
Полная версия:
ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ
— Вы помните, кто вас считал?
Он задумался. В мастерской было тихо; часы на стенах шли вразнобой, и от этого тишина казалась гуще.
— Помню холод, — сказал он наконец. — Такой, будто меня изнутри вымыли. И ещё: кто-то держал меня за руку. Не за руку даже, а за запястье, вот здесь. — Он показал на левое запястье, где под кожей проступала синеватая жилка. — Держал и не отпускал. А потом отпустил — и стало не холодно.
— Он что-нибудь говорил?
— Нет. — Ян покачал головой. — Или говорил, но я не слышал. Знаете, как бывает во сне: вроде кто-то рядом, а слов нет.
Я смотрел на его запястье и думал о том, что в моей работе нет случайных движений. Я беру за запястье, когда не хочу, чтобы человек дёрнулся; я держу до тех пор, пока не найду шов; я отпускаю, когда шов заглажен. Всё это я делаю сам, всегда, и никогда — во сне.
— Вы сказали, что вас считали мёртвым, — проговорил я. — Кто считал?
— Фельдшер. Молодая, в очках. Она потом приходила ко мне, когда я уже ходил, и всё не могла понять. Говорила: «У вас пульса не было, я проверяла». — Он пожал плечами. — Я ей сказал: значит, плохо проверяли. А она обиделась.
Штерн поднялся, взял часы старухи и подошёл к окну, где света было больше. Он делал вид, что работает, но я видел, что он слушает.
— Ян, — сказал он, не оборачиваясь, — расскажи про жену.
Ян опустил глаза.
— Про жену, — повторил он. — Про жену я могу коротко. Аня думала, что я погиб. Ей пришло извещение, потом ещё одно, потом соседка сказала, что видела меня в списке. Она год носила траур, а потом перестала. — Он помолчал. — Я вернулся в двадцатом. Она открыла дверь и не узнала. Потом узнала — и заплакала. А потом целую неделю не могла со мной сесть за один стол.
— Почему?
— Потому что я не ем, — сказал он. — Совсем. И не сплю. И не потею. И когда порезался на пристани, у меня не пошла кровь — только сукровица, и та через час остановилась. — Он поднял на меня глаза. — Я не жалуюсь. Я живой, я работаю, я вижу дочку. Просто Аня смотрит на меня и ждёт, когда я снова умру, чтобы можно было наконец поплакать как следует.
— Покажите запястье, — сказал я.
Он без разговоров закатал рукав. Кожа была бледная, с той особенной бледностью, которая бывает не от болезни, а от долгого пребывания в помещении без солнца; на запястье, там, где он показывал, ничего не было — ни следа, ни рубца, ни синяка.
— Здесь, — сказал он. — Я чувствую до сих пор. Как будто кто-то держит.
Я взял его за руку — так, как беру всегда, когда ищу шов, — и ничего не почувствовал. Ни тепла, ни холода, ни сопротивления. Рука была как рука: живая, тёплая, с пульсом, который бился ровно и чуть быстрее, чем следовало.
Тогда я посмотрел.
Нить у него была. Я увидел её сразу, как только перестал смотреть глазами, — тонкую, светлую, натянутую от сердца к тому месту, где у людей кончается грудь и начинается воздух. Она была цела. Не «почти цела», не «держится на волоске» — цела, как бывает у здорового тридцатилетнего мужчины, которому жить ещё сорок лет.
А посередине нити стоял стежок.
Я подошёл ближе, насколько позволяла вежливость, и рассмотрел его. Стежок был короткий, в два движения, и сделан моей рукой — тем самым углом, тем самым хватом, с той самой задержкой дыхания на середине. Но нить, которой он был прошит, была не моя. Моя нить — свет; эта была тоньше света и не светилась вовсе, и в ней не было ни тепла, ни холода, только присутствие, которое я не мог назвать.
Я вынул лезвие.
