Читать книгу ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ (Асмодей Денница) онлайн бесплатно на Bookz
ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ
ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ
Оценить:

4

Полная версия:

ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ

Асмодей Денница

ЛЕЗВИЕ АЗРАИЛА. ШОВ

ПРОЛОГ.

Дом на шве

«Смерть не отнимает — она разделяет».— Из «Тетради Шва»


Азраил приходит не тогда, когда его зовут, и не тогда, когда его боятся, а тогда, когда нить становится видимой. Он не стучит, не спрашивает разрешения и не задерживается дольше, чем нужно, чтобы отделить одно от другого; те, кто видел его однажды, потом не могут вспомнить лица, а те, кто видел дважды, обычно уже не рассказывают. Работа его проста настолько, что говорить о ней трудно без риска показаться хвастливым: он разделяет. Всё остальное — свет, страх, молитвы, слёзы родни, запах воска и карболки — прилагается к одному движению.

Я говорю о себе в третьем лице, потому что так легче начать: о должности рассказывать можно, о себе — почти нельзя. Должность у меня старая, четыре тысячи лет, и за это время она обросла привычками, как рука столяра обростает мозолями; привычки эти смешны, и я их не скрываю, потому что скрывать их было бы ещё смешнее.

Первая привычка — нюхать воздух у чужого порога. Я нахожу дом не по адресу: адреса меняются, улицы переименовывают, а запах остаётся. Смерть пахнет по-разному, и это не удивит никого, кто хоть раз стоял в комнате, где только что перестали дышать: там пахнет воском, карболкой, мокрой шерстью и чем-то ещё, чему нет названия, — не дурным и не сладким, а тем, что остаётся, когда из комнаты выносят человека. Я иду на этот запах, как идут на свет в окне, и почти никогда не ошибаюсь, хотя случается, что прихожу раньше, чем следует.

Вторая привычка — ждать. Ожидание — самая долгая часть работы, и в ожидании люди говорят больше, чем за всю жизнь. Они просят передать привет тем, кого уже нет; признаются в мелочах, которые стыдно вспоминать здоровому; спорят о том, закрыта ли форточка, и сердятся, когда я не отвечаю. Я слушаю. Слушать — тоже часть ремесла: и потому, что потом всё равно забуду, и потому, что от этого нить становится виднее.

Третья привычка — считать. Не души, не годы, не грехи: шаги. До порога, до постели, до окна. Я заметил это давно и долго считал случайностью, пока не понял, что шаги — единственное, что в моей работе принадлежит мне, а не должности. Их у меня за четыре тысячи лет набралось столько, что если выложить ими дорогу, она обогнула бы землю трижды; это единственная арифметика, которой я позволяю себе верить.

Впервые я заметил её в городе, которого теперь нет, у пекаря, который умирал стоя.

Он был из тех людей, что не верят в собственную смерть, пока им не покажут счёт; всю жизнь он вставал в четыре утра, ставил тесто и к полудню продавал хлеб, и когда я вошёл, он держался за край стола обеими руками и говорил, что тесто подойдёт, надо только подождать. Я сказал, что ждать придётся недолго. Он посмотрел на меня без страха, скорее с досадой, как смотрят на человека, который пришёл не вовремя, и попросил: дай мне ещё четверть часа, я поставлю вторую партию, а то дети останутся без хлеба.

Я не имею права давать четверть часа; я не имею права не давать. Я жду. Это единственное, что я умею делать помимо разреза, и, наверное, поэтому меня терпят: я не тороплю. Пекарь успел поставить вторую партию, вытер руки о фартук, сел на табурет и сказал: «Ну вот. Теперь можно». Нить стала видимой — тонкая, как паутина в косом свете, — и в ней уже был виден тот краткий свет, ради которого всё делается.

Тогда я ещё думал, что этот свет — награда.

Теперь я знаю, что это улика: он есть у всех, и у праведника, и у убийцы, и у пекаря, и у того, кто умер, проклиная всё на свете. Именно поэтому я не могу выбирать, кого резать: свет не различает, а я не имею права различать больше, чем свет. Это не милосердие и не справедливость; это устройство, и оно держится крепче любых добродетелей.

Пекарь умер через минуту после того, как сел. Я разрезал нить ровно, одним движением, и шов вышел чистым — таким чистым, что я потом долго стоял и смотрел на него, потому что чистота шва зависит не от меня, а от того, как человек держал свою жизнь. Этот держал крепко и не жалел об этом.

