ПОЛКА ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПОЗДАЛ

— А в ящике что? — спросил он из своего угла.

— Две книги. Одну вернули, другую подкинули.

— Подкинули?

— Без штампа. Чужая.

Он помолчал, потом сказал, что это, значит, совесть: раньше, мол, воровали, а теперь воротят. Нина возразила, что и раньше воротили, и он не согласился: раньше, если взял, то взял. Спорить она не стала, потому что давно заметила: о людях Сан Саныч говорит хуже, чем о них думает, и это у него такая форма нежности.

Он выгребал золу и рассуждал, и это было единственное, что в библиотеке случалось регулярно и независимо от расписания; Нина не мешала — достала формуляры и стала разбирать вчерашнее: три выдачи, два возврата, у одной книги порван форзац.

— Ты бы сказала ей, чтобы приходила, — сказал Сан Саныч. — Которая вернула.

— Кому?

— Ну этой, с детективом. Ты же знаешь, кто это.

— Знаю. И ничего. Она не придёт.

— Почему?

Нина посмотрела на карточку, которую держала в руке.

— Потому что она четыре месяца не приходила. Люди, которые четыре месяца не приходят, обычно не приходят уже никогда.

— Это как посмотреть, — сказал Сан Саныч. — Я вот в школу тридцать четыре года ходил. А теперь не хожу.

— Это другое.

— Это то же самое.

Он поставил ведро и сел на табурет, и Нина поняла, что разговор будет длинный.

— Я тебе скажу, — начал он. — Когда школу закрывали, нам сказали: дети будут ездить в райцентр, два раза в день автобус. Мы посчитали: сорок минут туда, сорок обратно, и это если дорога хорошая.

— И?

— И поехали. Первый год ездили. — Он смотрел на печку. — А потом перестали.

— Почему?

— Потому что в шесть утра вставать никто не хочет. Особенно зимой. Особенно если тебе пятнадцать и у тебя телефон.

Нина промолчала.

— Я не в том смысле, что телефон плохой, — сказал Сан Саныч. — Я в том смысле, что человек идёт туда, куда близко. Всегда. Это не лень, это как его… — Он запнулся. — Это как называется, когда по-научному?

— Не знаю.

— Ну и я не знаю. Но это так.

Он подложил полено.

— Вот тут библиотека и держалась. Что близко. Дверь, крыльцо, тётя Нина за столом. А теперь что? Точка выдачи в ДК. Тоже близко, в общем-то.

— Близко.

— Но это уже не дом.

Нина посмотрела на него.

— Вы, Сан Саныч, философ.

— Я истопник, — сказал он. — Но с образованием.

Он засмеялся сам над собой и пошёл за следующей охапкой.

Вернувшись, он ссыпал золу в ведро, вытер руки о штанину и сказал, ни к кому не обращаясь, что дрова отсырели и что он говорил завхозу, что надо под навес; Нина подтвердила, что говорил, и он повторил «говорил» ещё раз, будто это что-то доказывало. Потом ушёл и через десять минут вернулся с охапкой щепы, печь затрещала, и по залу пошёл тот самый запах — берёзовый, сладковатый, — который Нина потом находила на пальто уже к вечеру.

В девять пришла Тамара Ивановна.

Она приходила по средам, с сумкой на колёсах, всегда спрашивала что-нибудь про огород и всегда с порога объясняла, зачем пришла.

— Я вам опять про помидоры, — говорила она. — Я понимаю, что у вас это не справочная, но я вам скажу так: в интернете одно, а в книге другое.

— Про помидоры всё выдали, — сказала Нина. — В прошлый вторник последнее взяли.

Тамара Ивановна поставила сумку и села на стул у стола для разговоров, и это означало, что она будет сидеть долго.

— И что мне делать?

— Есть про огурцы.

— А про огурцы зачем?

— Не знаю. Есть.

Тамара Ивановна подумала.

— А там про теплицы есть?

— Там про всё есть. Там общая книга: огурцы, кабачки, патиссоны.

— Патиссоны мне не нужны.

— Патиссоны можно не читать.

Тамара Ивановна подумала ещё и взяла про огурцы. Нина записала её в формуляр, поставила штамп — аккуратно, чтобы не задеть номер, — и Тамара Ивановна ушла, увозя сумку с книгой про огурцы, довольная, потому что пришла за одним, а получила другое и не заметила подмены. Такое случалось часто: люди приходили за конкретным и уходили с тем, что было, и почти никогда не возвращались с претензией. Нина давно поняла, что им нужен был не помидор, а разговор о помидоре — десять минут, в которые их слушают и с ними соглашаются.