Нить отозвалась на него раньше, чем я успел поднести клинок: она качнулась, как качается паутина, когда рядом проходит что-то крупное, и стежок на ней потемнел на мгновение — будто узнал. Я такого не видел никогда. Нить не узнаёт лезвие; нить вообще ничего не узнаёт, она просто держится, пока её не разделят. Эта узнала.
— Вы что делаете? — спросил Ян, но не испуганно, а скорее с любопытством.
— Смотрю.
Я поднёс лезвие к нити и провёл им поперёк, в том месте, где она была цела, — там, где никакого стежка не было, где всё должно было разойтись с одного движения. Лезвие прошло сквозь нить, как палец проходит сквозь струю воды: нить дрогнула, качнулась и осталась на месте.
Я попробовал ещё раз, ниже. Потом выше. Потом у самого сердца, где нить всегда тоньше и где разрез выходит легче всего. Ничего.
Я отступил на шаг. В мастерской было тихо; часы на стенах шли вразнобой, и этот стук вдруг стал невыносимым, как стук дождя по крыше, когда не можешь уснуть.
— Не выходит, — сказал Ян. Это был не вопрос.
— Не выходит.
Он посмотрел на свою грудь, потом на меня, и лицо у него сделалось спокойным, как у человека, который получил подтверждение худшего и наконец перестал бояться.
— Значит, я всё-таки мёртвый, — сказал он. — Просто об этом забыли сказать.
— Вы не мёртвый, — сказал я. — Мёртвых я вижу.
— А кто я?
Я не ответил, потому что ответа у меня не было. Я стоял в мастерской, полной чужих часов, и смотрел на человека, у которого была целая нить, чужой стежок и моя подпись, и впервые за четыре тысячи лет не знал, что сказать.
Штерн закрыл заднюю крышку часов старухи и положил их на стол.
— Вы пришли поздно, — сказал он.
Я обернулся.
— Что вы имеете в виду?
— То и имею. — Старик снял лупу и посмотрел на меня без всякого почтения. — За ним уже приходили. Два года назад. Тогда он ещё лежал на барже и не сидел за моим столом. Пришли, постояли, посмотрели — и ушли. А он остался.
— Кто приходил?
— Человек, — сказал Штерн. — Вроде вас. Только лицо у него было живое.
Я ждал, что он объяснит, но он молчал, и молчание у него было такое же упорное, как ход часов на стене.
— Живое, — повторил я.
— Живое, — сказал Штерн. — У вас лицо как у человека, который давно не спал и уже не помнит, зачем. А у него было лицо как у человека, который только что плакал и ещё не вытер слёз.
Он сказал это спокойно, будто описывал погоду, и от этого мне стало холодно — холоднее, чем на улице, холоднее, чем бывает в ноябре.
— Он что-нибудь говорил?
— Сказал: «Ещё рано». — Штерн помолчал. — И ушёл. А Ян через сутки сел на барже и попросил воды.
Я стоял и слушал, как идут часы. Их было слишком много, и все они шли вразнобой, и в этом вразнобое мне слышалось то, чего я не хотел слышать: будто время в мастерской состоит из чужих секунд, и каждая из них когда-то кому-то принадлежала.
— Почему вы не сказали мне об этом сразу? — спросил я.
— А вы бы поверили? — Штерн усмехнулся. — Вы бы решили, что старик выжил из ума. Все так решают. Ко мне и без того ходят только те, кому некуда деться.
Я посмотрел на Яна. Он сидел, опустив голову, и пальцы его здоровой руки медленно, круговыми движениями, гладили запястье другой — то самое место, где кто-то держал его два года назад.
— Зачем вы пришли сюда? — спросил я его.
— Часы чинить, — сказал он и вдруг улыбнулся — впервые за весь разговор, и улыбка вышла неожиданно мальчишеской. — Правда. У меня дома есть часы, они стоят с девятнадцатого. Я всё собирался.