Хлеб из второй партии утром раздали детям. Я не видел этого, но знаю: такие вещи случаются без свидетелей, и в этом их сила.

Я рассказываю об этом не для того, чтобы меня пожалели, — меня не за что жалеть, — а чтобы вы поняли, с чем я работаю. Со светом, который не различает; с нитью, которая не рвётся сама; с людьми, которые считают, что у них есть время. Всё остальное — ремесло.

Ремесло выглядит так.

Сначала я нахожу дом. Потом жду, пока стихнет суета: родня должна перестать бегать за врачом, соседи — перестать предлагать бульон, сам умирающий — перестать делать вид, что ему лучше. Это может занять час, а может — три дня; я не считаю часы, я считаю шаги. Когда в комнате остаётся только дыхание, нить проступает, и тогда я подхожу ближе.

Нить не похожа на нить. Она похожа на волос, выбившийся из косы, — такой же тонкий и такой же живой; в ней видно движение, будто внутри идёт ток, и если долго смотреть, начинает казаться, что она дышит. Она соединяет не тело и душу, как принято говорить, а два состояния одного и того же: то, что ещё держится, и то, что уже готово. Моя работа — не разорвать, а разделить по шву, который в ней уже намечен; поэтому я и называю её швом, а себя — резаком, хотя слово это грубее дела.

Лезвие у меня не имеет формы, которую можно описать, не соврав. В моей руке оно длинное и узкое, тусклое, как свинец; в чужой руке оно станет чем угодно, потому что чужая рука не знает меры. Оно режет и свет, и огонь, и потому меня боятся обе стороны, которые обычно не боятся друг друга; но страх этот особого рода — со мной не воюют, со мной стараются не встречаться.

Перед разрезом я всегда делаю одно и то же: нахожу взглядом свет. Не тот, что в комнате, а тот, что в нити. Он короткий, будто кто-то на мгновение приоткрыл дверь в соседнюю комнату и тут же прикрыл; в нём нет ни тепла, ни холода, только присутствие, которое невозможно назвать. За четыре тысячи лет я видел его миллионы раз и каждый раз не успеваю разглядеть.

Потом я режу.

Разрез занимает меньше времени, чем нужно, чтобы о нём рассказать. Я кладу лезвие поперёк нити, нахожу точку, где она уже готова расстаться сама, и провожу им коротко, на два дюйма, — не сильнее, чем проводят ножом по шву, распарывая старую строчку. Сопротивления почти нет: если оно есть, значит, я поторопился или, наоборот, опоздал; в правильной работе лезвие идёт так же легко, как игла сквозь намыленный лён.

Звук при этом бывает один и тот же, и я не встречал человека, который, услышав его, назвал бы правильно. Он похож на шорох шёлковой подкладки, когда её вынимают из пальто; на короткий вздох ткани, которую распороли; на то, как гаснет лампа, если отвернуть фитиль до конца. Никто из живых этого звука не слышит, кроме тех, кто в этот миг уже наполовину здесь, — и они иногда говорят: «А, вот и ты», будто ждали кого-то другого и я, наконец, за ним пришёл.

После разреза нить не исчезает. Она опадает двумя концами, и каждый конец сворачивается в маленький узел — один остаётся при теле, другой уходит с тем, что было человеком. Шов между ними я заглаживаю большим пальцем, если можно так сказать о том, у чего нет ни пальца, ни кожи; шов должен быть ровным, потому что неровный шов — это рубец, а рубец на границе опаснее любой раны.

Душа уходит не так, как об этом поют. Она не летит и не поднимается; она перетекает, как вода перетекает через край, когда чашу наклоняют медленно. Сначала уходит то, что было привычкой, — манера держать чашку, походка, способ поправлять волосы; потом то, что было памятью; последним уходит свет, и он не гаснет, а как будто отступает вглубь, туда, куда я не имею доступа. Я стою и смотрю, пока не останется тело и два узла, и тогда ухожу.

Вот тут и начинается цена.

За каждый разрез я плачу одной чертой лица Того, Кто меня послал. Это не метафора и не наказание; это условие, о котором меня не спрашивали, потому что спрашивать было некого. Я не знаю, как это устроено. Я знаю только, что после работы, когда я остаюсь один, я проверяю себя, как проверяют карманы после дальней дороги: что у меня ещё есть.