После Тамары Ивановны пришёл мужчина в кепке и спросил «Онегина».

— Есть, — сказала Нина. — Какое издание?

— Обычное.

Она принесла ему два: одно старое, в твёрдом переплёте, с портретом на форзаце, другое — тонкое, школьное, с примечаниями. Мужчина взял оба, полистал, поставил обратно.

— Я, наверное, потом. Я просто посмотреть.

— Посмотрели.

Он ушёл, и Нина знала, что он придёт ещё, и через неделю, и через две, и будет спрашивать то же самое, и ни разу не возьмёт, потому что ему нужно было не прочитать, а убедиться, что это всё ещё здесь. Таких было человек пять, и она любила их больше остальных.

В четверть двенадцатого пришла молодая женщина с мальчиком лет девяти. Мальчик был в куртке, из которой вырос, держал в руке телефон, и телефон был важнее всего, что происходило вокруг.

— Здравствуйте, — сказала женщина. — Нам бы что-нибудь. Он не читает.

— Совсем?

— Совсем. Учительница говорит: надо. — Она посмотрела на сына. — Скажи.

Мальчик пожал плечами, и Нина обошла стол и присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Как тебя зовут?

— Артём.

— Артём, а что ты любишь?

Он подумал.

— Телефон.

— Это я поняла. А кроме телефона?

Он снова подумал, и Нина не торопила.

— Динозавров.

Книг про динозавров было три: одна толстая, энциклопедическая, с мелкими буквами; вторая тонкая, с картинками; третья старая, с чёрно-белыми иллюстрациями, из тех, что печатали в восьмидесятых. Нина принесла все три и положила перед ним.

— Вот. Выбирай.

Артём посмотрел на книги так, как смотрят на овощи.

— Мам.

— Выбирай, — сказала Нина. — Тебе читать.

Он взял тонкую, полистал, вернул; тогда она пододвинула старую, и он сказал, что она страшная, а Нина ответила, что она честная. Он открыл её и задержался на развороте с ящером, длинным, как автобус.

— Вот эту, — сказала Нина. — И ещё вот эту, энциклопедию. Две.

— Он не дочитает.

— И не надо. Пусть посмотрит картинки и вернёт.

Женщина посмотрела на неё с сомнением и спросила, разве так можно, и Нина ответила, что так нужно: если заставлять дочитывать, он не прочитает ничего, а если разрешить бросить, он, может, вернётся. Она записала Артёма в формуляр, и мальчик ушёл, прижимая к груди книгу с длинным ящером. Через две недели он вернул обе и взял ещё две, а через месяц записался сам — пришёл без матери, с рюкзаком, и сказал: «Здравствуйте, я Артём, я у вас был». Нина сделала вид, что не помнит, хотя помнила. Такое случалось редко, но случалось.

Так прошло утро.

В половине двенадцатого зазвонил телефон на столе, и это был не телефонный звонок, а звонок в дверь, только телефонный: Нина сняла трубку, и голос Ольги Валерьевны сказал, что она зайдёт «на пять минут» и что разговор есть.

— Когда? — спросила Нина.

— После обеда. Часа в два. Вам удобно?

— У меня всегда удобно.

— Вот и хорошо, — сказала Ольга Валерьевна и положила трубку.

Нина посидела немного с трубкой в руке, потом положила её на рычаг. Разговор был не «есть», разговор был назначен, и она знала это по интонации: люди, у которых есть разговор, говорят «зайду, если можно», а люди, у которых есть бумага, говорят «вам удобно?». Она вернулась к формулярам, но работа не шла, и она поймала себя на том, что смотрит в окно, на берёзу, и считает, сколько раз качнулась ветка.

Ольга Валерьевна пришла в час.

Она была в пальто, с папкой, и папка была тонкая; тонкая папка значила, что бумага в ней одна.

— Нина Аркадьевна, — сказала она с порога, — вы только не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь.

— Вот и хорошо. Я тоже не волнуюсь.

Она села на стул для читателей, потому что другого не было, и положила папку на колени, и это тоже было плохим знаком: люди с хорошими новостями папку на колени не кладут. Ольге Валерьевне было сорок четыре, и она работала в районном культурном центре шестой год; до этого она работала в школе, потом в администрации, потом снова в школе, и Нина знала её ещё по институту — они учились на одном курсе, только Ольга Валерьевна на библиотечном, а Нина на филологическом, и потом их пути разошлись так, как расходятся пути людей, которые сидели рядом на лекциях и не разговаривали.

