
Полная версия:
ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ
— Она вас видит. Она всех видит, кто приходит.
— Не всех, — сказала старуха. — Только тех, кто по делу.
Внучка встала, поправила на ней одеяло, взяла со стола напёрсток и надела ей на палец — просто так, без смысла, как надевают кольцо. Старуха посмотрела на свою руку и сказала:
— Вот. Теперь можно.
Я ждал. Я всегда жду, когда человек сам скажет, что готов, — не потому, что мне это нужно, а потому, что это единственное, что я могу ему дать. В ожидании я смотрел на комнату и запоминал: зелёный абажур с трещиной, фотография на стене, где молодой мужчина в картузе держит на коленях девочку, герань на подоконнике, обмёрзшая изнутри, и рубаха на столе, у которой оставался один бок.
Старуха тем временем говорила с внучкой — не о смерти, о пустяках: про то, что в сенях надо поправить половик, чтобы не скользил; про то, что часы надо отнести часовщику, потому что они отстают на семь минут; про то, что в верхнем ящике лежат пуговицы, и часть можно отдать соседке, у которой сын растёт. Внучка кивала и запоминала, и я видел, как она запоминает, — так же, как я запоминал комнату, только у неё это выходило хуже, потому что она ещё надеялась.
Потом старуха повернулась ко мне:
— Ну что, долго мне ещё?
— Недолго, — сказал я.
— Это хорошо, — сказала она. — Я устала. Только ты не тяни, ладно? Я не люблю, когда тянут.
Она велела внучке принести воды и оставить их одних, и девушка вышла, оглянувшись в дверях, — не на бабушку, а на меня, будто просила присмотреть. Дверь за ней закрылась неплотно, и в щели остался свет из коридора, узкий, как лезвие.
— Сядь, — сказала старуха. — Чего стоишь, как на похоронах.
Я сел на табурет у кровати. Она взяла рубаху, положила на колени и попробовала продеть нитку в иголку; руки у неё дрожали, и с третьего раза она бросила это дело.
— Раньше я за ночь по две рубахи шила, — сказала она. — Мужу, сыну, внуку. Муж на войне остался, под Перемышлем; сын в девятнадцатом от тифа; остались двое: Люба да малый, ему одиннадцать. Любу я уже подняла, а его с трёх лет тяну. Вот, думала, дошью рубаху, и можно.
Она говорила спокойно, как говорят о погоде, которая уже установилась и переменится не скоро. Я слушал. В такие минуты я не должен ничего говорить, и это единственное, в чём я за четыре тысячи лет стал по-настоящему хорош.
— Ты знаешь, чего я боюсь? — спросила она вдруг. — Не смерти. Смерти я не боюсь, я её три раза видела: когда мать хоронила, когда мужа ждала и когда сына. Я боюсь, что он меня забудет. Внук. Он маленький был, когда мать умерла, он её уже не помнит, только по фотографии. Вот и меня так же.
— Не забудет, — сказал я.
— Ты почём знаешь?
Я не стал говорить, что видел тысячи людей, которые клялись помнить и забывали через год; что память — самая ненадёжная из всех тканей, потому что её никто не штопает. Я сказал другое, и это было правдой:
— Он сейчас считает твои вдохи. Так не забывают.
Она посмотрела на дверь, за которой скрылась внучка, и лицо у неё сделалось таким, будто она впервые за вечер увидела что-то, кроме собственной усталости.
— Это Люба, — сказала она. — Она хорошая. Только замуж не идёт, потому что я. Ты ей скажи, когда меня не будет, чтобы шла. Слышишь? Скажи ей: бабка велела идти.
— Скажу, — сказал я.
Я не должен обещать таких вещей: я не бываю на похоронах и не говорю с роднёй после. Но я сказал, и она успокоилась, будто я был властью, которая может это устроить. Иногда людям нужно не утешение, а свидетель, который запомнит поручение.
Она взяла иголку и всё-таки продела нитку — с пятого раза, облизнув кончик, как делают все швеи на свете, — и принялась зашивать бок рубахи. Работала она медленно, но точно: стежок к стежку, ровно, без спешки, и по этим стежкам было видно, что она шьёт шестьдесят лет и руки помнят больше, чем голова. На третьем стежке она уколола палец и вытерла кровь о край рубахи — маленькое бурое пятнышко осталось на белом, и она посмотрела на него с досадой, как смотрят на ошибку в чистовике.
— Вот, — сказала она, закончив. — Теперь можно.
