошла, взяла его куртку со спинки стула и накрыла ему плечи. Куртка была тонкая, но всё-таки. Потом вернулась за стол и сидела тихо, даже не щёлкала мышкой, и телефон поставила на беззвучный.

Он проспал сорок минут. Проснулся, поднял голову, посмотрел на часы на стене и на неё — и ей показалось, что он испугался.

— Ничего, — сказала Нина. — До шести ещё есть время.

Он молчал.

— Куртку возьми, — сказала она. — Холодно.

Он взял куртку, надел, сел обратно и открыл книгу на сороковой. Больше он не засыпал ни разу.

В начале октября он починил стул.

Стул у окна был старый, с расшатанной ножкой, и Нина давно собиралась его выбросить, но всё не выбрасывала, потому что выбросить стул — это тоже действие. Тимур сел, и стул под ним качнулся; он встал, посмотрел на ножку, потом на Нину.

— У вас есть отвёртка?

Отвёртка была в нижнем ящике. Он взял её, перевернул стул, подтянул винт, поставил стул на место и покачал его ладонью.

— Всё.

— Спасибо.

Он кивнул и вернулся к книге. Нина потом подумала, что это была первая вещь, которую он в библиотеке сделал, а не прочитал.

В октябре же он помог занести коробки.

Пришли книги из района — списанные из другой библиотеки, тридцать штук, в двух коробках, — и водитель оставил их на крыльце, потому что «мне некогда». Нина вышла, посмотрела на коробки и поняла, что не поднимет. Тимур вышел следом.

— Давайте.

— Тяжёлые.

— Я донесу.

Он взял первую — поднял легко, как поднимают люди, которым не впервой, — и понёс в дом, потом вторую; Нина держала дверь.

— Спасибо.

— Не за что.

Он отряхнул руки и сел обратно, и через минуту уже читал сороковую страницу, и по нему нельзя было сказать, что он вообще вставал. Нина тогда впервые подумала: он здесь не потому, что ему негде сесть, а потому, что здесь можно быть полезным, и никто не спросит, почему ты пришёл.

Один раз она попробовала дать ему другую книгу.

Это было в конце октября: она поставила перед ним тонкий том — «Белый Бим Чёрное ухо», издание с фотографиями, — и сказала:

— Попробуй.

Он посмотрел на книгу.

— Я свою читаю.

— Я вижу. Попробуй эту. Если не пойдёт — вернёшь.

Он помолчал, потом открыл, прочитал первую страницу, закрыл и отодвинул.

— Не то.

— Почему?

— Там про собаку.

— И что?

— Собаку жалко.

Нина не нашла, что ответить.

— А в твоей книге не жалко?

Он подумал.

— Там тоже жалко. Но там сначала долго ничего не жалко.

Нина потом часто вспоминала эту фразу. Она была точная: людям, у которых в жизни уже жалко, нужно, чтобы в книге сначала было не жалко, — чтобы был запас.

Его замечали.

Ольга Валерьевна, когда пришла в октябре с актом, увидела его у окна и спросила вполголоса:

— А это чей?

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Так. Приходит и сидит.

— А документы?

— Нет документов.

Ольга Валерьевна посмотрела на неё внимательно.

— Нина Аркадьевна, вы понимаете, что если с ним что-нибудь случится в помещении, то это будет…

— Понимаю.

— Я не в том смысле, что надо выгнать. — Она помолчала. — Я в том смысле, что вы хотя бы фамилию узнайте.

Нина не узнала. Она думала об этом вечером, и ей было стыдно: она, взрослая женщина, не спросила у подростка фамилию, потому что боялась его спугнуть, — а он, может быть, как раз этого и ждал, что кто-нибудь спросит.

В середине октября, в среду, Нина задержалась до половины седьмого: разбирала акты за прошлый год, чтобы понимать, что придётся списывать. Тимур сидел у окна, и свет она не гасила, потому что не хотела выгонять.