— Вы у нас одна, — сказала Ольга Валерьевна.

— В смысле?

— В районе. Библиотекарей. — Она поправилась: — На ставке.

— Есть ещё две.

— На полставки.

— На полставки.

Ольга Валерьевна кивнула, как будто это подтверждало что-то в бумаге.

Бумага оказалась на двух листах, с уголком и номером, и Нина прочитала её дважды — второй раз вслух, потому что бумаги она всегда читала вслух и так лучше доходило. Голос вышел чужой и тихий, как из-за печки.

— «С первого января библиотека становится структурным подразделением районного культурного центра, — прочитала она. — Ставка заведующего отделом библиотечного обслуживания сокращается». Дальше нечитаемо. Тут написано «оптимизировать», но это не буква, а клякса.

— Это печать, — сказала Ольга Валерьевна. — Там «оптимизировать книжный фонд». Списать то, что не выдавалось пять лет и больше.

— Я поняла, — повторила Нина.

Она положила лист на стол и разгладила его ладонью — привычка, которая осталась от работы с бумагами: если разгладить, кажется, что всё ещё можно поправить.

— А ставка?

— Ставка сокращается. Совсем. — Ольга Валерьевна смотрела не на неё, а чуть выше, на портрет Пушкина, который висел криво с тех пор, как его в прошлом году задели шваброй. — Библиотека остаётся. Как отдел. Точка выдачи. Фонд передают.

— Куда передают?

— В район. Сказали, что в район.

— В какой район?

— В районный. — Ольга Валерьевна наконец посмотрела на неё. — Нина Аркадьевна, я вам не враг.

— Я знаю.

— Я вам предлагаю методиста. Полная ставка. Кабинет на втором этаже, окно во двор. Никаких вам этих — печек.

— Печку топит Сан Саныч.

— Сан Саныч на полставки.

— Он топит хорошо.

Ольга Валерьевна вздохнула и посмотрела на папку, как будто там было ещё что-то, чего она не достала.

— Я вам скажу честно, — сказала она. — Я эту бумагу читала неделю. Я ходила к ним три раза. Я просила оставить хотя бы ставку. И мне сказали, что я могу радоваться, что оставили библиотеку.

Нина молчала.

— Вы понимаете, что у нас в районе закрыли четыре? — сказала Ольга Валерьевна. — Четыре библиотеки: в Заречье, в Кузьмичах, в Погорелке и в Лаптеве. В Кузьмичах до последнего работала женщина, ей семьдесят два года, она там сорок лет.

— Я знаю.

— И что?

— И ничего. Я знаю.

Ольга Валерьевна вдруг усмехнулась.

— Я сюда в детстве ходила, — сказала она. — Вы знали? В третьем классе. У нас была такая Валентина Петровна, она на нас кричала.

— На всех кричала.

— На всех. Но книги давала. — Ольга Валерьевна посмотрела на стеллажи. — Я тогда «Трёх мушкетёров» взяла и не вернула, и боялась полгода, думала, придёт ей письмо.

— Пришло?

— Пришло. Мама узнала и заставила идти, я шла и плакала. — Она помолчала. — А Валентина Петровна сказала: «Наконец-то. Я думала, ты насовсем».

Нина молчала.

— Я потом ещё тридцать лет книги покупала, — сказала Ольга Валерьевна. — До сих пор покупаю. У меня дома две тысячи.

— У меня тоже.

— Значит, вы понимаете.

— Что я понимаю?

Ольга Валерьевна посмотрела на неё, и в этом взгляде было что-то такое, чего Нина не ожидала: не жалость и не превосходство, а растерянность.

— Что я вам не враг, — сказала она тихо. — И что бумага не от меня. — Она помолчала. — Вы думаете, я на ваше место залезу?

— Я ничего не думаю.

— Думаете. — Ольга Валерьевна покачала головой. — Если бы я хотела на ваше место, я бы пришла не с методистом, а с человеком из района.

Нина посмотрела на неё.

— А вы пришли с методистом.

— А я пришла с методистом.

Она вздохнула и достала из папки вторую бумагу — сложенную вчетверо, без уголка.

— Здесь расчёт. Если вы пойдёте методистом, у вас будет оклад чуть выше, чем сейчас, и отпуск не сорок дней, а тридцать шесть.

