Алкухол. Дух, пожирающий тело (2026)

Я открыла аптечный пакет и заклеила ладонь пластырем с зелёным динозавром.

На кухне валялись осколки чашки. Большую часть я собрала ночью, несколько мелких кусочков блестели под столом.

В мусорном ведре лежала пустая бутылка вина той же марки.

Я достала её.

Посмотрела на этикетку, затем на бутылку из спальни.

Обе были пустыми.

Одну я точно открыла вечером. Вторая могла стоять в шкафу. Я иногда покупала по две, чтобы не заказывать доставку среди ночи. В последние дни я старалась этого не делать.

Я не помнила, была ли вторая бутылка полной.

Из детской донёсся тихий стук.

Что-то катилось по полу.

Красный стеклянный камешек появился в дверном проёме, пересёк коридор и остановился возле моей босой ноги.

Пол в квартире действительно имел уклон. Мама много лет говорила, что шкаф в детской нужно подложить картоном, иначе дверцы открываются сами.

Я подняла камешек.

Он был тёплым.

Не комнатной температуры. Тёплым, как если бы его несколько минут держали в ладони.

Я чуть не уронила его.

В детской окно было закрыто. Батарея холодная. Под кроватью никого.

Положила камешек на письменный стол Светланы.

Возвращаясь на кухню, заметила на белой рубашке бурое пятно. Не вино. Кровь от ладони.

Телефон завибрировал.

Женя написал:

«Ты проснулась?»

Я открыла вчерашнее голосовое.

Мой смех.

Фраза: «Я правда только…»

Звон стекла.

И голос:

— Поздно.

Он никуда не исчез.

Я включила запись ещё раз, прижав динамик к уху.

Голос был мужским. Не Жениным. Не Сениным. Не голосом бывшего мужа.

Третье прослушивание ничего не изменило.

Я напечатала:

«Никого. Я уснула одна».

Добавила смеющийся смайлик. Без него сообщение выглядело испуганным.

Женя ответил почти сразу:

«А голос?»

Я стояла возле раковины и смотрела на две пустые бутылки.

Из крана капала вода.

Раз.

Второй раз.

Третий.

Я открыла холодильник. На дверце стояла ещё одна бутылка, начатая примерно наполовину.

Сначала решила, что вижу отражение.

Достала её.

Та же марка. Та же этикетка. Пробка вставлена неплотно.

Вчера в холодильнике была одна начатая бутылка. Я помнила, как доставала её из-за пакета с молоком.

Может быть, одну из пустых я принесла из шкафа. Может быть, начатую поставила обратно ночью, а потом открыла другую. Последовательность не складывалась, но после вина она часто не складывалась.

Я вылила содержимое бутылки в раковину.

Запах поднялся резкий, кислый. Меня затошнило.

Пустые бутылки сложила в чёрный мусорный пакет. Добавила осколки чашки, завернув их в старое полотенце. Пакет получился тяжёлым. Я завязала его двойным узлом.

Мама позвонила в семь.

— Ты спишь?

— Уже нет.

— У Миши температура тридцать семь и три.

— Сироп у меня. Сейчас привезу.

— Голос у тебя какой-то…

— Только проснулась.

— Вика, ты вчера пила?

Я посмотрела на пакет у двери.

— Один бокал.

Мама вздохнула.

— Ты за рулём не садись.

— Я не пьяная.

— Я не это сказала.

— Вызову такси.

Мы помолчали.

— Света спрашивает, во сколько ты приедешь, — сказала мама уже спокойнее.

— Скоро.

— Хорошо.

Перед выходом я переоделась. Белую рубашку положила в таз с холодной водой. Пятно медленно расползалось розовым облаком.

Мусорный пакет вынесла во двор.

Контейнер был почти полный. Пришлось поднять крышку обеими руками и протолкнуть пакет глубже. Стекло внутри ударилось друг о друга.

Тот же чистый звон.

Я отпустила крышку.

Телефон снова завибрировал.

На экране оставался Женин вопрос:

«А голос?»

Я написала:

«Какой голос?»