— И всё?
— И всё. — Он помолчал. — А вы думали, я вас искал?
— Думал.
— Нет. — Он покачал головой. — Я вас не искал. Я вообще не знал, что вас можно искать. Я думал, вы приходите, когда сами решите, и не спрашиваете.
Он был прав, и это было хуже всего.
— У вас есть время? — спросил Ян, когда я уже взялся за дверь. — Я не про сейчас. Я про вообще.
— Есть, — сказал я.
— Тогда пойдёмте ко мне. — Он встал и одёрнул шинель. — Я вам покажу часы. Они стоят с девятнадцатого, и я не могу их завести. Может, вы посмотрите.
Штерн проводил нас до двери и сказал мне тихо, так, чтобы Ян не слышал:
— Приходите ещё. Я вам кое-что покажу, когда он уйдёт. — И, помолчав: — Только не тяните.
Мы вышли на Гончарную. Снег шёл сильнее, и город стал тише, будто его накрыли одеялом; редкие прохожие шли по середине улицы, где ещё не натоптали, и следы за ними заносило почти сразу. Ян шёл быстро, не оглядываясь, и я видел, что он привык ходить один: он не проверял, иду ли я, не замедлял шага и не оборачивался на шум.
Дом его стоял на Столярной, в двух кварталах от порта, — двухэтажный, с деревянной галереей по фасаду, с дверью, обитой войлоком. В сенях пахло щами и мокрой шерстью; на лестнице кто-то пел тонким голосом, и звук уходил вверх, под крышу.
— Только вы не удивляйтесь, — сказал Ян, поднимаясь. — У нас тесно.
Дверь открыла женщина лет тридцати, в тёмном платье и в платке, повязанном по-домашнему, — та самая Аня, о которой он говорил. Она посмотрела на меня, потом на мужа, и я увидел, как у неё меняется лицо: сначала испуг, потом досада, потом то выражение, которое бывает у людей, когда они решают не устраивать сцену при посторонних.
— Это кто? — спросила она.
— Это тот, — сказал Ян.
Она поняла сразу — раньше, чем он объяснил, — и отступила в сторону, пропуская нас, и руки у неё остались на уровне груди, будто она держала что-то невидимое.
В комнате было тепло и бедно. Стол, три стула, сундук, железная кровать за ситцевой занавеской, на подоконнике — герань и жестяная банка с крупой. В углу стояли часы: высокие, в футляре красного дерева, с маятником, замершим посередине. Стрелки показывали четверть двенадцатого.
— Восемнадцатое октября девятнадцатого года, — сказал Ян. — В четверть двенадцатого. Я как раз на баржу садился.
— Они остановились, когда вы умерли?
— Они остановились, когда я перестал быть, — сказал он. — Я не знаю, как это называется. Жена говорит, они встали в тот день, когда пришло извещение. Я говорю: какая разница.
Аня стояла у стола и смотрела на нас обоих.
— Ян, — сказала она тихо. — Не надо.
— Надо, — сказал он. — Он должен знать.
Из-за занавески высунулась девочка лет шести, в длинной рубашке, с растрёпанными волосами. Она посмотрела на меня и спряталась обратно, но через секунду выглянула снова.
— Маня, — сказал Ян. — Иди сюда, не бойся.
Девочка вышла, держась за занавеску, и остановилась в двух шагах от меня. Она была похожа на отца — тот же широкий лоб, тот же разворот плеч, — и смотрела на меня без страха, с тем серьёзным любопытством, которое у детей бывает только до определённого возраста.
— Ты кто? — спросила она.
— Я пришёл посмотреть часы.
— Часы не работают, — сказала она с явным удовольствием. — Они сломались, когда папа умер.
— Маня! — сказала Аня.
— А что? — Девочка обернулась к матери. — Бабушка так говорит.
В комнате стало очень тихо. Ян смотрел в сторону, и на лице у него было то выражение, которое я видел у многих: человек слушает, как о его смерти говорят в третьем лице, и не знает, куда деть руки.