Сначала ушли руки. Я помню, что они были, и помню, что в них было что-то такое, отчего мне хотелось стоять и смотреть, не двигаясь; но сами руки я восстановить не могу. Потом ушёл голос — не звук, а манера, с какой Он произносил первое слово, когда мир ещё не был закончен. Потом ушло выражение, с которым Он смотрел на воду в первый день: я знаю, что оно было, и знаю, что оно было важнее всего остального, но вспомнить его не могу, как не может вспомнить лицо человек, который видел его только во сне.

Осталось три черты, и я берегу их, как берегут деньги к зиме. Свет — не тот, что в нити, а другой, ровный и широкий, в котором не было ни тени, ни края. Тишина — не отсутствие звука, а полная, какая бывает только в первый миг после того, как всё сказано. И наклон головы, которого я не могу объяснить: я не помню ни лица, ни обстоятельств, только движение — медленное, вниз и чуть в сторону, будто Он прислушивался к чему-то, чего никто, кроме Него, не слышал.

Иногда я думаю, что платить надо не за разрез, а за то, чтобы не возгордиться. Работа у меня такая, что к ней легко привыкнуть и ещё легче начать ею гордиться: я прихожу в последний миг, я один знаю, как это делается, я не ошибаюсь. Если бы за это ничего не отнималось, я стал бы не резаком, а судьёй, а судья из меня вышел бы скверный: я слишком хорошо вижу свет, чтобы различать людей по заслугам.

Поэтому я не спорю с ценой. Я только веду счёт тому, что ещё помню, — и это, если хотите знать, и есть моя настоящая тетрадь: не та, что лежит на столе, а та, что внутри. В ней записаны имена, которых я не имею права забыть, и черты, которых у меня больше нет.

Тетрадь на столе — другое дело. В ней я записываю имена тех, кого проводил, — не потому, что мне велено, а потому, что иначе от четырёх тысяч лет не останется ничего, кроме привычки держать руку ровно. Имена я записываю коротко: имя, город, год, одна деталь. «Пекарь. Город, которого нет. Вторая партия». Этого достаточно, чтобы вспомнить человека, если понадобится; этого достаточно, чтобы он не превратился в строку.

Строк в тетради очень много. Я не перечитываю их подряд, но иногда открываю наугад, и тогда на меня смотрит чужая жизнь — короткая, как вдох, и такая плотная, что я не понимаю, как она помещалась в одном человеке. В такие минуты я почти жалею, что не могу записать себя: моя строка была бы короче всех — «приходил, резал, уходил», — и в ней не было бы ни одной детали, кроме наклона головы.

Правил пять, и я не придумывал ни одного. Они старше меня, старше Сада и Горна, и, наверное, старше самого шва; я получил их вместе с должностью, как получают инструмент вместе с наставлением, и четыре тысячи лет проверяю на прочность.

Первое: никто не переходит шов без разреза. Это кажется жестоким, пока не увидишь, что бывает иначе. Там, где граница истончается сама, без шва, начинается смешение: живое и мёртвое держатся друг за друга, как две мокрые ткани, и расходятся потом с мясом. Я видел такое дважды. Второй раз — в городе, где эпидемия выкосила квартал, а хоронить было некому; там граница не выдержала, и в течение недели дети играли с теми, кого уже не было, а матери кормили пустоту. Ни Сад, ни Горн не смогли потом разобрать, где чьё. Поэтому разрез — не жестокость, а гигиена: он отделяет одно от другого, пока они ещё отделимы.

Второе: разрез делает только тот, кто не выбирает. Это правило труднее всех, и его чаще всех пытаются обойти. Выбор превращает разрез в убийство, если режут из злобы, или в кражу, если режут из жалости; в обоих случаях шов получается рваным, потому что рука, которая выбирает, дрожит. Мне запрещено любить одних больше других — не потому, что я бесчувственный, а потому, что моя рука должна быть ровной. Это единственная причина, по которой я ещё держусь: когда очень хочется выбрать, я вспоминаю про дрожь.

Третье: разрезанное нельзя вернуть; возвращённое — уже не то. Здесь я не философ, а свидетель. В тысяча шестьсот сорок третьем году, в городе на Лабе, одна женщина вернулась через девять дней после того, как я её проводил. Она не помнила ни смерти, ни шва; она помнила чужую смерть — мужчины, которого никогда не видела, — и рассказывала её так подробно, что его вдова потом узнала каждую мелочь. Она прожила ещё двадцать лет и всё это время не могла спать в темноте. Возвращённое не принадлежит ни тому, ни другому миру; оно живёт на границе, как живут на пороге, — не входя и не выходя.