Нина взяла бумагу, но не развернула.

— Я подумаю.

— Подумайте. Только до нового года. — Ольга Валерьевна помолчала. — До января три месяца. Я приду в декабре, может, что-нибудь поменяется.

— Что может поменяться?

— Ничего, — честно сказала Ольга Валерьевна. — Но я приду.

Она встала, застегнула пальто и у двери обернулась.

— Вы только фонд не запускайте. Вам ещё акт подписывать.

— Я не запускаю.

— Знаю. Я на всякий случай.

Она вышла, и в зале стало тихо так, как бывает только после человека, который сидел и не двигался.

Сан Саныч вышел из-за стеллажа, где он всё это время стоял с совком, и спросил, методист — это который бумажки пишет; Нина подтвердила, что который бумажки пишет, и он сказал, что книги оно надёжнее, и поставил совок к печке. Потом помолчал и добавил, что Ольга-то хорошая: слушает, и всё равно всё сделает по-своему.

— Все так делают, — сказал он. — Это не от злости. Это от того, что у них тоже есть начальники.

Он пошёл к печи, потом остановился.

— Ты матери моей не говори.

— Чего не говорить?

— Что библиотеку закрывают. Она сюда ходила. В семьдесят каком-то.

Нина обернулась.

— Ваша мать жива?

— В райцентре живёт. Ей девяносто один. Она мне каждый раз говорит: «Ты в библиотеке-то был? Книжку сдал?» — Он усмехнулся. — А я ей говорю: я там работаю.

В два пришла Даша — на свою смену, с рюкзаком и с телефоном, который она держала так, будто он был продолжением руки.

— Здрасьте. Чай есть?

— Есть.

Даша налила воды, села на стул и стала листать что-то в телефоне, и в зале стало слышно, как она дышит. Ей было двадцать шесть, она пришла сюда два года назад, после колледжа, и с первого дня говорила, что уедет.

— Нина Аркадьевна, а правда, что нас закрывают?

— Правда.

— Совсем?

— Совсем.

Даша отложила телефон.

— А мы? Ну, работа. Нам что?

— Мне предложили методистом.

— А мне?

Нина посмотрела на неё.

— А тебе не говорили?

— Мне нет. — Даша помолчала. — Мне, наверное, скажут в декабре. Как всегда.

Она встала, прошла по залу, поправила книги на выставке — она сама её делала, из цветной бумаги и распечатанных обложек, — и вернулась.

— Я в Екатеринбург хочу, — сказала она. — Там сестра. Там работы много.

— Хорошо.

— Вы так говорите, как будто не верите.

— Я верю.

— Вы говорите «хорошо», как будто ставите галочку.

Нина посмотрела на неё внимательно.

— Даша, а что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Не знаю. Что-нибудь.

— Хорошо, — сказала Нина. — Тогда так: там будет тяжелее, чем ты думаешь. Но ты справишься.

Даша засмеялась.

— Вот это уже похоже на правду.

Она ушла в читальный зал, включила кольцевую лампу и поставила телефон на штатив.

— Что ты снимаешь?

— Ничего. Пробую свет.

Нина не стала спрашивать дальше, потому что знала: если спросить, Даша расскажет, и рассказ будет длинный, и в нём будет много слов, которых Нина не понимала, — охваты, удержание, вовлечённость. Она подумала, что Даша делает с посёлком то, чего не умеет она сама: показывает его другим, и что, может быть, это тоже работа.

После обеда пришёл мальчик.

Он приходил уже третью неделю, и Нина знала про него ровно столько, сколько было в его лице: лет шестнадцать, куртка не по размеру, кроссовки всегда мокрые, даже когда сухо. Он сел у окна, достал свою книгу и раскрыл её на сороковой странице.

Но об этом — после.

До шести она успела ещё многое.

Разобрала формуляры за август и переписала в тетрадь учёта три позиции, которых там не было; позвонила в район и спросила, будут ли в этом году деньги на подписку, и ей ответили, что будут, но позже, а потом спросили, правда ли, что библиотеку сокращают, и она сказала, что правда, и на том конце помолчали и сказали «ну, держитесь». Потом пришли две девочки за книжками про котиков и долго выбирали между двумя одинаковыми обложками. Потом старик с палкой спросил, нет ли газет за прошлый месяц, и Нина достала ему подшивку, и он читал её два часа, шевеля губами. Потом была тишина, и в тишине особенно хорошо было слышно, как в печке оседают дрова.