Она отложила рубаху, сложила её аккуратно, вчетверо, и положила на стол рядом с напёрстком. Потом легла на подушку, вытянула руки поверх одеяла и закрыла глаза. Я ждал.
Нить проступила не сразу. Обычно она появляется, когда человек перестаёт держаться за комнату, — а эта старуха держалась долго, за всё сразу: за рубаху, за пуговицы в ящике, за половик в сенях, за внучку, которой велела идти замуж. Я видел, как она отпускает это по одному, как разжимают пальцы, которыми держали тяжёлое; сначала ушла рубаха, потом пуговицы, потом половик, и только потом, с последним вздохом, отпустила внучку.
Нить повисла в воздухе — тонкая, светлая, с той самой упругостью, которой я не чувствовал всю неделю. И в ней был свет.
Я смотрел на него дольше, чем обычно. Свет был короткий, ровный, ни на что не похожий, и в нём не было ни печали, ни торжества — только присутствие, которое нельзя назвать и нельзя перепутать. Я видел его миллионы раз. Каждый раз он длился меньше, чем нужно, чтобы его запомнить, и каждый раз я знал, что после работы станет на одну черту меньше.
Я поднял лезвие и выбрал угол.
Лезвие опустилось — и прошло сквозь нить, как рука проходит сквозь дым.
Я не сразу понял, что случилось. Сначала я подумал, что промахнулся: за четыре тысячи лет со мной бывало всякое, и один раз, в Константинополе, я резал в темноте и взял на волосок выше, чем нужно, — шов тогда вышел кособоким, и я возвращался к нему через неделю, чтобы загладить. Я поправил хват, перенёс вес на другую ногу, нашёл взглядом свет и провёл лезвием ещё раз, медленнее и точнее.
Нить не поддалась.
Она не оттолкнула лезвие и не отскочила; она просто осталась такой, какой была, — целой, натянутой, светлой, — а лезвие прошло мимо, будто я резал воздух рядом с ней. Я отвёл руку, посмотрел на клинок, потом на нить, потом снова на клинок. С лезвием было всё в порядке: оно было тусклым, тяжёлым, оно резало свет и огонь, и в нём не появилось ни трещины, ни зазубрины.
Я попробовал третий раз, уже без расчёта, зло, как пробуют сломавшуюся вещь, — и снова ничего.
Тогда я сделал то, чего не делаю никогда: отпустил нить и посмотрел на неё не как на работу, а как на улику. И увидел шов.
Он был там. Тонкий, ровный, чуть светлее самой нити, — такой шов оставляет только один хват на свете, и этот хват был мой. Я узнал бы его где угодно: я ставлю лезвие не поперёк, а под небольшим углом, потому что так меньше рвётся свет; я веду не от себя, а вбок, потому что так ровнее ложится край; и я всегда задерживаю дыхание на середине движения — привычка, от которой мне не избавиться, как не избавиться от собственного почерка.
Шов был мой. Работа была сделана. Но нить осталась целой, и старуха дышала.
Я стоял над ней и слышал, как в углу идут часы с перебоем, как за стеной соседка переставляет ведро, как Люба в коридоре наливает воду из ковша в кружку — и все эти звуки были настолько обыкновенными, что я на секунду усомнился в собственном ремесле. Может быть, я ошибся в другом: может быть, это не та нить, не тот свет, не тот час. Может быть, я пришёл раньше, и настоящая работа ещё впереди.
Я проверил. Проверять себя я умею быстрее, чем человек проверяет, заперта ли дверь. Свет был тот самый: короткий, ровный, ни на что не похожий. Нить была та самая: она держалась за старуху, а не за комнату. Час был тот самый: последний.
Тогда я начал вспоминать.
Это оказалось хуже, чем я думал. Я помнил вчерашний вечер, помнил госпиталь, помнил женщину в морге, которая спросила, всегда ли я прихожу до того, как она дошё́т; помнил, как шёл по Второй Слободской, как считал шаги до крыльца — двадцать восемь, — как увидел в сенях валенки и связку грибов. Я помнил даже, как пахло в комнате, когда вошёл: воск, карболка, остывший чай.
А потом был провал.
Не сон и не беспамятство пьяницы; провал был маленький, аккуратный, как вырезанное из ткани место. Я помнил, что стоял у кровати и ждал, пока Люба досчитает до двухсот. Я помнил, как старуха открыла глаза. А между этими двумя мгновениями не было ничего — ни минуты, ни секунды, — и в этом «ничего» кто-то взял мою руку, нашёл мой угол, задержал дыхание на середине движения и поставил шов.