Четвёртое: шов не принадлежит ни Саду, ни Горну. Кто назовёт его своим, потеряет его. Это правило смешит обе стороны, и обе пытались его проверить; я не буду рассказывать, чем это кончилось, потому что не хочу никого пугать раньше времени. Скажу только, что после третьей попытки в Саду перестали произносить слово «наш» применительно к границе, а в Горне — слово «моя» применительно к двери.

Пятое: имя, произнесённое у шва любящим, не режется. Это правило я проверил однажды и с тех пор не проверяю. Оно не о том, что любовь сильнее смерти; оно о том, что любовь — единственное, что делает человека не предметом, а именем. Пока имя звучит, резать нечего: нить держится не за тело, а за того, кто его называет. Я не знаю, что происходит с теми, кого так удержали; я знаю только, что после этого случая у меня прибавилось работы, а в тетради — одна строка, которую я не могу перечитать без остановки.

Меня часто спрашивают — не вслух, конечно, а тем особым молчанием, каким спрашивают о смерти, — боюсь ли я сам. Отвечу честно: я боюсь не смерти и не наказания. Я боюсь, что однажды сделаю разрез, который понравится одной из сторон, и мне за это ничего не будет. Пока за каждое движение я плачу памятью, я знаю, что остаюсь резаком. В тот день, когда цена покажется мне необязательной, я стану чем-то другим, и это «другое» уже не будет иметь права держать лезвие.

Сад и Горн это понимают лучше, чем кто-либо. Поэтому со мной не воюют: со мной разговаривают, торгуются, пробуют купить — но не воюют. В Саду меня называют «тот, кто не выбирает» и делают вид, что это похвала; в Горне — «тот, кто не берёт» и делают вид, что это упрёк. На самом деле и те и другие просто ждут, когда я ошибусь, потому что ошибка резака стоит дороже победы.

Я знаю об этом и всё равно работаю. Работа — единственное, что у меня осталось кроме трёх черт, и я не отдам её из осторожности.

Есть ещё одна вещь, о которой не говорят ни в Саду, ни в Горне, и о ней я узнал не от них, а от собственной тетради. На границе живут те, кого не взял ни один мир: у них нет ни печати, ни строки, ни имени, за которое можно было бы держаться. Их называют «никто», и это не презрительное слово, а точное: никто не знает, откуда они и куда идут. Они не приходят и не уходят; они стоят у шва и ждут, как ждут на вокзале поезда, который отменили сто лет назад.

Я проводил их мимо тысячи раз и каждый раз делал вид, что так и надо.

Об этом мы ещё поговорим.

Про Сад и Горн я скажу коротко, потому что говорить о них долго — значит невольно принимать чью-то сторону.

Сад — это ярусы света, теплицы, где души дозревают, хоры, в которых поют так, что забываешь дышать, и библиотека, где на каждой строке стоит имя. Там красиво и очень светло; света так много, что лица собеседника не разглядеть, и это, по-моему, многое объясняет. Сад хочет одного: чтобы всё наконец стало целым. Он устал от разделения, от потерь, от того, что за границей остаются те, кого он не смог спасти, и потому готов сшить миры в один, даже если шов пойдёт по живому.

Горн — это город-мастерская: литейные, где плавят имена, монетный двор, где чеканят цену, архив, где хранят подписи, и театр, где души до бесконечности играют себя. Там работают, а не мучают; мука — побочный продукт производства, как гарь. Горн хочет одного: чтобы дверь не закрывалась. Пока через границу идут души, Кузня жива; закроется дверь — останется печь, в которой нечего плавить, и это для Горна страшнее любого наказания.

Оба мира нуждаются во мне, и оба делают вид, что терпят. Сад говорит: «Мы понимаем вашу должность» — и присылает вежливые бумаги с печатями. Горн говорит: «Мы уважаем ваш нейтралитет» — и присылает подарки, которые нельзя принять, не приняв вместе с ними долг. Я не беру ни бумаг, ни подарков; я делаю работу и ухожу. Это единственная политика, которая мне доступна, и она раздражает обе стороны ровно настолько, чтобы меня оставляли в покое.