В двадцать минут седьмого он закрыл книгу и подошёл к столу.

— До свидания.

— До свидания.

Он постоял, потом сказал:

— А вы правда всё это прочитали?

Он показал подбородком на стеллажи — на четыре ряда, на восемнадцать тысяч томов, на всю эту стену, которую Нина двенадцать лет видела каждое утро первой и каждый вечер последней. Нина посмотрела туда же.

— Нет, — сказала она.

— А сколько?

— Много.

Он кивнул, как будто получил ответ, который и ожидал, и пошёл к двери.

— Тимур.

Он обернулся.

— Приходите в половине пятого, — сказала Нина. — Сейчас в зале до шести, а зимой до половины шестого. Чтобы вы не опаздывали.

— Я не опаздываю.

— Я знаю. Я на будущее.

Он ушёл.

Она потом вспоминала этот разговор: не слова, слова были обыкновенные, а то, как он спросил. Не «вы всё прочитали?», а «вы правда всё это прочитали?» — и в этом «правда» было что-то, чего Нина не ожидала: не насмешка и не восхищение, а проверка, как будто он хотел знать, стоит ли доверять человеку, который сидит в комнате с восемнадцатью тысячами книг и говорит, что прочитал их не все.

Она тогда не сказала ему правду. Правда была в том, что она прочитала, может быть, шестьсот книг и помнила из них хорошо — двадцать, и что с тех пор, как умерла мать, она не прочитала ни одной.

Однажды она спросила про сороковую.

Это было в ноябре, когда за окном уже лежал снег и в зале горел свет целый день.

— Тимур, а что там, на сороковой?

Он поднял голову.

— Ничего.

— Совсем ничего?

Он подумал.

— Там ещё ничего не случилось.

Нина не поняла и переспросила:

— А дальше?

— А дальше всё.

Он сказал это спокойно, как говорят очевидное, и вернулся к чтению. Нина потом целый вечер думала об этом ответе и даже достала с полки своё издание — то самое, рассыпающееся, — и открыла на сороковой: там было письмо, длинное, на две страницы, и в нём человек объяснял, почему он уезжает. Она прочитала его и закрыла книгу. «Там ещё ничего не случилось» — это была правда: всё самое страшное в этой книге начиналось позже, и мальчик, который читал её четвёртый месяц, до страшного не доходил.

Он читал странно.

Не так, как читают люди, которые читают быстро, когда глаза бегут по строке, рука переворачивает страницу и через минуту ты уже на следующей. Он читал медленно: губы у него шевелились — чуть-чуть, почти незаметно, — и палец лежал под строкой, как у первоклассника. Нина сначала думала, что он плохо читает, а потом поняла, что хорошо: просто он читает так, как читают люди, которым некуда спешить и которые хотят, чтобы книга не кончалась.

Он никогда не загибал уголки. Закладка у него была — та самая, из обрезка обложки, — и он перекладывал её аккуратно, двумя пальцами. Книгу он закрывал бережно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.

В декабре ударили морозы, и в зале стало холодно так, что Нина сидела в пальто, а Сан Саныч топил дважды в день.

Тимур пришёл в мороз в той же куртке. Он вошёл, и Нина увидела, что у него красные руки — не розовые, а именно красные, как бывают у людей, которые долго шли без перчаток.

— Ты где перчатки?

— Забыл. Дома.

Она налила ему чаю — в свою чашку, ту, с трещиной, — и поставила на стол.

— Пей.

Он посмотрел на чашку.

— А вы?

— У меня есть.

Он взял чашку двумя руками и держал её, не пья, минуты две, потом выпил.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вернулся на место и в тот день читал в куртке, не снимая. Нина не сказала ему снять, потому что подумала: если он не снимает, значит, ему так теплее, и спорить с этим глупо.

В декабре она увидела женщину.