Нина села за стол и достала из нижнего ящика папку, в которой лежали акты прошлых лет. Она начала листать их ещё в сентябре — хотела понять, что придётся списывать, — и с тех пор продвинулась страниц на двадцать. Ей предстояло решить, какие книги станут первыми, и она знала, что это будут не самые старые и не самые плохие: первыми всегда уходят те, что берут редко, но не никогда, — те, у которых нет читателей, но есть читатель, одна бабушка, один школьник, один мужчина, который приходит раз в год. Списать такую книгу — значит сказать этому одному человеку, что его тоже как бы не было.

Нина закрыла папку и пошла вдоль стеллажей, трогая корешки — привычка, от которой её давно отучили на курсах: книги надо беречь, руками не лапать; она всё равно трогала. Вот «Два капитана», то же издание, что у мальчика; вот «Тимур и его команда» с вырванным титулом, потому что кто-то вырезал портрет; вот справочник по радиоэлектронике, который в этом году брали два раза; вот Тургенев, которого брали три.

Она остановилась у полки с краеведением. Рассадкин, «Крутояр в годы войны», единственный экземпляр, серый переплёт, надпись на корешке почти стёрлась; его брали двадцать два раза за двенадцать лет, и каждый раз это были люди, которые приходили с папками, с вопросами, с фотографиями, и говорили: «А вот тут написано, что…» Нина знала эту книгу почти наизусть: на сто семнадцатой странице была опечатка в фамилии, а на двести первой — вклейка с картой, которая не совпадала с текстом. Она подумала, что если его спишут, никто не заметит, кроме тех двадцати двух.

Она вернулась к столу и записала в папку: «Рассадкин — не списывать». Потом посмотрела на эту запись и поняла, что она ничего не значит: в акте решает не она.

Она достала чистый лист и стала считать. Сколько книг не выдавалось пять лет и больше, она примерно знала: тысячи три, из них детских около шестисот, краеведения почти ничего, потому что краеведение брали, классики много, потому что классику берут по программе, а программа меняется. Она считала и понимала, что цифра не имеет отношения к людям: можно составить список из четырёх тысяч названий, и в нём не будет ни одной книги, которая кому-то нужна, и в то же время будет книга, которую ждут. Она отложила лист, потом взяла его снова и написала сверху: «Исключения», — и подумала, что за двенадцать лет это, кажется, первая бумага, которую она пишет не для отчёта.

Вечером, когда все ушли и Сан Саныч закрыл печную дверцу, Нина осталась одна и ещё раз прочитала бумагу. Она прочитала её не вслух, а глазами, и ничего нового не узнала. За окном шёл дождь — мелкий, тот, который не идёт, а висит.

Она достала из ящика стола общую тетрадь в клетку. Тетрадь была куплена в мае, в магазине на углу, для записей о фонде, и с тех пор в ней не было ни строчки, потому что фонд она знала наизусть и записывать его было не нужно. Нина открыла первую страницу, подумала и написала сверху, крупно, как пишут на конвертах: «Книга последнего читателя». Потом посмотрела на это и усмехнулась — не потому, что вышло смешно, а потому, что вышло слишком точно. Она подумала, что надо бы написать «книга учёта», как положено, сухо, с датой и номером, и не стала.

Ниже она написала:

Двенадцатое сентября.

Неизвестный. Книга без названия. Двести четырнадцатая страница. Не дочитана.

Она не стала писать «неизвестная», потому что решила: раз книгу вернули в ящик, значит, кто-то её знает, и «неизвестный» — это пока. Потом подумала и приписала ещё строчку, про Тамару Ивановну и огурцы, потом про мужчину с «Онегиным», потом про Сан Саныча и его мать. Она писала и чувствовала, что делает что-то не то — не по инструкции, не по форме, — и что именно поэтому будет делать это каждый день. В тетради было сорок восемь листов; хватило бы на год, если писать по одной записи.

Нина заперла тетрадь в стол, к книге, повернула ключ, подёргала ручку и пошла ставить чайник. В жестянке из-под чая лежали ключи; в зале было темно; батарея щёлкнула два раза и замолчала. Она пила чай стоя, у окна, и смотрела, как на улице под фонарём стоит машина, и в машине кто-то сидит и не выходит.

