Алкухол. Дух, пожирающий тело (2026)

— Мам, да… Нет, всё купила. Сироп в пакете, синий флакон… Света поела? А Миша?.. Пусть не сидит с планшетом до ночи. Я скоро.

Она выслушала ответ, прикрыла глаза.

— Мам, я сказала: скоро. Всё, целую.

Закончив разговор, ещё несколько секунд держала телефон возле уха.

— Мама? — спросил я.

— Она считает, что если у меня двое детей, я утратила право задерживаться вечером.

— А ты считаешь иначе?

— Я пытаюсь.

Вика убрала телефон и посмотрела на меня:

— Теперь ты знаешь, что я изменяла мужу, бросила хорошего человека и раздражаю собственную мать. Ещё не поздно уехать в Минск сегодня.

Я услышал это слово и невольно оглянулся.

Вика заметила.

— Теперь тебе показалось?

— Нет.

— Хорошо.

В её голосе снова появилась обычная быстрота, но что-то уже изменилось. Она держала стакан обеими руками, хотя кофе давно остыл.

Мы сменили тему.

Вика рассказала про игровой центр. Она хотела построить не просто помещение с батутами, а большой семейный парк: мастерские, комнаты для праздников, кафе, где родители могли бы нормально поесть, пока дети заняты. Без липких столов, резинового запаха и музыки, которая через двадцать минут начинает болеть в голове.

Когда она говорила об этом, усталость исчезала с её лица. Вика рисовала пальцем на парапете невидимый план: здесь вход, там сцена, дальше зона для малышей. Она знала, сколько понадобится квадратных метров, где поставить кухню и почему родители должны видеть детей почти из любой точки.

— Почему не открыла?

— Денег не хватило. Потом появился батутный центр, и я решила начать с него. Теперь он ест всё, что зарабатывает студия.

— Закрыть не думала?

Она посмотрела на меня так, будто я предложил отдать одного из детей.

— Каждый месяц думаю.

— И?

— Каждый месяц даю ему ещё один.

Я не стал отвечать.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— У тебя лицо человека, который сейчас проведёт аудит моей жизни.

— Профессиональная деформация.

— Выключи.

Я поднял руки.

— Уже.

Через несколько минут Вика сама спросила:

— А что с яблонями?

— С какими именно?

— С теми, которые зайцы съели.

— Не съели. Повредили.

— Выживут?

— Не знаю.

— Тогда зачем возишься?

Я посмотрел на её профиль. В свете фонаря кожа казалась почти прозрачной, под глазами проступили тонкие тени.

— Они пока живые.

Вика ничего не сказала.

Бумажный самолёт наконец перелетел через дорожку и упал у самой воды. Девочка вскрикнула от радости. Отец поймал её за капюшон, прежде чем она успела выбежать на мокрые камни.

— Ты каждый год сажаешь новые деревья? — спросила Вика.

— Если какие-то не пережили зиму.

— И не надоедает?

— Нет.

— Значит, ты упорный.

— Возможно.

— Или не умеешь вовремя остановиться.

Я повернулся к ней.

— Возможно и это.

Вика улыбнулась, но взгляд отвела.

К тому времени на набережной почти никого не осталось. Стало холоднее. Кофе мы допили, а стаканы выбросили ещё полчаса назад, но продолжали сидеть и говорить.

Она рассказывала о поездках с детьми, о море, о том, как однажды Миша заперся в гостиничном сейфе. Я — о даче, работе, Минске. Несколько раз разговор обрывался, и мы просто смотрели на воду.

Тишина не мешала.

Около одиннадцати Вика первой посмотрела на часы.

— Мама уже придумала три варианта моей гибели.

— Тогда поехали.

В машине она согрела руки у вентиляционной решётки.

— Напишешь из Минска?

— Напишу.

— Только не присылай фотографии гостиничного завтрака.

— Почему?

— Я не доверяю людям, которые фотографируют яичницу.

— Замки можно?

— Замки можно. Особенно разрушенные.

Я остановился возле её подъезда.

Свет на лестничной площадке то загорался, то гас. За стеклянной дверью прошёл мужчина с мусорным пакетом и придержал её для Виктории, но она не вышла из машины.

— Спасибо, — сказала она.

— За кофе?

— За то, что не рассказывал, какая я на самом деле хорошая.

— Я пока не разобрался.

— Правильно.

Вика открыла дверь, потом снова закрыла.

— Женя.

— Да?

Она наклонилась и поцеловала меня в щёку. Быстро, почти по-дружески.