Я подошёл к часам.
Они были старые, но хорошие: такие делали в Германии лет тридцать назад, с латунным маятником и боем. Стекло было целое, стрелки стояли, и в футляре, если приложить ухо, не было ни звука — ни хода, ни шороха, ни того слабого звона, который остаётся в остановившихся часах, когда пружина ещё жива.
Я открыл дверцу.
Внутри, между маятником и задней стенкой, висела нить.
Она была тонкая, светлая, натянутая от верхней части футляра к нижней, и посередине её стоял стежок — короткий, в два движения, сделанный моей рукой.
Стежок был тот же самый.
Я узнал его сразу — не по форме, а по манере: короткий, ровный, чуть светлее того, к чему его пришили; лезвие входило под углом, шло вбок и выходило с той аккуратностью, которая отличает работу от спешки. Так шью только я. Так шьёт только один резак на свете.
Я протянул руку и коснулся нити. Она отозвалась — не звуком, а тем, что по пальцам прошло тепло, ровное и широкое, какого не бывает у мёртвых вещей. Часы стояли, но время в них не остановилось: оно держалось, как держат дыхание.
— Что это? — спросил Ян за моей спиной.
— Не знаю, — сказал я честно.
Я попробовал резать. Лезвие прошло сквозь нить и не оставило следа — так же, как на барже, как в мастерской, — и в тот же миг маятник качнулся.
Один раз. Медленно, тяжело, будто преодолевая сопротивление воды. Стрелки дёрнулись назад — на минуту, — и снова замерли.
Аня вскрикнула и закрыла рот ладонью.
— Они пошли, — сказала она. — Ян, они пошли.
— Пошли, — сказал он тихо. — Назад.
Маня смотрела на часы широко раскрытыми глазами, и я увидел, что она не испугалась; она обрадовалась.
— Они оживают, — сказала она. — Вот видишь, мама, они оживают.
Я закрыл дверцу.
— Кто-нибудь приходил к вам? — спросил я. — В девятнадцатом или после. Ночью. Человек, который не стучал.
Аня опустилась на стул, не отрывая глаз от часов.
— Приходил, — сказала она.
Ян обернулся к ней.
— Ты никогда не говорила.
— А что я должна была сказать? — Она посмотрела на него, и в её глазах была не злость, а изнеможение. — Что ко мне ночью пришёл человек, которого я не знаю, и сказал, что ты вернёшься? Что я потом полгода ходила к попу и не могла сказать, с чем пришла? Что я думала, это мне мерещится от горя?
— Расскажите, — сказал я.
Она рассказала — коротко, как рассказывают о том, о чём давно решили молчать.
Было это в феврале двадцатого, ночью, когда она спала на этой самой кровати одна. Проснулась оттого, что в комнате стало холодно, — не зимой холодно, а как в погребе. У двери стоял человек. Лица она не запомнила, помнила только, что оно было заплаканное, и что он держал руки так, будто только что что-то выпустил.
— Он сказал: «Он вернётся, но не тот». — Аня говорила ровно, глядя в стол. — Я спросила: «Как это — не тот?» А он сказал: «Тот, но не такой». И ушёл. Через дверь, хотя она была заперта.
— Он был похож на меня? — спросил я.
Она подняла голову и посмотрела на меня внимательно, впервые за весь вечер.
— Нет, — сказала она. — То есть... — Она запнулась. — Похож. Как бывают похожи родственники. Он был как вы, только... — она поискала слово, — только живой.
Я стоял посреди чужой комнаты и слушал, как в углу стоят часы, и чувствовал, как во мне поднимается то, чего я не испытывал четыре тысячи лет: не страх, не гнев, а растерянность. Я знал всех, кто ходит по шву. Я знал их по именам, по походке, по тому, как они держат руки. И я не знал никого, кто был бы похож на меня и при этом плакал.
