Алкухол. Дух, пожирающий тело (2026)

Алекс Ашер

Алкухол. Дух, пожирающий тело (2026)

Он никогда не просит жизнь сразу.

Сначала он просит только один бокал.

ЧАСТЬ I

ОДИН БОКАЛ

❦

ГЛАВА 1

ЯБЛОНИ

❦

В тот год весна запаздывала.

Под северной стеной сарая ещё лежал снег — серый, крупитчатый, с прошлогодними листьями внутри. Возле колодца земля уже проваливалась под сапог, и приходилось выбирать, куда наступить, чтобы не зачерпнуть грязь через край. Оттаявшая трава пахла сыростью и дымом: кто-то за соседним участком жёг ветки.

Я приехал рано. В посёлке ещё почти не было слышно людей — только собаки переговаривались через заборы да время от времени заводилась бензопила.

Первым делом я пошёл к яблоням.

Сетку сорвало с двух молодых стволов. Она лежала у корней, скомканная и мокрая, а на коре белели свежие полосы. Зайцы добрались до самых тонких деревьев, посаженных прошлой весной. Одно обглодали с северной стороны, второе — почти по кругу.

Я снял перчатку и провёл пальцем по краю раны. Под ногтем осталась влажная древесная труха.

— Этим конец.

Сосед стоял за сетчатым забором в телогрейке, надетой поверх полосатой пижамной рубашки. Из кармана торчал секатор. В одной руке он держал эмалированную кружку, из которой шёл пар.

— Доброе утро, Николай Петрович.

— Какое оно доброе. — Он кивнул на яблони. — Кольцом сняли. Не жильцы.

— Посмотрим.

— Чего смотреть? Выкорчёвывай сейчас. К лету всё равно высохнут.

Я достал нож, зачистил рваные края коры и открыл банку садового вара.

Николай Петрович сделал глоток и поморщился — то ли чай был горячим, то ли я его раздражал.

— Только время потеряешь.

— Времени у меня сегодня много.

— Вот это и опасно.

Он постоял ещё немного, затем пошёл к своему дому. На полпути обернулся:

— Если новые саженцы понадобятся, у меня племянник в питомнике работает.

— Запомню.

— Ты каждый год так говоришь.

Я ничего не ответил.

Садовый вар на холоде загустел. Приходилось разминать его пальцами, прежде чем наносить на повреждённые места. Я работал не спеша: очищал кору, замазывал трещины, стягивал стволы лентой. На первой яблоне повязка легла ровно. На второй пришлось переделать дважды.

Когда перед тобой повреждение с понятными краями, всё кажется не таким сложным. Вот живая ткань, вот мёртвая. Эту нужно удалить, ту — сохранить. Есть нож, лекарство и последовательность действий.

К одиннадцати солнце поднялось над крышей. Земля начала парить. С веток капала вода, хотя дождя не было.

Телефон завибрировал на подоконнике веранды.

«Жень, заявки встали. Посмотришь?»

Денис из Москвы прислал скриншот рекламного кабинета. Я вытер пальцы о старую тряпку, открыл ноутбук и зашёл в кампанию. Кто-то накануне изменил регион показа, и теперь московская реклама крутилась в Тверской области. Исправить это заняло меньше десяти минут.

«Пошли заявки», — написал Денис.

Следом пришло:

«Спаситель».

Я закрыл ноутбук.

На веранде снова стало тихо. В жестяной крыше изредка щёлкал нагретый металл. С края стола на меня смотрела кружка с недопитым утренним кофе. Он давно остыл, но я всё равно сделал глоток.

Работа заполняла день без остатка, если ей позволить. В ней всегда находилось что-нибудь срочное: чужая ошибка, просроченный платёж, неработающая форма, человек, который не понял другого человека. К вечеру можно было устать так, будто прожил не зря.

По выходным эта уловка работала хуже.

Я открыл телефон.

Приложение для знакомств пряталось на последнем экране, между навигатором и счётчиком калорий. Я установил его после развода, несколько раз удалял, потом возвращал. Оно давно стало чем-то вроде старого ключа в ящике: непонятно, от какой двери, но выбросить жалко.

В моей анкете стояла фотография трёхлетней давности. Её сделала Марина в Кисловодске, за несколько месяцев до того, как мы разъехались. На исходном снимке её рука лежала у меня на плече. Я обрезал кадр, но возле воротника остался край белого ногтя.