— Чтобы в Минске не знакомился с белорусками.

— Убедительный аргумент.

— Я старалась.

Она вышла.

Я смотрел, как Вика идёт к подъезду. Белая рубашка светилась под расстёгнутой курткой. У двери она достала телефон. Экран осветил её лицо.

Вика прочитала сообщение.

Плечи опустились. Она постояла несколько секунд, затем подняла голову и посмотрела на окна четвёртого этажа.

Я хотел выйти и спросить, всё ли в порядке, но она уже заметила меня. Улыбнулась, помахала рукой и скрылась в подъезде.

Домой я приехал после полуночи.

В квартире было душно. Я открыл окно, поставил чайник и только тогда увидел сообщение.

«Спасибо. Мне было спокойно».

Я перечитал его дважды.

Написал:

«Мне тоже».

Ответа не было.

Пока грелась вода, я снял рубашку, включил ноутбук и проверил почту. Пришло ещё одно сообщение от Виктории — фотография.

На подоконнике стоял бокал красного вина. За окном горели окна соседнего дома, в стекле отражалась белая штора и часть комнаты. Сама Вика почти не попала в кадр — только плечо и светлые волосы.

Между её отражением и шторой темнело ещё что-то.

Я увеличил снимок.

Пятно имело неровные края. Верхняя часть напоминала голову, ниже угадывалось плечо. Человек мог стоять в комнате за её спиной, почти вплотную.

Я уменьшил фотографию, потом увеличил снова.

Лампа. Складка шторы. Отражение дверного проёма.

Что угодно.

«Ты не одна?» — написал я.

Виктория прочитала сразу.

«Одна».

Через несколько секунд добавила:

«Дети у мамы до утра».

А потом:

«Только один бокал».

Я посмотрел на последнюю фразу.

«Я ничего не спрашивал».

Три точки появлялись и исчезали.

Вместо текста пришло голосовое сообщение длиной девять секунд.

Я включил его.

Сначала Вика засмеялась.

— Не смотри так, даже через телефон. Я правда только…

Послышался звон стекла — чистый, короткий, тот же звук, который я слышал вечером на даче.

Вика замолчала.

Кто-то очень близко к микрофону произнёс:

— Поздно.

Запись оборвалась.

Я прибавил громкость и включил снова.

Смех. Голос Виктории. Звон бокала.

«Поздно».

Я позвонил ей.

Гудки шли долго. Никто не ответил.

Написал:

«Кто у тебя?»

Сообщение осталось непрочитанным.

Ещё через десять минут я позвонил снова. Потом ещё раз. Представил, как еду обратно, звоню в домофон, объясняю женщине, с которой знаком несколько часов, что услышал в её голосовом чужого мужчину.

В половине второго я всё-таки лёг, положив телефон рядом с подушкой.

Утром меня разбудила вибрация.

«Доброе утро. Уснула».

Следом:

«Никого у меня не было».

И смеющийся смайлик.

Я спросил:

«А голос?»

Виктория долго печатала.

«Какой голос?»

Я включил запись ещё раз.

Она смеялась. Стекло звенело.

Потом кто-то у самого микрофона говорил:

— Поздно.

ГЛАВА 3

ТИШИНА

❦

Когда машина Жени свернула за угол, я ещё стояла у подъезда.

Телефон вибрировал в руке. Мама звонила третий раз.

— Да, мам.

— Ты поднялась?

— Сейчас поднимусь.

— Уже одиннадцатый час.

— Я вижу.

— Миша опять кашляет. Сироп купила?

— Купила.

— Света не спит, ждёт тебя.

Я посмотрела на окна четвёртого этажа. В моей квартире было темно.

— Я же сказала, что сегодня они остаются у тебя.

— Света всё равно ждёт.

— Передай, что я ей напишу.

Мама помолчала. Я заранее знала следующий вопрос.

— Ты выпивала?

— Кофе.

— Я не про кофе.

— Мам, я была на свидании. Всё нормально.

— С кем?

— Завтра расскажу.

— Вика…

— Я уже в подъезде. Спокойной ночи.

Я отключилась раньше, чем она успела продолжить.

На первом этаже пахло кошачьим кормом. У чьей-то двери стоял мусорный пакет, из него торчала коробка из-под пиццы. Лифт снова не работал. На стене возле кнопки висела записка от управляющей компании: «Приносим извинения за временные неудобства». Дата была прошлогодней.