— Он больше не приходил?
— Нет, — сказала Аня. — Но я его жду. Каждую ночь.
Маня тем временем подошла ко мне и тронула за рукав.
— Ты его знаешь? — спросила она.
— Нет.
— А он сказал, что ты придёшь.
Я опустился на корточки, чтобы её лицо было на одном уровне с моим.
— Он так сказал?
— Он сказал: «За тобой придёт дядя. Не бойся его, он не злой». — Она посмотрела на меня серьёзно. — Ты не злой. Только грустный.
Я не нашёлся что ответить. За четыре тысячи лет мне говорили многое, но «не злой, только грустный» — впервые.
Ян подошёл к окну и стоял спиной ко всем, глядя на снег.
— Я не хочу возвращаться, — сказал он вдруг. — Вы понимаете? Все думают, что я должен радоваться. Жена, соседи, поп — все говорят: чудо, вернулся. А я не радуюсь. Я как будто должен жить чужую жизнь, и она мне мала, как чужая шинель.
Он обернулся.
— Вы можете это исправить?
Я смотрел на его нить — целую, светлую, с чужим стежком посередине, — и понимал, что не могу. Не потому, что не умею; потому, что нечего исправлять. Он был не сломан. Он был **сшит** — и шитьё держалось крепче, чем любая жизнь.
— Нет, — сказал я. — Пока нет.
— А потом?
— Не знаю.
Он кивнул, будто ждал именно этого ответа, и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему — не горько, а с облегчением, как человек, которому сказали правду вместо утешения.
— Спасибо, — сказал он. — Хоть кто-то не врёт.
Я вышел на лестницу. Аня догнала меня на первой площадке, держась за перила, и спросила шёпотом, чтобы не слышали из комнаты:
— Вы за ним?
— Я не знаю, — сказал я.
— А когда узнаете?
— Когда найду того, кто его сшил.
Она долго смотрела на меня в темноте, и я видел, что она хочет спросить что-то ещё, но не решается. Потом сказала:
— Если найдёте — спросите у него, зачем. Не «как», а «зачем». Я не могу жить с человеком, который вернулся, и не знать, зачем.
Я обещал спросить.
В мастерскую я вернулся к вечеру, когда стемнело настолько, что часы на стенах стали видны только по блеску стёкол. Штерн уже зажёг лампу и сидел за столом, разложив перед собой части старухиных часов — пружину, колёсики, барабан, — и раскладывал он их не как мастер, а как хирург: аккуратно, по порядку, на чистой тряпице.
— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы. — Я всё думал, вернётесь вы или нет.
— Вернулся.
— Это хорошо. — Он отодвинул один из колёсиков в сторону. — Смотрите сюда.
Я сел. На столе, между пружиной и барабаном, лежала та самая нить — вернее, её кусок, потому что часы были разобраны. Она была тонкая, светлая, натянутая между двумя латунными мостами, и посередине её стоял стежок.
— Это не волосок, — сказал Штерн. — Волосок я знаю, я их тридцать лет ставлю. Волосок — он металлический и упругий, он пружинит. А это... — он поддел нить кончиком пинцета, и она отозвалась мягко, как живая, — это не пружинит. Это держит.
— Давно вы это нашли?
— В этих часах — сегодня утром, когда вы ушли. — Он помолчал. — А вообще — третий раз за два года.
Он достал из ящика две другие вещи: карманные часы с треснувшим стеклом и маленькие дамские, в серебряном корпусе, с обломанным колечком.
— Вот эти, — он показал на карманные, — принесли в позапрошлом году. Хозяин умер в восемнадцатом, на фронте; вдова хотела, чтобы они шли. Я открыл — а там вот это. — Он кивнул на нить. — Я тогда подумал, что кто-то до меня пытался чинить и поставил вместо волоска что попало. Собрал, завёл — идут. Идут, представьте себе, ровно, как новые.