Было половина пятого, смеркалось, и Нина стояла у окна с формулярами. Напротив библиотеки, у магазина, стояла женщина в пуховике и смотрела на крыльцо. Она стояла долго, минуты три, не двигалась и не заходила, а потом развернулась и пошла в сторону остановки. Нина не успела рассмотреть её лица и запомнила только пуховик — бордовый, с капюшоном, — и то, как женщина стояла: руки в карманах, плечи чуть подняты.

Через неделю она увидела её снова. В этот раз женщина стояла ближе, у берёзы, и смотрела не на крыльцо, а на окно, у которого сидел Тимур. Нина тогда вышла на крыльцо.

— Здравствуйте. Вы кого-то ищете?

Женщина обернулась.

— Нет. Я так.

— У нас библиотека. Если что, заходите.

— Спасибо.

Она ушла, и больше Нина её не видела. Она так и не спросила у Тимура, кто это; она даже не была уверена, что это кто-то.

В конце декабря он пришёл последним: библиотека закрывалась тридцать первого на два дня, и Нина предупредила всех, кто ходил. Тимур пришёл тридцатого, сел у окна и читал до шести. Когда он встал, Нина сказала:

— Мы закрыты первого и второго. Третьего работаем.

— Хорошо.

— Ты придёшь третьего?

Он задумался, как будто это был сложный вопрос.

— Приду.

Он надел куртку, повесил рюкзак на плечо и вышел. Нина заперла за ним дверь, постояла в тамбуре и вдруг поняла, что за четыре месяца он ни разу не спросил у неё ничего о ней самой. Она знала про него имя, возраст примерно, что дома не тепло, что он читает одну книгу и не идёт дальше сороковой; он про неё не знал ничего. И почему-то от этого ей стало легче.

Третьего января он пришёл в половине пятого.

— С Новым годом, — сказал он.

— С Новым годом.

Он сел у окна, достал книгу, открыл на сороковой. Нина посмотрела на него и подумала, что это, кажется, первый человек за весь год, который пришёл в библиотеку и не сказал «у вас тут ничего не изменилось».

В январе она начала разбирать фонд.

Списки приходили из района, и в них были инвентарные номера, и по номерам надо было найти книги на полках, снять с учёта и сложить в коробки. Работа была механическая и потому почти приятная: находишь, вычёркиваешь, кладёшь. Тимур сидел у окна, потом подошёл.

— Вам помочь?

— Ты читаешь.

— Я уже прочитал.

Нина посмотрела на сороковую страницу, на которой он «уже прочитал», и ничего не сказала.

— Ладно. Держи список. Ищешь по номеру на форзаце.

Они работали два часа. Он находил быстро — быстрее, чем она, — потому что у него были молодые глаза и он не отвлекался. На третьей коробке он остановился.

— Эту за что?

Нина подошла. У него в руках был тонкий том — «Рассказы о животных», издание с картинками, потрёпанное.

— Не выдавалась пять лет.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

— Потому что дети теперь берут другое.

Он посмотрел на книгу, потом на коробку.

— Её же можно кому-нибудь отдать.

— Можно, — сказала Нина. — Только некому.

Он положил книгу в коробку, а потом достал.

— Можно я её возьму?

— Возьми.

— Правда?

— Правда. Только оформим.

Она завела ему формуляр — первый за четыре месяца, — и он написал в нём «Тимур Т.», и на этом остановился.

— Фамилию.

— А зачем?

— Так положено.

Он помолчал и написал фамилию. Нина посмотрела: фамилия была обыкновенная, короткая, и она её потом забыла, потому что запоминала людей не по фамилиям. Книгу он взял, а через неделю вернул — прочитанную, с закладкой на последней странице.

В феврале она взяла домой своё издание «Двух капитанов» — то самое, рассыпающееся, которое не выдавала, потому что страницы сыпались. Принесла его домой, положила на кухонный стол, села напротив и смотрела на него минут десять, потом открыла.