Нажала «отправить» и вызвала такси.

Пока ждала машину, вернулась к подъезду. У окна первого этажа сидел рыжий кот и следил за мной через стекло.

Сверху хлопнула форточка.

Кто-то тихо рассмеялся.

Я подняла голову, но во всех окнах было пусто.

ГЛАВА 4

МИНСК

❦

Утром голос на записи никуда не исчез.

Я проснулся раньше будильника и первым делом потянулся к телефону. В комнате было серо. За окном разгружали мусорные баки: тяжело ударялись крышки, работал двигатель, кто-то ругался во дворе.

Сообщение от Виктории пришло в половине седьмого:

«Доброе утро. Уснула».

Следом:

«Никого у меня не было».

И смеющийся смайлик.

Я снова включил голосовое.

— Не смотри так, даже через телефон. Я правда только…

Звон стекла.

— Поздно.

На малой громкости слово почти терялось. Если прибавить, становилось слышно дыхание перед первой согласной. Оно могло принадлежать Виктории. Микрофон телефона мог исказить её голос. В соседней квартире мог работать телевизор. Кто-нибудь мог пройти под открытым окном.

Я написал:

«А голос?»

Ответа не было минут десять.

Я успел поставить чайник, достать из шкафа дорожную сумку и сложить в неё две рубашки. Третью пришлось погладить. Утюг нагревался медленно и оставлял на ткани капли воды.

Телефон завибрировал на гладильной доске.

«Какой голос?»

Я переслал ей запись.

Виктория прослушала её почти сразу.

Три точки появлялись, исчезали, снова появлялись.

«Телевизор, наверное».

«Ты уверена?»

«Жень, у меня Миша с температурой и разбитая чашка на кухне. Я сейчас не готова расследовать телевизор».

Через несколько секунд пришла фотография детской руки с пластырем в виде зелёного динозавра. Рука была не Мишина — слишком большая.

«Это моё. Чашка сопротивлялась».

Я увеличил снимок. На ладони возле большого пальца виднелась тонкая царапина. Ничего серьёзного.

«Ты помнишь, как разбила её?»

Сообщение осталось непрочитанным.

Я выключил утюг.

Из кухни пахло перегретым металлом. Чайник давно вскипел и успел замолчать.

В семь пятнадцать Виктория ответила:

«Смахнула со стола. Наверное».

Потом:

«Езжай спокойно. Со мной всё нормально».

Такие фразы обычно означают, что разговор закончен. Я умел это понимать, но не всегда умел останавливаться.

Набрал вопрос, стёр его и написал:

«Хорошо».

Через минуту она прислала:

«Не веришь».

«Верю».

«Врёшь».

Я не ответил.

⁂

Из Воронежа выехал около восьми.

Город ещё не успел окончательно проснуться. Возле остановок стояли люди с бумажными стаканами, коммунальная машина мыла бордюры, на выезде собиралась обычная утренняя пробка. Впереди были почти девятьсот километров до Минска, две встречи в Москве и ещё одна на следующий день.

Первые полчаса я ехал без музыки.

Запись Виктории оставалась в телефоне. Я мог удалить её и перестать возвращаться к девяти секундам плохого звука. Вместо этого подключил телефон к машине и включил сообщение через динамики.

Её голос заполнил салон.

Звон бокала прозвучал чище.

Слово в конце — глуше.

Я прослушал ещё раз.

На третьем повторе показалось, что перед словом кто-то тихо смеётся. На четвёртом смеха уже не было.

Возле Рамони я остановился на заправке. Купил кофе, бутылку воды и пачку орехов. Девушка за кассой спросила, нужна ли мне скидочная карта.

— Нет.

— Можно оформить бесплатно.

— Не надо.

— Там сразу три рубля с литра.

Я согласился, заполнил номер телефона и ещё пять минут ждал сообщение с кодом. Карта не активировалась. Девушка вызвала администратора. Администратор перезагрузила терминал.

Пока они разбирались, Виктория написала:

«Миша объявил себя смертельно больным. Температура 37,3».

«Сироп помог?»