На четвёртый этаж я поднялась пешком. Пока искала ключи, услышала, как за дверью соседей работает телевизор. Мужской голос рассказывал про ипотечные ставки. Женщина что-то ответила, потом зашумела вода.

У них дома кто-то был.

Я открыла дверь.

В квартире оказалось прохладно. Перед уходом я оставила окно в спальне на проветривании и теперь сразу почувствовала запах улицы — мокрый асфальт, листья, сигаретный дым с балкона этажом ниже.

— Я дома, — сказала я.

Привычка. Когда дети были маленькими, они всегда прибегали на голос. Света раньше Миши. Она обхватывала меня за талию и спрашивала, что я принесла. Миша обычно появлялся следом и молча проверял пакеты.

Никто не вышел.

Я поставила аптечный пакет на тумбу. Сняла куртку, но белую рубашку переодевать не стала. Она ещё пахла улицей и Жениной машиной — кофе, кожаным салоном, чем-то древесным.

Телефон снова засветился.

Света написала:

«Ты уже дома?»

«Да».

«Нормально посидели?»

Я улыбнулась.

Ей было двенадцать. Последние месяцы она задавала вопросы так, будто не была моей дочерью, а собирала материал для расследования.

«Нормально».

«Он красивый?»

«Ложись спать».

«Значит, нет».

«Света».

«Всё, сплю».

Через несколько секунд пришло:

«Миша опять взял мой зарядник».

Я написала, что разберусь утром, и убрала телефон.

На кухне горела маленькая лампа над плитой. Перед свиданием я оставила её включённой, чтобы не возвращаться в тёмную квартиру. Свет попадал на стол, холодильник и край раковины. Всё остальное оставалось в полумраке.

Я достала из сумки сироп и пластыри. Успокоительные капли поставила возле чайника.

Можно было принять душ и лечь спать.

Я открыла холодильник.

На дверце стояла начатая бутылка вина. Я купила её в пятницу вместе с продуктами. В тот вечер выпила два бокала, закрыла пробкой и убрала за пакет с молоком. Бутылка простояла там несколько дней. Это казалось важным.

Я могла не пить.

Просто не всегда видела причину отказываться.

Достала бутылку, потом вернула на место. Налила воды, выпила половину стакана.

В квартире щёлкнуло.

Я прислушалась.

Звук пришёл из детской. Может быть, остыла батарея или с полки упала игрушка. В доме постоянно что-нибудь трещало, скрипело, отзывалось на движение лифта, которого не было.

Я включила телевизор.

Шёл старый сериал. Женщина в синем халате стояла посреди больничного коридора и требовала позвать главного врача. Я прибавила громкость, не пытаясь понять сюжет.

Проверила рабочие чаты.

В игровом центре мастер всё-таки приехал. Прислал фотографию сломанного крепления и сообщение:

«До завтра пользоваться нельзя. Нужна новая деталь».

Администратор ответила ему тремя восклицательными знаками.

В студии клиентка жаловалась, что цвет волос получился темнее, чем на фотографии. Мастер написала мне отдельно:

«Она сама выбрала оттенок. Я пять раз спросила».

Я ответила, кому позвонить утром, кому вернуть часть денег и какую табличку повесить возле лабиринта.

Телефон замолчал.

Телевизор продолжал говорить за всех.

Я снова открыла холодильник.

Достала бутылку и поставила на стол.

Один бокал ничего не менял. Мне не нужно было садиться за руль. Дети ночевали у мамы. Рабочий день закончился, насколько он вообще мог закончиться. Утром я собиралась в студию только к десяти.

Я выбрала бокал с тонкой ножкой.

Таких было шесть. Один разбился на Новый год, второй — после развода, когда я переставляла посуду. Осталось четыре. Я почему-то продолжала ставить их на стол парами.

Вино плеснулось выше широкой части бокала. Я отлила немного обратно в бутылку.

Потом поставила бокал на подоконник.

За окном светились окна соседнего дома. В одном мужчина ходил по комнате в майке. В другом женщина развешивала бельё. На верхнем этаже мигала гирлянда, которую так и не сняли после зимы.

Я вспомнила, что обещала Жене написать.

«Спасибо. Мне было спокойно».

Отправила и сразу пожалела о слове «спокойно». Оно звучало слишком серьёзно для первого свидания.

Можно было добавить шутку. Я не придумала какую.

Сделала фотографию бокала на фоне города.

На снимке оказались край белой шторы, моё плечо и тёмное пятно возле волос.

Я повернулась.

В комнате никого не было.