Мой шов. Моей рукой. Без меня.
Я опустился на табурет, потому что ноги, которых у меня, строго говоря, нет, вдруг стали чужими. В голове было тихо и очень ясно, как бывает в первые секунды после падения, когда ещё не больно, но уже понятно, что случилось что-то непоправимое.
Старуха открыла глаза.
— Ты чего? — спросила она. — Я же говорю: не тяни.
Я не ответил. Я смотрел на неё и думал о том, что если шов уже стоит, то она должна была умереть — и не умерла; что если она не умерла, то шов не её; что если шов не её, то чей; и что на все эти вопросы у меня нет ни одного ответа, кроме того, который мне меньше всего нравился.
Кто-то резал здесь до меня. И резал моей рукой.
Я заставил себя вспоминать дальше — не эту ночь, а весь ноябрь, день за днём, как перебирают чётки. Госпиталь, сестра милосердия, двадцать шесть лет, тиф; я пришёл, поднял лезвие, и нить не далась. Я тогда решил, что устал, и ушёл, а утром вернулся и увидел готовый шов — ровный, мой, — и записал в тетрадь: «Ноябрь. Госпиталь. Нить не далась». Я решил, что она поддалась потом, сама, без меня.
Дальше: старик на лесопилке, рука, зажатая между брёвен; шов был на месте, когда я пришёл, и я не стал его трогать, потому что трогать готовую работу — дурная примета. Потом мальчик с дудкой — тот, чью строку я перечитывал чаще других. Там я вообще ничего не помню: пришёл, а нить уже разрезана, и на ней мой узел, и я стоял над ним и думал, что забыл, как это делается.
Три раза за месяц. Три раза я списал всё на усталость и на дыры в памяти, которые сам же и оплатил.
Теперь я смотрел на шов старухи и видел то, чего не видел раньше: на её нити не было двух концов с двумя узлами. На её нити был стежок — короткий, ровный, соединяющий нить с чем-то, чего я не мог разглядеть, потому что оно было тоньше света. Разрез разделяет; этот шов соединял.
Я не знал, что страшнее: то, что кто-то умеет резать моей рукой, или то, что он умеет ею шить.
В коридоре стукнула дверь. Люба вернулась с кружкой, поставила её на стол, поправила одеяло и только потом посмотрела на меня — и я увидел, как у неё меняется лицо. Она не знала, кто я, и не знала, что я сделал, но она видела то, чего не видят люди: она видела, что я испугался.
— Что с вами? — спросила она.
— Ничего, — сказал я. — Я ошибся адресом.
Я вышел в сени, надел на себя чужую тишину, как надевают пальто, и остановился на крыльце. Дождь шёл ровно, без ветра, и в его сетке фонарь у соседнего дома расплывался жёлтым пятном. Где-то далеко, за рекой, лаяла собака; в доме за спиной часы пробили одиннадцать и снова сбились.
Я посмотрел на свои руки. Они были пусты.
Лезвие в них было, а шва не было — и я понял, что впервые за четыре тысячи лет не знаю, что делать дальше. Я стоял на крыльце дома, где умирала старуха с напёрстком, и слушал, как она дышит, — ровно, спокойно, не собираясь уходить, — и в этом дыхании было больше ужаса, чем во всём, что я видел за четыре тысячи лет.
За спиной, в доме, горела лампа под зелёным абажуром, и в окне была видна тень внучки: она снова села на стул у кровати и снова начала считать — раз, два, три, — и с каждым её счётом старуха дышала, будто кто-то возвращал ей дыхание из долга.
Кто-то научился резать моей рукой.
И, судя по ровному шву, он делал это не впервые.
Глава
1. Часовщик
«Всякая вещь, которая идёт назад, идёт домой». — Из «Наставления резака»
Я простоял на крыльце дольше, чем требовалось, и за это время дождь успел намочить мне плечи насквозь — вернее, то, что у меня вместо плеч: я никогда не мог объяснить, из чего сделан, и не уверен, что это кому-нибудь нужно знать.
Дом за спиной жил обычной жизнью умирающего дома. В сенях горел свет, Люба ходила от стола к кровати и обратно, часы в углу сбивались на каждом втором ударе, и в окне, за занавеской, двигалась тень. Я слышал, как старуха что-то сказала — не разобрать слов, — и как внучка ответила ей тем особым голосом, каким отвечают больным: громко и мягко одновременно, будто говорят с ребёнком.