Каждый раз, заходя в приложение, я замечал его и думал, что нужно выбрать другую фотографию.

И каждый раз оставлял как есть.

На экране сменилось несколько лиц. Море, рестораны, спортзалы, чужие машины, букеты, снятые сверху. Женщины улыбались одинаково уверенно, как люди, которые уже знают, что о себе следует показать.

Потом появилась Виктория.

На первой фотографии она стояла у воды в свободной белой рубашке и придерживала волосы рукой. На второй смеялась за столом. Перед ней был бокал красного вина, а в нижнем углу кадра виднелась детская ладонь, испачканная синим фломастером.

На третьем снимке Виктория сидела за рулём. Без улыбки. Солнечный свет падал сбоку и подчёркивал тонкую складку между бровей. Фотография явно была случайной — такие обычно не выбирают для анкет. Наверное, поэтому я задержался именно на ней.

«Виктория, 36. Предприниматель. Двое детей. Люблю дороги, честность и людей, с которыми можно молчать».

Я написал:

«Людей, с которыми можно молчать, обычно находят случайно».

Ответ пришёл через минуту.

«То есть здесь шансов нет?»

«Пока проверяю».

«И как успехи?»

Я посмотрел на две забинтованные яблони.

«С зайцами получается лучше».

Она прислала смеющийся смайлик.

«Евгений, я правильно поняла?»

«Правильно».

«А я Виктория. Теперь официально познакомились».

Мы переписывались почти два часа.

Сначала говорили о работе. У неё были студия красоты и детский игровой центр. Студия отнимала время, центр — деньги. Пока она рассказывала, на экране несколько раз появлялось «печатает…», потом исчезало. Наконец пришло голосовое.

— Извини, у меня сотрудница решила уволиться прямо во время смены. Я пять минут.

На заднем плане кто-то спросил:

— Мам, где пластыри?

Голос Виктории отдалился:

— Света, в ванной. Верхний ящик, за полотенцами.

Запись оборвалась.

Через двенадцать минут она вернулась.

«Всё. Сотрудница пока остаётся. Ребёнок заклеен».

«Успешный день».

«Ещё не вечер».

Она спросила, чем занимаюсь я. Я написал про маркетинг, сайты и командировки. Про дачу рассказал больше, чем собирался: как посадил первые яблони после развода, как зимой ставил сетки, как зайцы всё равно находили щели.

«Зачем тебе столько деревьев?»

Я посмотрел на сад. Большинство яблонь были ещё молодыми. Между ними оставалось слишком много пустого места.

«Хочу однажды увидеть, как всё это выросло».

Виктория долго не отвечала.

Потом спросила:

«Дети есть?»

«Нет».

«Хочешь?»

Я набрал «да», перечитал и стёр.

Снова написал:

«Наверное».

Три точки появились сразу.

«Неуверенно».

«Раньше отвечал быстрее».

«Что изменилось?»

Я положил телефон на стол. За забором Николай Петрович ругался на собаку. Откуда-то из посёлка пахнуло жареным луком. Солнце уже ушло за сарай, и на веранде стало прохладно.

«Понял, что ребёнок — не способ исправить жизнь», — написал я.

Виктория прочитала сообщение, но не ответила.

Я решил, что разговор закончился. Встал, убрал инструменты, вынес ведро с обрезками. Когда вернулся, на экране светилось новое сообщение:

«Это хороший ответ».

Следом пришло ещё одно:

«Я спросила не потому, что ищу детям нового отца. У них есть родной. Иногда даже появляется».

«Тогда зачем?»

«Не хочу тратить вечер на мужчину, который при слове „дети“ вспоминает о срочной встрече».

«У меня встреча только послезавтра. В Минске».

«Далеко бежать собрался».

«Билет купил раньше, чем познакомился с тобой».

«Убедительно».

Мы договорились увидеться на следующий вечер. Виктории нужно было забрать Светлану у матери и заехать в аптеку, поэтому раньше половины девятого она не успевала.

«Не поздно?» — спросила она.

«Я давно ложусь после полуночи».

«Почему?»

Я посмотрел на потемневшие окна дачного дома.

«Не люблю момент, когда день уже закончился, а следующий ещё не начался».

На этот раз она не ответила сразу.

«Понимаю», — написала спустя несколько минут.

К вечеру похолодало. Я закрыл сарай, убрал ноутбук в сумку и ещё раз обошёл участок. Под повязкой на одной из яблонь выступила густая жёлтая капля. Я осторожно промокнул её тряпкой и подтянул ленту.