С дивана свисала куртка. На спинке кресла лежало чёрное платье, которое я утром достала из шкафа, но передумала надевать. Торшер отражался в окне вытянутой полосой.

Я снова посмотрела на фотографию.

Пятно находилось не там, где стоял торшер. Если принять верхнюю часть за голову, фигура была выше меня почти на полметра.

Я увеличила изображение.

Появились квадраты. Вместо лица — тёмная каша из пикселей.

— Хватит, — сказала я.

Телевизор ответил чужим смехом.

Я сделала глоток.

Вино оказалось тёплым. Нужно было подержать его в холодильнике, но ждать не хотелось.

Женя написал:

«Мне тоже».

Потом:

«Красиво».

Я посмотрела на фотографию и набрала:

«Только один бокал».

Сообщение ушло раньше, чем я успела подумать, зачем оправдываюсь. Он не спрашивал, что я пью и сколько.

«Я ничего не спрашивал», — ответил Женя.

Я поставила телефон экраном вниз.

Из телевизора донёсся сигнал медицинского аппарата. Кто-то закричал: «Мы его теряем». Заиграла музыка.

Я выключила звук.

В квартире стало слышно холодильник.

Компрессор работал с коротким гулом, затем отключился. После него остались часы на кухне и редкие машины во дворе.

Я включила звук обратно.

Сериал закончился. Началась реклама средства от изжоги.

Допила вино.

Второй бокал налила меньше первого.

Я взяла телефон и открыла переписку с Женей.

Хотелось отправить голосовое, чтобы не заканчивать вечер двумя аккуратными фразами. Сказать что-нибудь лёгкое. Про его признания, Минск или фотографию яичницы, которую он теперь обязан прислать в наказание.

Нажала запись.

— Не смотри так, даже через телефон. Я правда только…

Стекло звякнуло.

Я остановилась.

Звук раздался совсем рядом, у правого уха. Не из телевизора и не с улицы.

Палец отпустил кнопку.

Сообщение отправилось.

Я сразу включила запись.

Сначала услышала собственный голос. Он звучал ниже, чем мне казалось. Потом — звон бокала.

После него кто-то сказал:

— Поздно.

Одно слово. Негромко. Мужской голос находился так близко к микрофону, что слышалось дыхание перед первой согласной.

Я посмотрела на дверь.

Замок был закрыт. Цепочку я не накинула.

В прихожей никого.

Проверила ванную, спальню и детскую. Заглянула за штору, хотя там не мог спрятаться взрослый человек. Открыла шкаф в коридоре. Между пальто висела пустая вешалка, раскачиваясь после моего движения.

Я вернулась в комнату.

На сообщении уже стояла отметка: прослушано.

Удалить его теперь означало признать, что я тоже услышала голос.

Женя написал:

«Ты не одна?»

Я ответила сразу:

«Одна».

Следом:

«Дети у мамы до утра».

Он позвонил.

Экран дрожал на столе. На фотографии контакта стояла серая буква «Е» — я ещё не успела сохранить его нормально.

Я не взяла трубку.

Позвонить ему самой и рассказать про чужой голос было невозможно. Мы знали друг друга несколько часов. Он и так уже видел женщину, у которой двое детей, два убыточных бизнеса, развод и измена в прошлом. Добавлять к этому мужчину, разговаривающего из пустой комнаты, не стоило.

Телефон замолчал.

Через минуту зазвонил снова.

Я выключила звук и допила второй бокал.

Запах появился не сразу.

Сначала я решила, что тянет из открытого окна. Кто-то во дворе мог жечь листья или готовить на балконе. Но пахло не дымом.

Пахло яблоками, забытыми в духовке.

Сладкая мякоть, подгоревший сахар, кожица, почерневшая по краям.

Я закрыла окно.

Запах остался.

На кухне духовка была холодной. Все четыре конфорки выключены. Я потрогала розетки возле чайника и микроволновки. Ничего не нагрелось.

Открыла мусорное ведро.

Там лежали упаковка от салата, кофейная гуща и детская тетрадь с вырванными листами. Запаха яблок не было.

В коридоре пахло сильнее.

Я пошла за запахом в комнату.

В кресле у окна сидел мужчина.

Сначала я увидела ноги. Чёрные брюки, тёмные ботинки. Потом руку на подлокотнике. Длинные пальцы лежали свободно, один чуть согнут. На безымянном блестело широкое кольцо.

Лица я не различала. Свет из окна оставался у него за спиной.

Я остановилась в дверях.