Я не имел права туда возвращаться. Резак, который не может резать, обязан хотя бы уйти.
Я ушёл.
Дорога до шва заняла двадцать минут — я считал шаги, потому что считать шаги было единственным, что ещё работало. Вереск в дожде выглядел так, будто его нарисовали углём и забыли закрепить: заборы расплывались, вывески текли, редкие прохожие шли, пригнув головы, и не поднимали глаз. На углу Второй Слободской стояла лужа, в которой отражалось небо, и в этом отражении не было ни одного просвета.
Дом на шве встретил меня тишиной, которую я знал наизусть. Одна комната, стол, лампа, которую я не зажигал, потому что мне не нужен свет, чтобы писать, и тетрадь, раскрытая на середине. На стене висели часы, которых я не заводил: они шли сами, ровно, без перебоя, и я никогда не спрашивал, откуда у них ход, — в моей работе хватало чудес, чтобы не интересоваться ещё одним.
Я сел и записал:
«Ноябрь. Вторая Слободская. Старуха с напёрстком. Шов мой. Нить цела».
Тетрадь была старая, в кожаном переплёте, с обрезанным с одной стороны блоком — я сам его обрезал, когда страниц стало слишком много, — и в ней было четыре тысячи лет, записанных короткими строками. Я завёл её не из сентиментальности: память у меня устроена так, что чужие имена держатся крепче собственных, и если имя не записать, оно рано или поздно уйдёт вместе с очередной чертой. Тетрадь была не памятью, а страховкой.
И вот в этой страховке появилась строка, которая не поддавалась учёту.
Потом посмотрел на эту строку и понял, что она врёт. Строка была короткой, а случилось в ней больше, чем в иных тысячелетиях.
Я стал разбирать по порядку, как разбирают сломанный механизм: раскладывают части на чистой тряпице и смотрят, какая из них лишняя.
Первое: шов был мой. Не похожий, не такой же — мой. Я узнаю свой хват так, как человек узнаёт свой почерк, даже если буквы поплыли от усталости. Я ставлю лезвие под углом, потому что так меньше рвётся свет; я веду вбок, потому что так ровнее ложится край; я задерживаю дыхание на середине движения. Всё это было в том шве, и всё это было сделано без меня.
Второе: нить осталась целой. Разрез разделяет — на то он и разрез. Если бы кто-то просто подражал мне, он оставил бы два конца и два узла, и старуха умерла бы, а я пришёл бы на готовое. Но концов не было. Был стежок — короткий, ровный, соединяющий нить с чем-то, чего я не мог разглядеть.
Третье, и самое скверное: я не помнил. Не забыл, как забываю лица и имена, за которые заплатил, а именно не помнил — с тем аккуратным провалом, с каким из ткани вырезают кусок, оставляя ровные края. Между двумя мгновениями моей жизни не было ничего, и в этом «ничего» кто-то взял мою руку.
Я сидел над тетрадью и слушал, как идут часы. За четыре тысячи лет я привык, что в мире есть вещи, которых я не понимаю: свет в нити, цена, молчание Того, Кто меня послал. Но я всегда понимал собственную работу. Теперь у меня отняли и это.
К утру я решил, что не буду ничего предполагать. Предположения — это то, чем люди заменяют работу, когда боятся её делать. Я решил проверить: обойти все смерти за последний месяц и посмотреть, у кого ещё на нити стоит мой стежок.
Я взял тетрадь, вышел и запер дверь, хотя запирать её было некому и незачем.
Дождь к рассвету превратился в мокрый снег, и Вереск стал белым наполовину — так, как бывает в ноябре, когда зима ещё не решила, вступать ли ей в свои права. На Второй Слободской я остановился: у калитки стояла Люба, в пальто поверх платья, с узелком в руках.
Она узнала меня сразу и не испугалась — вот что было странно. Люди, которые видели меня один раз, обычно не помнят лица; Люба помнила.
— Вы, — сказала она. — Я думала, вы мне показались.
— Не показался, — сказал я.
Она кивнула так, будто этого и ждала, и переложила узелок из руки в руку. В узелке что-то тяжело звякнуло.
— Бабушка ночью проснулась и велела отнести часы мастеру. Сказала: пока не отнесу, не помрёт. — Люба усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — Она у меня такая. Всё ей надо доделать.
— Она жива?