— А вторые?
— Вторые — дочкины.
Он сказал это без всякого перехода, и я понял, что для него это не отдельная история, а часть одной.
— Она умерла в пятом году. Дифтерия. Двенадцать лет было. — Штерн снял лупу и положил её на стол. — Я тогда сломался. Не пил, не буянил — просто перестал видеть смысл. Жена ушла через год, невыдержала. А я остался с часами. Вот с этими.
Он взял дамские часы и повертел их в руках.
— Через месяц после похорон я открыл их, чтобы завести, — и увидел вот это. Тот же стежок. Тот же угол.
— Вы пробовали его убрать?
— Пробовал. — Штерн усмехнулся. — Трижды. Он не убирается. Он не режется даже алмазом, а у меня был хороший алмаз, я им стекла режу.
Я смотрел на маленькие часы в его руках и думал о том, что стежок в них стоит, может быть, с того самого дня, когда девочка умерла, — и что всё это время часы шли.
— Вы знаете, что это значит? — спросил я.
— Я знаю, что часы врут, — сказал Штерн. — И знаю, что врут они не сами. — Он положил дамские часы обратно в ящик и закрыл его. — Вот и всё, что я знаю. Остальное — ваша работа.
Он помолчал, потом кивнул на напольные.
— Эти я купил в пятом году. Принёс матрос с парохода, который ходил в Любек; говорил, часы из каюты шкипера, шкипер умер, а наследники продают за бесценок. Я тогда как раз искал хороший механизм для практики. Купил, принёс, открыл — и увидел, что они идут назад.
— Вы пробовали их починить?
— Пробовал. — Штерн усмехнулся. — Полгода пробовал. Перебирал их трижды, менял маятник, менял спуск, вытачивал новые шестерни — они всё равно шли назад. Я тогда решил, что это не часы, а недоразумение, и хотел их выбросить. А потом умерла Мари, и я не выбросил.
Он сказал это ровно, без нажима, и я понял, что он рассказывает не о часах, а о том, как научился с ними жить.
— Через месяц после похорон я заметил, что за стеклом бывает полоса. Не всегда, а когда в комнате кто-то умирает. Я тогда жил один, у меня никто не умирал, и я решил, что схожу с ума. Потом умер сосед — и полоса появилась снова. — Он снял лупу и протёр её. — С тех пор я смотрю. Иногда вижу, как через неё проходят. Не лица — тени. И знаете, что я вам скажу: они не спешат.
— Кто они?
— Те, кого не взяли.
Он сказал это так просто, будто речь шла о соседях, которым не хватило места в трамвае.
— Они проходят через вашу дверь? — спросил я.
— Не через дверь. Скорее мимо. — Штерн почесал бровь. — Знаете, как смотришь на улицу сквозь мокрое стекло: видишь, что кто-то идёт, а куда и зачем — нет. Вот так и здесь. Один раз я видел женщину с ребёнком. Она шла и держала его за руку, а он обернулся и помахал. — Старик помолчал. — Кому махал — не знаю. В комнате, кроме меня, никого не было.
Я стоял и смотрел на полосу серого света за стеклом, и мне вдруг показалось, что пылинки в ней двигаются не вверх, а в сторону — медленно, упорно, как идут по дороге, у которой нет конца.
— И вы их не боитесь, — сказал я.
— Я боюсь, — сказал Штерн. — Просто не тех, кого следует. Я боюсь, что однажды увижу там Мари и не смогу её позвать.
Он встал и подошёл к напольным часам, которые шли назад, и снял с них чехол. Маятник качался, стрелки ползли справа налево, и в пыльном воздухе за стеклом висела та же полоса серого света.
— Я его видел дважды, — сказал Штерн, глядя в стекло. — Первый раз — на барже, в девятнадцатом. Я тогда ходил туда с инструментом: у тифозных часы останавливались, а родня просила их починить, чтобы не пропало. И вот я стою над Яном, а рядом стоит человек. Я подумал — фельдшер. Потом посмотрел на лицо.