«Сироп помог мне. Его успокоил мультик».

«Светлана тоже у мамы?»

«Да. Читает мои сообщения через плечо и говорит, что ты слишком быстро задаёшь вопросы про детей».

«Передай, что она права».

Ответ пришёл не сразу.

«Передала».

Потом отдельным сообщением:

«Она сказала, что хотя бы один взрослый в этой истории должен задавать вопросы».

Я улыбнулся.

Кассир протянула мне пластиковую карту.

— Теперь всё работает.

— Спасибо.

— Не потеряйте. Восстановление только по номеру телефона.

Я положил карту в бумажник, где уже лежали три такие же — от других заправок.

Когда вернулся в машину, от Виктории пришло голосовое.

— Не обращай внимания на Свету. Она сейчас считает всех мужчин подозрительными. Это возраст. Или наследственность.

Голос звучал обычно. Быстрый, чуть хриплый, без вчерашней тягучести.

Я ответил:

— Передай, что подозрительность полезнее доверчивости.

Она прислала:

«Не подлизывайся к ребёнку раньше времени».

Я убрал телефон и выехал на трассу.

К полудню пошёл дождь.

Сначала отдельные капли, потом вода легла на дорогу ровным серым слоем. Грузовики поднимали за собой облака грязной взвеси, дворники скрипели по стеклу. Машины двигались плотнее, несколько раз поток резко тормозил без видимой причины.

Виктория писала между делами.

В игровом центре нашли нужную деталь, но мастер обещал привезти её только вечером. В студии клиентка пришла на час раньше и была недовольна, что её не приняли сразу. Бывший муж сообщил, что не сможет забрать детей в выходные.

«У него обстоятельства», — написала Вика.

«Какие?»

«Сложные».

«Он объяснил?»

«Слово „обстоятельства“ удобно тем, что ничего объяснять не нужно».

На подъезде к Москве она неожиданно спросила:

«Ты чего-нибудь боишься?»

Я прочитал сообщение, когда стоял перед закрытым шлагбаумом на платном участке. Водитель впереди пытался расплатиться наличными, терминал не принимал купюру. Сзади уже сигналили.

«Сейчас — не успеть на встречу».

«Я серьёзно».

Шлагбаум поднялся.

Я отложил телефон.

Вопрос не был сложным. Сложным было выбрать ответ, который не окажется ни шуткой, ни заготовкой для первого свидания.

Через двадцать минут остановился на парковке возле торгового центра. До встречи оставалось сорок минут.

«Наверное, потратить жизнь не на то».

Виктория прочитала сразу.

«А как понять, что тратишь на то?»

«Не знаю».

«Удобный ответ».

«Честный».

Она поставила сердечко, потом написала:

«Я боюсь тишины».

Я вспомнил её анкету.

«Ты же ищешь человека, с которым можно молчать».

«Это другая тишина».

«Какая?»

Ответа не было несколько минут.

«Когда рядом кто-то есть, можно молчать. Когда никого нет, приходится слушать».

«Что?»

Три точки появились и исчезли.

«Себя».

⁂

Первая московская встреча проходила в новом бизнес-центре, где всё отражало всё: стеклянные двери, чёрный камень, металлические панели в лифте. В переговорной стоял длинный стол, на стене висел экран, который десять минут не удавалось подключить к ноутбуку.

Клиент хотел увеличить продажи вдвое.

При этом он не собирался менять сайт, цены, рекламные объявления, систему обработки заявок и менеджера, который отвечал на звонки после третьего гудка, если вообще отвечал.

— Нам нужен рост без резких движений, — сказал он.

Я спросил, какие движения он считает резкими.

— Любые, которые потребуют перестройки.

Второй участник встречи всё время кивал, но в разговор не вступал. Перед ним стоял стакан воды. За два часа он ни разу к нему не притронулся.

Мы договорились начать с аудита.

Это означало, что через неделю я должен был подготовить документ, в котором вежливо напишу всё то же самое.

После встречи на телефоне было семь сообщений. Пять рабочих, одно от банка, одно от Виктории.