— Жива. — Люба посмотрела на меня внимательно. — Вы ведь не доктор.
— Нет.
— И не из полиции.
— Нет.
— А кто?
Я мог бы сказать «тот, кто режет», как сказал старухе, но с внучкой это не сработало бы: она была из тех, кто требует точности. Поэтому я сказал:
— Тот, кто приходит, когда больше никто не приходит.
Она подумала, и лицо у неё сделалось спокойным, как у человека, который наконец нашёл название болезни.
— Значит, вы за ней и приходили. А она не пошла.
— Не пошла.
— Почему?
Я не ответил, потому что не знал. Мы постояли ещё немного, и снег ложился мне на плечи и не таял; Люба смотрела на него и, кажется, видела это, но не сказала ничего.
— Ей надо отнести часы, — сказала она наконец. — Она говорит, они отстают на семь минут. С тех пор как сын умер, отстают. Она их заводит каждое утро, а они всё равно.
— Кто мастер?
— Штерн. На Гончарной, за бывшей богадельней. — Она протянула мне узелок. — Возьмите. Вы всё равно туда идёте.
Я не собирался туда идти; я собирался на кладбище, где за последний месяц было больше всего смертей. Но я взял узелок, потому что в нём лежали часы, которые отстают на семь минут с тех пор, как умер сын, и в моей работе такие совпадения не бывают совпадениями.
— Скажите бабушке, — проговорила Люба мне в спину, — что я пойду замуж. Когда всё это кончится.
Я обернулся. Она стояла в снегу, маленькая, в чужом пальто, и держалась за калитку обеими руками.
— Скажу, — сказал я.
И пошёл на Гончарную.
Гончарная улица была короткой и кривой, как все улицы, которые прокладывали не по плану, а по нужде: она начиналась у богадельни, сворачивала за угол и упиралась в пустырь, за которым уже виднелась река. Мастерская Штерна помещалась в подвале углового дома, и о том, что там чинят часы, говорила только жестяная вывеска над дверью — без букв, с изображением циферблата, у которого вместо цифр были нарисованы точки.
Я спустился на три ступени и толкнул дверь. Она не была заперта.
Внутри пахло машинным маслом, медью и старым деревом, и было теплее, чем на улице, — не от печи, а от того, что в комнате горело множество маленьких огней: в каждом углу тикало, щёлкало, звенело и перезванивало. Часы висели на стенах в три ряда, стояли на полках, лежали на столе разобранными, и все они шли — одни быстро, другие медленно, третьи с паузами, будто переводили дыхание. Это был не магазин, а лазарет.
За столом у окна сидел старик в кожаном фартуке, с лупой на шнурке, и что-то делал с часовой пружиной. Он не поднял головы, когда я вошёл, и заговорил первым:
— Ставьте на стол. Если это те, что отстают на семь минут, я их знаю.
Я поставил узелок. Старик развернул тряпицу, и в ней оказались часы — тяжёлые, латунные, с треснувшим стеклом и выщербленным краем. Он взял их, повернул к свету, приложил к уху и сказал:
— Точно. Каждое утро заводят, а они отстают. — Он поднял на меня глаза, и я увидел, что они у него ясные, как у человека, который давно перестал удивляться. — А вы, значит, тот, за кем она не пошла.
— Вы меня знаете?
— Я знаю часы, — сказал он. — По ним видно. — И, помолчав: — Готлиб Штерн. Садитесь, если у вас есть время. У меня его много.
Я сел на табурет у стола. Штерн тем временем открыл заднюю крышку часов, посмотрел внутрь, покачал головой и отложил их в сторону — так откладывают то, что требует отдельной работы.
— Семь минут, — сказал он. — Ровно семь. Не шесть и не восемь. Это не механизм, это привычка. — Он усмехнулся. — У некоторых людей часы отстают потому, что они не хотят приходить вовремя. У этих — потому что они помнят.
— Что помнят?
— Своего хозяина. — Штерн снял лупу и протёр её о фартук. — Они стояли у него в комнате, когда он умирал. В девятнадцатом. Он был молодой, умер от тифа в госпитале, а часы принесли сюда, потому что жена не могла их выбросить. С тех пор они отстают. Я их чинил четыре раза. Каждый раз они идут ровно месяц, а потом снова начинают отставать — на семь минут.
Он сказал это без всякой мистики, как говорят о погоде или о ценах, и от этого мне стало не по себе. Я знал механизмы, которые помнят своих хозяев; я не знал мастеров, которые об этом говорят так спокойно.