У уличного умывальника вода была ледяной. Вар отмывался плохо; на пальцах оставался смоляной запах.

Я выключил электричество, проверил окна и запер дверь. Уже спускаясь с крыльца, услышал звон стекла.

Не грохот упавшей банки и не стук посуды. Звук был тонким и чистым — так отзывается бокал, если случайно задеть его краем другого.

Я постоял, прислушиваясь.

В доме было тихо.

Пришлось вернуться. Я отпер дверь, прошёл через тёмную комнату и включил свет на кухне.

На верхней полке стояли два винных бокала. Когда-то они были частью свадебного набора. После развода я отвёз остатки сервиза на дачу вместе с книгами, старым чайником и коробкой ёлочных игрушек.

Один бокал был чуть выдвинут вперёд и касался другого.

Я раздвинул их.

Стекло звякнуло точно так же.

— Вот и всё, — сказал я вслух.

Собственный голос в пустом доме прозвучал глупо.

Я снова погасил свет и вышел. На этот раз ключ повернул дважды.

Уже отъезжая, я заметил в зеркале человека между яблонями.

Тёмный силуэт стоял возле дерева, которое я утром перевязал. Руки опущены, голова чуть наклонена. Лица из машины было не разглядеть.

Я ударил по тормозам.

Обернулся.

Между деревьями висел кусок чёрного укрывного материала. Ветер сорвал его с бочки и зацепил за деревянную опору.

Я вышел из машины, снял ткань и скомкал её. Она была мокрой и тяжёлой. От земли тянуло холодом.

Когда я открыл багажник, телефон дрогнул в кармане.

Виктория написала:

«Не передумал?»

Я посмотрел на дом. В окнах отражался закат, и из-за этого нельзя было увидеть, что происходит внутри.

«Нет», — ответил я.

Положил чёрную ткань в багажник и сел за руль.

В зеркале человек снова стоял между яблонями.

Я резко повернулся. Локоть ударился о дверцу.

Сад был пуст.

Белые повязки на стволах светились в сумерках, и больше там ничего не было.

Телефон снова завибрировал.

«Тогда до завтра, Евгений».

Я завёл машину и выехал за ворота.

ГЛАВА 2

ЖЕНЩИНА В БЕЛОЙ РУБАШКЕ

❦

Я приехал на десять минут раньше и припарковался через дорогу от её дома.

Поливальная машина только что прошла по улице. Асфальт блестел, от тротуара поднимался запах мокрой пыли. На липах уже раскрылись первые листья, но вечерами ещё холодало, и люди торопились домой, придерживая воротники.

Дом у Виктории был старым, четырёхэтажным, с тёмной аркой во двор. Над подъездом горела жёлтая лампа. На скамейке сидели две женщины с маленькой собакой между ними. Собака дрожала, хотя была одета в клетчатую куртку.

В половине девятого телефон засветился.

«Я внизу».

У подъезда стояла светловолосая женщина и разговаривала с двумя подростками. Одному она показывала что-то на экране, второй держал самокат с отвалившейся ручкой. Я узнал Викторию не сразу. На фотографиях она казалась выше.

Она убрала телефон и посмотрела через дорогу.

Я вышел из машины.

— Евгений?

— Да.

— А я уже решила, что ты передумал и прислал вместо себя водителя.

— Водитель выглядит лучше?

— Пока не поняла.

Подростки попрощались и ушли во двор.

Под короткой светлой курткой на Виктории была белая рубашка с закатанными рукавами — такая же, как на фотографии у моря, или очень похожая. Волосы она собрала на затылке. Несколько прядей выбились и прилипли к щеке.

— Можно Вика, — сказала она. — Викторией меня называют в банке и дети, когда хотят показать, что обиделись.

— Тогда Женя.

Она кивнула, будто мы только что упростили не имена, а предстоящий разговор.

— Нам сначала в аптеку. Я предупреждала.

— Помню.

— Свету забрала, мама поднялась к детям. Пообещала посидеть ещё часа два. Если не передумает.

Мы сели в машину. Вика пристегнулась, положила сумку на колени и сразу достала телефон.

— Одну минуту.

Она прослушала голосовое, быстро набрала ответ.

— Таня, не закрывайте зал. Оставьте одну кассу и позвоните мастеру ещё раз. Нет, детям на лабиринт нельзя, пока крепление не посмотрят. Даже с родителями нельзя. Особенно с родителями.