— И?
— И не смог запомнить. — Он помолчал. — Как будто смотришь на человека, а глаза соскальзывают. Я тогда решил, что устал. А через год он пришёл ко мне сюда. Ночью. Сказал: «У вас есть часы, которые он держал». Я не понял, о чём он. Он показал на эти. — Штерн кивнул на напольные. — И заплакал.
— Заплакал?
— Да. Стоял и плакал, как ребёнок, без всякого стыда. — Старик помолчал. — А потом сказал: «Не чините их. Пусть идут назад. Так честнее».
Он опустил чехол и обернулся ко мне.
— Вы похожи на него. Не лицом — лицом вы похожи меньше, чем он на вас. Вы похожи тем, как стоите. Будто всё время чего-то ждёте.
Я не стал спрашивать, чего. Я и так знал.
— Если встретите его, — сказал Штерн, — не спрашивайте, кто он. Он не ответит. Спросите, что он потерял.
— Почему?
— Потому что он плакал не о себе. — Старик снова сел за стол и пододвинул ко мне маленькое латунное колёсико, то самое, что отложил в сторону. — Вот. Возьмите.
Я взял. Колёсико было тёплое, с одной стороны сточенное, и на ободе у него был маленький запил — не фабричный, а сделанный вручную, торопливо.
— Это не от этих часов, — сказал Штерн. — Оно лежало внутри, между мостами. Я таких не делаю и не видел никогда. Может, оно ваше.
Я повертел колёсико в пальцах. Оно было лёгкое, почти невесомое, и в нём не было ни одного из тех признаков, по которым я узнаю свои вещи: ни света, ни тепла, ни следа лезвия. Просто кусок латуни, сточенный с одной стороны.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодарите. — Штерн посмотрел на меня поверх лампы. — Я не из доброты. Я старый и хочу знать, чем это кончится. Мне осталось мало, а вы, судя по всему, никуда не торопитесь.
Он проводил меня до двери и, когда я уже поднимался по ступеням, сказал вдогонку:
— И ещё. Когда найдёте его — не режьте сразу. Сначала спросите.
— О чём?
— О том же, о чём спрашивают всех, — сказал он. — Зачем.
Дверь закрылась, и я остался на улице, в снегу, с латунным колёсиком в кулаке.
Я не пошёл домой. Дом на шве был пуст и темен, и сидеть в нём, глядя на тетрадь, было бы так же бесполезно, как считать шаги в пустой комнате.
Я пошёл к госпиталю.
Он стоял на пригорке за бывшим реальным училищем, длинный, кирпичный, с высокими окнами, в которых горел свет через одно. В двадцать первом году в Вереске не хватало всего — дров, хлеба, бинтов, — но свет в госпитале не гасили никогда, и это было единственное, что город мог себе позволить из милосердия.
Я стоял на улице и смотрел на окна. В одном из них, на первом этаже, двигалась тень — низкая, быстрая, с чем-то в руках; я узнал её раньше, чем понял, что узнаю. Женщина из морга. Она работала и ночью.
Я не пошёл внутрь. В морге мне сегодня делать было нечего: там лежали те, кого я уже проводил, а те, кого я не проводил, лежали не там.
Я пошёл дальше, к реке.
Вереск ночью пахнет иначе, чем днём: не дымом и не хлебом, а водой и железом. Река у порта не замерзала до января — её мешали винты и течения, — и в чёрной воде отражались огни барж, стоявших на приколе, и эти отражения дрожали, хотя ветра не было.
Я сел на тумбу у причала и достал колёсико.
При свете фонаря оно выглядело обыкновенным: латунь, сточенная с одного края, с маленьким запилом на ободе. Я повертел его так и этак, поднёс к глазам, понюхал — металл как металл, холодный, с запахом масла.