Она открыла на первой странице и стала читать — глазами, медленно, как читают люди, которые разучились. Первый абзац прошёл, второй; на третьем она поймала себя на том, что не помнит, о чём был первый. Она вернулась и прочитала снова. Так она просидела час и дошла до седьмой страницы, потом закрыла книгу, убрала её на полку — не в шкаф, а на полку в коридоре, чтобы не видеть, — и пошла мыть чашку. Мыла долго, с мылом, до скрипа.

Даша в январе сделала ролик про пустой зал: не про фонд и не про списание, а просто медленную съёмку — стулья, стол, окно, пыль в луче света, — и голос за кадром: «Библиотека в Крутояре. Последняя зима». Ролик собрал немного, тысяч двадцать, но в комментариях опять началось.

— Нина Аркадьевна, — сказала Даша, — а давайте про мальчика.

— Нет.

— Почему? Это же красиво. Он приходит каждый день, люди такое любят.

— Даша.

— Что?

Нина отложила ручку.

— Ты представляешь, что будет, когда этот ролик увидит его мать?

Даша открыла рот и закрыла.

— В смысле?

— В прямом. Ты снимешь мальчика, который ходит в библиотеку, потому что дома плохо. Тысяча человек напишет «бедный ребёнок». А потом это увидит его мать.

— И что?

— И ничего. Просто она увидит, что весь интернет знает, что у неё дома плохо.

Даша молчала.

— Я не знаю, что у него дома, — сказала Нина. — И ты не знаешь. И не надо.

Даша ушла в зал и долго не выходила, потом вернулась и сказала:

— Ладно. Я не буду.

— Спасибо.

— Но вы зря думаете, что я хочу плохого.

— Я не думаю.

— Думаете.

Нина посмотрела на неё.

— Даша, я думаю, что ты хочешь, чтобы тебя заметили. Это не плохо. Просто замечают не тебя, а его.

Даша ничего не ответила.

В феврале он спросил про неё.

Это было в конце дня, когда все ушли и остались только они двое.

— Нина Аркадьевна, а вы здесь давно?

Она подняла голову. Он стоял у стола с книгой в руке.

— Двенадцать лет.

— Двенадцать? И не уезжали?

— Не уезжала.

— Почему?

Нина посмотрела на него и поняла, что вопрос не праздный: он спрашивал не из вежливости, а потому что сам думал об отъезде и ему нужно было знать, как живут те, кто остался.

— Потому что мать болела, — сказала она.

— А потом?

— А потом было поздно.

Он кивнул и не стал спрашивать дальше.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Сейчас поздно?

Нина не сразу нашла, что ответить.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, нет.

Он кивнул ещё раз и пошёл к двери.

— Тимур.

Он обернулся.

— А ты почему здесь?

Он постоял.

— У вас тут тепло, — сказал он и вышел.

Она записывала его в тетрадь почти каждый день.

Сначала коротко: «Тимур. Сидел до закрытия». Потом длиннее: что читал, на какой странице, в чём пришёл. В феврале она поймала себя на том, что записывает уже не читателя, а человека: «Пришёл в куртке, шапки нет. Сказал, что не холодно. Уши красные». Нина посмотрела на эту запись и подумала, что так пишут не библиотекари, а матери. Вычёркивать не стала.

Сан Саныч спросил про него в конце февраля.

— Этот твой всё ходит?

— Ходит. Кроме воскресенья.

Истопник покачал головой.

— Я бы в его годы не ходил.

— Почему?

— В мои годы в библиотеку ходили те, кому надо: сочинение, то-сё. А просто так — не ходили. А сейчас тем более.

Он подложил полено и добавил:

— Значит, ему надо. Только ты у него не спрашивай, чего надо. Спросишь — уйдёт.

Нина посмотрела на него.

— Вы, Сан Саныч, педагогический институт заканчивали?

— Я тридцать четыре года в школе работал, — сказал он. — Это то же самое, только без зарплаты.