Она отправила сообщение и убрала телефон.

Через несколько секунд он снова завибрировал.

Вика посмотрела на сумку, но доставать его не стала.

— Если отвечу, мы проведём вечер в машине возле моего дома.

— Можно ехать и отвечать.

— Тогда мы проведём вечер в машине возле аптеки.

Она улыбнулась, но пальцы продолжали сжимать ремешок сумки.

Я выехал со двора.

— Это игровой центр? — спросил я.

— Да. Сегодня у нас сломался лабиринт, заболел администратор и одна мама решила, что её ребёнка укусил другой ребёнок.

— А его укусили?

— Следов нет. Но она требует запись с камер и письменное заключение.

— Кто кого не кусал?

— Именно.

В аптеке пахло мятными леденцами и чем-то лекарственным, знакомым с детства. Вика взяла корзину и быстро прошла между стеллажами. Положила детский сироп от кашля, пластыри с динозаврами, упаковку жаропонижающего и маленький флакон успокоительных капель.

Я посмотрел на флакон.

— Детям?

— Бизнесу.

Она добавила в корзину бутылку минеральной воды.

У кассы Вика снова проверила телефон. Пока фармацевт пробивала покупки, её лицо изменилось: губы сжались, между бровями появилась складка. Она набрала короткое сообщение и сразу стёрла.

— Что-то случилось?

— Обычный рабочий день решил не заканчиваться.

На улице она открыла минеральную воду и сделала несколько глотков прямо из бутылки.

— Извини, — сказала Вика. — Я сегодня почти не ела.

— Давай зайдём куда-нибудь.

— Если сяду есть, усну над тарелкой. Лучше кофе.

Мы взяли по стакану в маленьком киоске возле набережной. Я заказал американо, Вика — большой капучино с дополнительной порцией кофе. Девушка за стойкой уточнила:

— Без сиропа?

— Без всего, что делает жизнь слаще, — ответила Вика.

Продавщица не поняла, шутит она или нет, и на всякий случай улыбнулась.

Мы спустились к воде. У парапета было свободно. Река казалась чёрной, только возле опор моста дрожали длинные отражения фонарей.

Неподалёку мужчина запускал с девочкой бумажный самолёт. Девочка поднималась по склону, разбегалась и бросала его изо всех сил. Самолёт каждый раз клевал носом и падал в траву. Она подбирала его и снова шла наверх.

Вика некоторое время наблюдала за ними.

— Ты всегда знакомишься с женщинами перед командировкой? — спросила она.

— Первый раз.

— Удобная схема. Если что-то не понравится, завтра уже другая страна.

— Минск не настолько другая страна.

— Для плохого свидания достаточно.

Она отпила кофе и поморщилась.

— Горячий?

— Нет. Просто крепкий.

Мы помолчали.

На противоположном берегу медленно прошёл автобус. В освещённых окнах были видны люди, но отсюда они казались неподвижными.

— Давно развёлся? — спросила Вика.

— Четыре года назад.

— И всё это время один?

— Не всё.

— Понятно.

— Что именно?

— Что отвечать на простые вопросы ты не любишь.

Я поставил стакан на парапет.

— После развода у меня были отношения. Несколько. Ни одни не продержались долго.

— Почему?

— Наверное, выбирал женщин, с которыми ничего не могло получиться.

— Удобно.

Она произнесла это без упрёка. Так врач говорит пациенту, что тот снова не принял лекарство.

— Возможно.

— А развёлся почему?

На этот вопрос у меня было несколько ответов. Обычно я выбирал тот, который звучал приличнее: мы отдалились, перестали понимать друг друга, стали чужими. Всё это было правдой, но не причиной.

— Я изменял жене.

Вика посмотрела на меня поверх стакана.

— Один раз?

— Нет.

— Она узнала?

— Думаю, знала давно.

— А ты признался?

— Не сразу.

Девочка снова запустила самолёт. На этот раз он пролетел дальше, перевернулся в воздухе и упал у самых ступеней.

— Жену звали Марина, — продолжил я. — Мы прожили восемь лет. Сначала всё было нормально. Потом начали планировать ребёнка.

Я замолчал. Вика не торопила.

— На холодильнике висел календарь, — сказал я. — С отмеченными днями, анализами, приёмами врачей. Мы знали, когда нужно спать вместе, когда нельзя, когда ждать результата. В какой-то момент близость стала задачей. Потом и задача исчезла.