Телевизор показывал беззвучную рекламу. Женщина улыбалась, держа бутылку средства для мытья полов.

Мужчина не двигался.

— Кто вы?

Он ничего не ответил.

Я нащупала выключатель в коридоре, но не нажала. Если зажечь свет, происходящее станет настоящим. Эта мысль была глупой, и всё же рука осталась на стене.

— Уходите.

Мужчина поднял руку.

Не ко мне. Он указал на стол.

На столе стоял пустой бокал.

Рядом — бутылка вина.

Я оставила её на кухне.

Со двора ударил свет фар. Машина разворачивалась возле подъезда, и белая полоса прошла по потолку, стене, креслу.

Оно было пустым.

На подлокотнике лежал пояс от чёрного платья. Пряжка блестела там, где я видела кольцо. Один конец свисал почти до пола и издали мог показаться ногой.

Я включила свет.

— Господи.

Сказала это громко, потом рассмеялась.

Смех получился неприятным — слишком высоким и коротким. Я замолчала.

Подняла пояс, бросила его на диван. Чёрное платье соскользнуло со спинки кресла и упало на пол.

Вот и весь мужчина.

Платье, пояс, свет из окна и два бокала вина.

Я подошла к столу.

Бутылка действительно стояла там. Пробка лежала рядом. Я попыталась вспомнить, когда принесла её из кухни.

Возможно, сразу. Возможно, когда проверяла сообщения. Я делала множество вещей, не обращая на них внимания: относила чашки, закрывала окна, перекладывала телефон из руки в руку.

В бутылке оставалось меньше половины.

Я налила ещё.

Женя снова позвонил.

На этот раз я сбросила вызов и написала:

«Телефон садится. Всё хорошо».

Заряд показывал семьдесят три процента.

Я поставила телефон на зарядку и отнесла бокал в спальню.

Запах горелых яблок исчез.

Или я привыкла.

В спальне было холодно из-за открытого окна. Я закрыла его, не задёргивая шторы. В соседнем доме погасло несколько окон. Мужчина в майке исчез. Женщина закончила развешивать бельё.

Я села на край кровати.

На тумбочке стояла фотография детей. Свете там было девять, Мише — пять. Мы снимались в парке: они сидели по обе стороны от меня, оба щурились от солнца. На фотографии я выглядела отдохнувшей. Не помнила, была ли такой на самом деле.

Света прислала новое сообщение:

«Ты точно дома?»

Я ответила:

«Точно».

«Скинь фото».

Я навела камеру на кровать и сделала снимок своих ног в светлых брюках. Бокал в кадр не попал.

«Довольна?»

«Да».

Через минуту она прислала сердечко.

Я положила телефон рядом.

Сделала ещё глоток.

Дальше вечер распался.

Я помню, как снимала рубашку. Помню воду в ванной — слишком горячую, кожа на плечах покраснела. Помню, что снова включился телевизор, хотя я его выключала.

В какой-то момент я сидела на кухонном полу и собирала осколки чашки с лисой. Она была Светиной. Или моей — Света всё равно считала её своей.

Кровь выступила на ладони тонкой линией.

Потом я искала пластырь, но аптечный пакет остался в прихожей.

Ещё помню детскую.

Дверь была открыта. Ночник в форме луны не горел, но на ковре что-то блестело. Красный камешек из Светиного набора для поделок лежал возле кровати.

Я наклонилась за ним.

Под кроватью кто-то дышал.

Я опустилась на колени и заглянула.

Там стояли коробка с обувью, старый рюкзак и свернутое одеяло.

Дыхание прекратилось.

Наверное, это была я сама.

Остальное исчезло.

Утром я проснулась поперёк кровати, поверх покрывала.

На мне оставались брюки и один носок. Волосы были мокрыми у затылка. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. Свет из окна бил прямо в глаза.

Телефон лежал на полу.

Я подняла его и не сразу смогла сфокусироваться на экране.

Половина седьмого.

Три пропущенных от Жени.

Одно сообщение:

«Кто был у тебя в гостях?»

Я села.

На тумбочке стояла пустая бутылка. Бокал лежал на боку, на ковре темнело пятно. Я потрогала его пальцем — влажное.

Правая ладонь саднила. Порез оказался неглубоким, но кровь засохла между пальцами и на запястье.

Я пошла в ванную, умылась холодной водой и долго смотрела на себя в зеркало.

Лицо опухло. Под левым глазом размазалась тушь. На шее виднелась красная полоса — след от цепочки или от складки подушки.