Вечером она заперла дверь, погасила свет в зале и постояла немного в темноте, у стола, положив руку на верхний ящик, где под квитанциями лежала чужая книга с закладкой на двести четырнадцатой. Ключ она не повернула: просто постояла и пошла одеваться.

Запись в тетради.

Двадцать шестое сентября. Тимур. «Два капитана», сороковая страница, четвёртая неделя. Формуляр так и не завёл. Сказал: «У вас тут тепло».

Отдельно. Спал сорок минут. Я накрыла его курткой. Он испугался, когда проснулся.

Отдельно. Спросил, почему я не уехала. Я сказала правду. Он не удивился — как будто другого и не ждал.

Глава 3. Печь

Сан Саныч приходил в семь.

Нина приходила в восемь сорок и заставала одно и то же: в зале тепло, у печки таз с золой, на подоконнике его стакан с недопитым чаем и крышка от термоса, которую он вечно забывал. Приходил он не по расписанию, а по привычке, то есть всегда, и появлялся раньше всех в посёлке, кроме, может быть, Валеры-дворника, который мел у магазина.

Сначала он колол щепу.

Колол её с осени, во дворе, за печкой, где стоял чурбак и лежал топор с рассохшимся топорищем. Правая рука у него плохо слушалась с зимы — то ли оттого, что он её отморозил в молодости, то ли просто от возраста, — и колол он медленно, с передышками, но сам, потому что «нанимать на это человека — деньги на ветер». Щепа лежала в подсобке, в жестяной коробке из-под печенья, с нарисованным медведем, и медведь стёрся до жести в том месте, где её брали рукой.

Потом он брал два полена. Не три и не четыре — два; объяснял это так: «Печка не любит жадных». Два полена крест-накрест, а между ними щепа и бумага. Бумаги в библиотеке было много: старые газеты, списанные формуляры, обрезки от актов, — но Сан Саныч брал только газеты, потому что «в формулярах фамилии, их жечь нельзя». Он был прав, и Нина никогда не задумывалась об этом до него.

Во дворе у него был свой порядок: чурбак, топор, три пустых бочки из-под краски и тачка без колеса. Под навесом лежали дрова, уложенные клеткой, — Сан Саныч укладывал их сам, потому что «сваливать в кучу — это не дрова, а мусор». Навес был из куска шифера, прибитого к двум столбам; шифер старый, в трещинах, дождь в него проходил, и каждый год Сан Саныч говорил «надо перекрыть», а каждый год завхоз отвечал «в следующем».

Там же жил кот — рыжий, приблудный, которого он подкармливал с прошлой зимы. Кота звали Барсик, хотя Сан Саныч звал его «эй».

— Эй, — говорил он, вынося миску. — Ну и где тебя носило.

Барсик приходил не всегда: иногда его не было по три дня, и Сан Саныч ходил мрачный и говорил, что «этот опять ушёл к магазину, там колбаса». Через три дня Барсик возвращался, и Сан Саныч делал вид, что не заметил.

Печь была большая, кирпичная, сложенная ещё при Марии Семёновне. Кто её клал, никто не помнил; на одной из задвижек была выцарапана фамилия «Печников», и Сан Саныч утверждал, что это фамилия мастера, а Нина думала, что это просто фамилия человека, которому было скучно. Печь занимала в углу места примерно как два стеллажа, внутри было три хода, и Нина так и не научилась понимать, какой из них работает; Сан Саныч понимал.

Он открывал дверцу, заглядывал внутрь, щурился и говорил «тяга есть» или «тяги нет», и тогда выходил во двор, лез на приступок и смотрел на трубу. Труба была старая, кирпичная, с налётом сажи, и вороны сидели на ней каждое утро.

Печку он знал лучше, чем кто-либо: знал слабое место — шов над дверцей, где кладка расходится; знал, что в морозы надо топить дважды, а в оттепель хватит одного раза; знал, что если закрыть задвижку рано, угар пойдёт в зал, и поэтому надо ждать, пока всё прогорит, и только потом.