Со мной не воюют, и причина проста: моё лезвие — единственное, что ранит бессмертного. Ангела можно ранить, демона можно ранить; меня можно только убить, а для этого нужно подойти близко, а подойти близко — значит оказаться в пределах разреза. Поэтому в Саду и в Горне меня боятся не как силу, а как возможность: каждый знает, что при желании я могу провести границу через него.

Я не провожу. Но и не обещаю, что не проведу, — и это единственное, что удерживает обе стороны от слишком откровенных предложений.

В Вереск я пришёл в конце октября, и город мне не понравился сразу — тем, как он не хотел умирать.

Он стоял на северной реке, которая к зиме делалась свинцовой и текла так медленно, что казалось, будто она остановилась и раздумывает; дома были деревянные, тёмные от дождей, с высокими крыльцами и окнами, заклеенными на зиму полосками бумаги. До войны здесь жили лесоторговцы и судоремонтники, а к двадцать первому году остались вдовы, инвалиды, дети и те, кто вернулся с фронта целым и не знал, что с этим делать. Госпиталь занимал бывшее реальное училище; в актовом зале стояли койки, а на сцене, где когда-то давали «Ревизора», хранили бельё.

Смерть в таких городах не приходит по одной. Она приходит партиями, как товар, — сначала фронт, потом тиф, потом испанка, потом голод, который в двадцать первом году был тише остальных, но брал своё. За четыре тысячи лет я видел всякое, и всё же эта осень была особенной: люди умирали не от старости и не от болезни, а от усталости, будто у них кончился завод. Завод у них действительно кончился, только не тот, что в часах, а тот, что в жилах.

Я работал, как всегда. Приходил, ждал, резал, уходил. В Вереске у меня было три постоянных места: госпиталь, морг при нём и старый мост, где стояла часовня, куда не ходили почти никогда, кроме тех случаев, когда нужно было крестить умирающего или отпеть самоубийцу. Самоубийц отпевать не полагалось, но священник отпевал, и я не спрашивал, почему: у каждого ремесленника свои правила, а у меня своих хватало.

С самоубийцами вообще было сложнее. У них нить не висела ровно, как у всех, а путалась — то в узел, то в петлю, — и найти в ней шов стоило труда. Иногда я не находил его вовсе и тогда ждал, пока нить распадётся сама; это бывало неприятно, потому что несделанный разрез оставляет послевкусие, как несшитая рана. Я не люблю самоубийц не за грех — грех не моя часть работы, — а за беспорядок.

В морге работала женщина, которую я сначала принял за санитарку. Она была худая, быстрая, с обветренными руками и иголкой, заткнутой за воротник; она обшивала покойников — из старого льна, экономя на гробах, — и делала это так, как делают всё, что делают хорошо и без любви к делу. Я приходил за теми, кого уже привезли, и стоял в дверях, пока она заканчивала; она не обращала на меня внимания, будто я был ещё одним предметом в комнате, и это было приятнее любого почтения.

Однажды она подняла голову и спросила: «Вы всегда приходите до того, как я дошью, или только когда я шью плохо?» Я не ответил. Она усмехнулась и вернулась к работе, и я запомнил этот смех — короткий, неожиданный, как стук упавшей на пол катушки.

Тогда я ещё не знал, что она видит швы.

Священник на мосту был старый, большой, с руками, которые не помещались в карманы; он крестил всех, кто входил, — и меня тоже, каждый раз, хотя видел меня чаще, чем свою паству. Я не возражал: обряд есть обряд, а он, судя по всему, делал это не для меня, а для себя, чтобы не выбирать, кого привечать. Мы почти не разговаривали. Однажды он сказал: «Вы не похожи на ангела», — и я ответил, что ангелы вообще редко похожи на ангелов. Он подумал и согласился.

Больше в городе меня ничто не держало. Я приходил, работал и уходил на шов, в дом с одной комнатой, где на столе лежала тетрадь, а на стене висели часы, которых я не заводил: они шли сами, и я никогда не спрашивал, откуда у них ход. Дом стоял на границе, и потому в нём не было ни дня, ни ночи — только серый свет, в котором можно было писать.

Тетрадь я вёл аккуратно. Имя, город, год, деталь. Деталь была важнее всего: по ней я находил человека в памяти, если память ещё оставалась. «Пекарь. Вторая партия». «Вдова с Лабы. Девять дней». «Мальчик с дудкой. Не доиграл». Последнюю строку я перечитывал чаще других и каждый раз не мог вспомнить, что было дальше.