Фотография тарелки с кашей и подпись:

«Вот чем кормят человека после хорошего свидания».

Рядом с тарелкой лежала детская ложка с синей ручкой.

«Ты у мамы?»

«Да. Привезла лекарства. Теперь меня тоже лечат».

«От чего?»

«Мама ещё не решила».

Я хотел спросить о разбитой чашке и голосе на записи, но не стал.

Вторая встреча закончилась после девяти. В Москве продолжал идти дождь. В свете вывесок он казался цветным, но на лобовом стекле снова становился обычной водой.

Я выехал в сторону Минска.

Навигатор показывал чуть больше семи часов без остановок.

Виктория позвонила около полуночи.

Телефон лежал на панели. Я включил громкую связь.

— Не спишь? — спросил я.

— Как видишь.

В её голосе появилась задержка. Не сильная — половина секунды между вопросом и ответом, чуть растянутые гласные.

— Ты дома?

— Дома.

— Дети?

— У мамы. Миша решил остаться, а Света не захотела бросать его одного.

— Температура?

— Нормальная.

В трубке звякнуло стекло.

Я перестроился в правый ряд.

— Выпила?

— Бокал.

— Один?

— Женя.

— Что?

— Мы знакомы два дня.

— Три.

— Тем более.

— Я просто спросил.

— Нет, ты уже считаешь.

Она говорила без злости. Скорее устало, будто мы продолжали разговор, начатый задолго до знакомства.

За окном тянулись тёмные лесополосы. Встречные машины появлялись из дождя и сразу исчезали.

— Я не считаю, — сказал я.

— Все считают. Просто кто-то вслух, кто-то про себя.

— Хорошо. Не буду.

— Уже начал.

Я убавил скорость. Дорога блестела, разметку почти не было видно.

Виктория молчала.

— Вика?

— Я здесь.

— Что делаешь?

— Хожу по квартире.

На заднем плане хлопнула дверца шкафа.

— Ищу зарядку. Света опять забрала нормальную, оставила мне ту, которая работает только под определённым углом.

— Сядь где-нибудь.

— Зачем?

— Так ты хотя бы перестанешь ходить.

— Тебе мешает?

— Нет. Просто слышно.

— Я могу выключить звук.

— Не надо.

Она засмеялась. Смех вышел коротким и сразу оборвался.

Через несколько секунд спросила:

— Женя, ты умеешь хранить чужие тайны?

— Смотря какие.

— Плохой ответ.

— Другого нет.

Я услышал, как она поставила бокал на твёрдую поверхность.

— Иногда мне кажется, что во мне живёт другая женщина.

— В каком смысле?

— В обычном.

— В обычном смысле люди внутри друг друга не живут.

— Вот поэтому с тобой трудно.

— Мы знакомы три дня.

— Ты всё время это повторяешь.

— Ты первая начала.

Виктория вздохнула.

— Есть я утром. Я встаю, собираю детей, отвечаю сотрудникам, еду в студию. Знаю, сколько денег на счетах и кому нужно заплатить. Помню про сироп, форму, родительское собрание. Могу улыбаться клиентке, которая опоздала на сорок минут, а потом обвиняет меня.

Она замолчала.

— А другая? — спросил я.

— Другая появляется вечером.

— После вина?

— Не обязательно.

Это прозвучало слишком быстро.

— И что она делает?

— Что хочет.

— Например?

— Не знаю. Говорит то, что я не сказала бы. Пишет людям. Куда-то едет. Иногда утром я открываю телефон и узнаю о себе новое.

Я крепче взялся за руль.

— Часто?

— Бывает.

— Ты не помнишь, что делала?

— Я всё помню.

Она снова ответила слишком быстро.

— Тогда что узнаёшь?

— Женя, не надо.

— Ты сама начала.

— Уже пожалела.

Дождь усилился. Впереди появилась заправка, я свернул к ней и остановился под навесом. Двигатель оставил включённым.

— Ты её боишься? — спросил я.

— Кого?

— Другую женщину.

Виктория долго молчала.

— Иногда завидую.

— Почему?