— Вы не боитесь, — сказал я.
— Чего?
— Того, что они помнят.
Штерн посмотрел на меня с любопытством, будто я был часами, которые интересно разобрать.
— Молодой человек, — сказал он, хотя я выглядел не моложе его, — я шестьдесят лет чиню часы умерших. Ко мне несут то, что осталось от человека, — вот эти колёсики, эта пружина, это стекло в трещинах. И знаете, что я заметил? Вещи не врут. Люди врут, документы врут, даже память врёт, а вещи — нет. Если часы отстают на семь минут, значит, в них что-то есть. Вопрос только в том, что.
Он встал, подошёл к дальней стене, где висели часы больше остальных, и снял с них чехол.
Это были высокие напольные часы, тёмные, с маятником и циферблатом, на котором вместо цифр стояли римские, но шли они не в ту сторону: стрелки двигались справа налево, медленно и упорно, и маятник качался с той же упорностью, будто отмерял не время, а что-то другое.
— Эти я не чиню, — сказал Штерн. — Эти я держу.
— Почему?
— Потому что через них видно. — Он посмотрел на меня и добавил тише: — Вы ведь видите швы. Я тоже вижу, только иначе. Я вижу, где у вещи разошлось.
Я подошёл ближе. За стеклом, между стрелками и маятником, в пыльном воздухе висела полоса серого света — узкая, в ладонь шириной, и в ней ничего не было, кроме пылинок, которые двигались не так, как положено пылинкам: они поднимались вверх, хотя воздух в комнате стоял неподвижно.
— Дверь, — сказал Штерн.
— Шов, — сказал я.
— Называйте как хотите. — Он снова сел. — Я её не открываю. Я только смотрю, кто через неё проходит. Иногда проходят.
Я хотел спросить, кто именно, но в этот момент в мастерской что-то изменилось. Не звук, не свет — просто воздух стал другим, как бывает, когда в комнату входит человек, которого ждали и на которого не надеялись.
За столом у окна, на табурете, который минуту назад был пуст, сидел мужчина в шинели.
Он держал в руках чашку и пил чай.
Он был невысокий, широкий в плечах, с тем лицом, которое запоминается не чертами, а выражением: так смотрят люди, которые долго ждали и перестали надеяться, что дождутся. Шинель на нём была старая, латаная в двух местах, но чистая; сапоги вытерты до белизны на носках; на левой руке не хватало двух пальцев.
Он держал чашку обеими руками, будто грелся, и смотрел на меня поверх края, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только усталость и что-то ещё, похожее на вежливость человека, который пришёл в чужой дом и не хочет мешать.
— Простите, — сказал он. — Я не знал, что вы придёте. То есть знал, но не думал, что так скоро.
— Вы меня ждали?
— Все ждут, — сказал он просто. — Я думал, вы придёте в девятнадцатом. Потом думал, в двадцатом. Потом перестал думать.
Штерн, не поднимая головы, сказал:
— Ян, налей гостю. Он не пьёт, но пусть посидит.
Мужчина — Ян — послушно потянулся к чайнику, и я увидел, как он это делает: осторожно, будто боится разбить не чашку, а что-то в воздухе. Я сказал, что не нужно, и он опустил руку с облегчением.
— Ян Ковач, — представился он. — Поручик. Бывший.
— Бывший?
— Бывший поручик, бывший муж, бывший покойник. — Он усмехнулся, и усмешка вышла не горькой, а скорее извиняющейся. — Так у нас в полку говорили: бывших не бывает, бывают убитые. Я, выходит, исключение.
Он поставил чашку и вытер руки о колени.
— Вы, наверное, хотите знать, как это случилось.
— Хочу.
— Тогда я сначала скажу, чего я не знаю. — Он посмотрел на меня прямо. — Я не знаю, как я вернулся. Я не помню ни света, ни тоннеля, ни голосов. Я помню тиф: жар, барак, солома, чужие ноги в проходе. Помню, как мне стало всё равно. А потом — утро, я лежу на телеге, и надо мной стоит женщина с ведром и говорит: «Живой». И всё.
— Где это было?
— На барже. — Он сказал это так, будто речь шла о чём-то обыденном. — В девятнадцатом по реке вывозили тифозных, чтобы не жгли в городе. Баржу поставили на мель у Красного Яра, и там мы лежали двое суток. Кто-то умер, кого-то сняли. Меня посчитали мёртвым и оставили до утра, а утром я сел.