Так шли недели. Я не считал их: считать годы — привычка тех, кому нечего делать. Я считал шаги и иногда — разрезы, когда их было слишком много за ночь; в Вереске их бывало по пять, по семь, а в ноябре случилась неделя, когда я не уходил из госпиталя вовсе.

Именно тогда я впервые заметил, что шов стал мягче.

Это трудно объяснить тому, кто не держал границу руками. Шов всегда натянут — не туго, как канат, а ровно, как хорошая ткань на пяльцах; в нём есть упругость, и по этой упругости я узнаю, что мир ещё держится. В ту неделю упругость пропала. Я резал, и лезвие шло слишком легко, будто под ним не граница, а подкладка, которую кто-то уже распорол до меня.

Я сказал себе, что это усталость. Я давно научился не доверять усталости: она врёт, как любой свидетель, который хочет понравиться.

Потом наступило одиннадцатое ноября, и я пришёл в дом, где умирала старуха с напёрстком.

Улица называлась Вторая Слободская, хотя слободы здесь не было уже лет сорок, а дома стояли в один ряд, вросшие в землю по окна, и по ним было видно, что их строили не на век, а на зиму, и что зимы эти складывались в века незаметно для строителей.

Дом я нашёл по запаху, как всегда: воск, карболка, мокрая шерсть — и под этим, глубже, что-то ещё, тёплое, похожее на остывающий утюг. Дверь была приоткрыта; в сенях стояли валенки, детские и взрослые, и висела на гвозде связка сушёных грибов, до половины обломанная. В комнате горела лампа под зелёным абажуром, и от этого света всё казалось старее, чем было, — и люди, и обои, и даже воздух.

Старуха лежала на кровати у окна, головой к образам, и я сразу увидел, что она не боится. Такие лица бывают у тех, кто долго жил с болью и в конце перестал с ней спорить; боль остаётся, но перестаёт быть хозяином. Рядом на стуле спала девушка лет девятнадцати, в пальто, накинутом на плечи, — внучка, судя по тому, как она держала руку старухи, не отпуская даже во сне.

Внучка считала. Я услышал это раньше, чем увидел: губы у неё шевелились, и в такт им поднималась и опускалась грудь старухи. «Раз, два, три, — шептала она, — раз, два, три». Она считала вдохи, как считают деньги, которые вот-вот кончатся.

Я стоял в дверях и ждал, пока она досчитает до сотни, потом до двухсот. В доме было тихо, только часы в углу шли с перебоем, будто у них износилось что-то внутри, и за стеной соседка гремела ведром. Пахло остывшим чаем и льняной пылью — той, что остаётся, когда долго шьют и не вытирают стол.

На столе лежала работа. Детская рубаха, почти готовая, с одним незашитым боком; рядом — катушка белых ниток, напёрсток, ножницы, воткнутые в подушечку, и огарок свечи в блюдце. Напёрсток был старый, потёртый до блеска на одном боку, и я понял, что старуха шила этой рукой лет шестьдесят, а может, и больше.

Она открыла глаза и посмотрела на меня без удивления.

— Ты за мной, — сказала она. Не спросила, а сказала, как говорят о том, что уже решено. — Погоди. Дай рубаху дошить.

Я сказал, что она может не успеть.

— Успею, — сказала она. — Я её третий день шью. Если брошу, малый без рубахи останется, а ему в школу в чём-то ходить надо.

Я не стал объяснять, что рубаху дошьют и без неё, что мальчишка доходит и в старой, что мир не рухнет из-за одного незашитого бока. Люди в её положении редко держатся за дело; чаще они держатся за слова, которые не успели сказать. Она держалась за рубаху, и это было честнее слов.

— Ты кто? — спросила она, приподнимаясь на локте. — Не ангел. Ангелы светлые, а ты как будто из стирки вышел.

— Я тот, кто режет, — сказал я.

— А зовут тебя как? — спросила она, и я ответил:

— Азраил.

Она повторила имя шёпотом, будто пробуя нитку на прочность, и кивнула:

— Красивое. Не наше, но красивое.

Она подумала, потом кивнула:

— Значит, не больно.

— Не знаю, — сказал я. — Никто не жаловался.

Она засмеялась — тихо, коротко, будто кашлянула, — и от этого смеха внучка проснулась, подняла голову и увидела меня. Она не испугалась. Она посмотрела на меня так, как смотрят на врача, который пришёл слишком поздно, и сказала:

bannerbanner