Потом оделась и пошла домой. Было темно и мокро, фонари горели через один, и от этого улица казалась длиннее, чем была. Она прошла мимо магазина, где уже погасили витрину, мимо почты, мимо палисадника с георгинами, которые к сентябрю почернели по краям. У дома с синей крышей горело окно на втором этаже, и в нём кто-то ходил — туда-сюда, туда-сюда, — и Нина остановилась на секунду, потому что ей показалось, что она знает эту походку. Потом пошла дальше.

Дома она разулась, повесила пальто, включила свет на кухне и села. Шкаф с материными книгами стоял в большой комнате, дверцы у него были стеклянные, и в стекле отражалась кухонная лампа. Нина не подошла к шкафу: сидела на кухне, пила чай и слушала, как в стене идёт вода.

Потом всё-таки подошла.

Материны книги стояли в том порядке, в каком их расставила мать: проза наверху, стихи внизу, справочники с краю; на корешках были наклейки, которые мать клеила сама, чтобы «найти за секунду». Нина провела пальцем по корешкам и остановилась: одна книга стояла не на месте — чуть выдвинута, на палец. Мать так делала, когда собиралась вернуться к чтению. Нина знала, что книга эта стоит так уже шесть лет. Она не поправила её.

Потом подумала про ту, другую книгу — которая лежала в ящике стола на работе, под квитанциями, с закладкой на двести четырнадцатой. А вдруг это она? Вдруг мать кому-то её отдала — соседке, в больницу, в церковь, — и человек прочитал двести тринадцать страниц и не смог. Мысль была глупая: мать не отдавала книг, мать вообще ничего не отдавала в последние два года.

Нина налила ещё чаю и села напротив шкафа. Она сидела так минут двадцать, пока чай не остыл, и смотрела на выдвинутый корешок, и в какой-то момент ей показалось, что если она сейчас встанет и достанет эту книгу, всё решится. Она не встала.

Она вымыла чашку с мылом, вытерла насухо, поставила в шкафчик, проверила дверь дважды и легла.

Поздний вечер. Запись в тетради.

Тимур. Один раз — «Два капитана». Формуляр не заведён. Сидел до закрытия. Сказал: «У вас тут тепло».

Глава 2. Тимур

Он появился в конце августа, когда библиотека ещё работала до семи и в зале пахло не холодом, а пылью и нагретым деревом.

Нина заметила его не сразу. Он вошёл, ничего не спросил, прошёл вдоль стеллажей и остановился у окна, у самого дальнего, где стоял стол с журналами и два стула; сел, достал из рюкзака книгу.

— Вы записаны? — спросила Нина через зал.

Он поднял голову.

— Нет.

— Тогда подойдите.

Он подошёл и положил на стол книгу — не библиотечную, свою: толстый том в твёрдой обложке, с потёртым корешком, домашний, из тех, что стоят у людей в шкафах двадцать лет и передаются дальше вместе с квартирой.

— Я не буду брать, — сказал он. — Я тут посижу.

Нина посмотрела на него. Сказать «нельзя» было можно: правила существовали, и в правилах было написано, что читальный зал — для читателей, а читатель — это тот, у кого есть билет.

— До шести, — сказала она. — В шесть я закрываю.

— До шести, — согласился он и вернулся на место.

Она тогда подумала, что он придёт ещё раз-другой и перестанет: так бывало, подростки приходили, садились, сидели над телефоном, потом им становилось скучно, и они уходили, и больше их не видели. Он пришёл на следующий день. И на следующий.

Первую неделю они почти не разговаривали.

Он входил, здоровался — коротко, «здрасьте», не поднимая глаз, — проходил к своему столу у окна, садился и раскрывал книгу; в половине седьмого, когда Нина говорила «закрываемся», закрывал, вставал и уходил. За всю первую неделю он сказал ей одиннадцать слов, и Нина считала, потому что делать было нечего, а считать — привычка: «здрасьте», «можно», «спасибо», «до свидания» и один раз, в среду, — «а вода у вас есть?»

Вода была. Кулер стоял в углу, у стеллажа с краеведением, и воду в него привозили раз в месяц, и она всегда заканчивалась раньше.

— Есть, — сказала Нина. — Стакан в шкафчике.

Он налил, выпил, поставил стакан обратно и вернулся на место. Через два дня история повторилась, и Нина поняла, что он не пьёт дома: то есть пьёт, конечно, но не так, чтобы наливать себе стакан, когда хочется, а так, чтобы терпеть до места, где можно. Она поставила у кулера коробку печенья, «для читателей»; печенье было не для читателей, читатели брали редко. Он взял одно — на третий день — и больше не брал, хотя коробка стояла.