— Детей не получилось?

— Нет.

— Поэтому ты изменял?

— Нет. Я изменял, потому что хотел. Остальное придумал позже, чтобы самому было не так противно.

Вика опустила взгляд на кофе.

— Неожиданно.

— Что именно?

— Обычно на первом свидании мужчина объясняет, что бывшая жена его не понимала.

— Марина понимала слишком многое.

— Почему тогда не ушёл раньше?

— Было удобно. И страшно.

— Что страшно?

— Признать, что восемь лет закончились не из-за обстоятельств. Просто я оказался не тем человеком, которым обещал быть.

Вика провела пальцем по бумажному шву стакана.

— Ты всегда настолько честный?

— Нет.

— Сегодня особый случай?

— Ты спросила.

— Можно было соврать.

— Можно.

Она усмехнулась.

— И что было потом?

— Марина однажды спросила прямо. Я рассказал не всё, но достаточно. Через месяц снял квартиру.

— Она пыталась тебя остановить?

— Нет.

— А ты хотел?

Я вспомнил Марину в прихожей. Она держала коробку с моими книгами и спрашивала, заберу ли я зимние ботинки. Ни слёз, ни крика. Только усталость человека, который слишком долго ждал очевидного.

— Наверное, ждал, что попытается.

— Чтобы остаться?

— Чтобы не чувствовать себя единственным виноватым.

Вика подняла голову.

— И перестал?

— Что?

— Врать.

— Поздно.

Она резко обернулась к дороге.

Кофе плеснул на крышку и попал ей на пальцы.

— Ты слышал?

— Что?

Вика смотрела не на меня, а куда-то мне за плечо.

— Кто-то сказал.

Я оглянулся. За нами никого не было. По дорожке проехал велосипедист, дальше женщина катила коляску.

— Я сказал «поздно».

— Ты сказал первым.

— Первым?

— Потом ещё раз.

Мы прислушались.

Внизу плеснула вода. На мосту проехал грузовик. За спиной у нас было пусто.

— Может, у велосипедиста музыка играла.

— Может быть.

Вика вытерла пальцы салфеткой. Руки у неё дрожали, едва заметно, только край бумаги постукивал по стакану.

— Обожглась?

— Нет.

Она проверила телефон, открыла список уведомлений и тут же заблокировала экран.

— Продолжай.

— Я закончил.

— Тогда моя очередь.

Она отошла от парапета и села на низкую скамью. Я устроился рядом.

— Я вышла замуж в двадцать два, — начала Вика. — Андрей был хорошим человеком. Это повторяли все: мама, отец, подруги. Он не пил, не курил, работал, копил деньги. Приходил в назначенное время. Если говорил, что купит хлеб, покупал хлеб.

— Звучит неплохо.

— Так и было.

— Но?

Она посмотрела на меня.

— Почему обязательно должно быть «но»?

— Потому что вы развелись.

Вика поджала одну ногу под себя.

— Он всё делал правильно. У нас появилась квартира, потом Света, потом Миша. Отпуск два раза в год. Ипотеку закрыли раньше срока. По воскресеньям ездили к его родителям.

Она оторвала кусочек картона от крышки и стала сворачивать его между пальцами.

— Иногда я лежала рядом и думала: если исчезну, сколько времени ему понадобится, чтобы заметить? Не умерла, не ушла. Просто перестала быть собой.

— Ты говорила с ним?

— Говорила. Он предлагал нанять няню, съездить отдохнуть, купить новую машину. Андрей решал проблемы. Я не умела объяснить, что проблема не помещается в таблицу.

— И ты ему изменила.

Вика кивнула.

— С другом семьи. Один раз.

— Он узнал?

— Я сама рассказала.

— Зачем?

Она долго теребила картонную полоску, потом бросила её в урну.

— Хотела, чтобы кто-то наконец сделал выбор. Я сама не могла.

— Ты была пьяна?

Вика не обиделась. Только посмотрела на реку.

— Мы выпили. Много. Я потом долго держалась за это объяснение. Очень удобно: не я, а вино. Только утром переписка осталась в моём телефоне. Я сама написала ему. Сама вызвала такси. Сама открыла дверь.

Она говорила спокойно. Эту историю она уже рассказывала — возможно, мужу, матери, самой себе.

— Андрей сначала простил. По крайней мере, сказал, что простил. Я отдала ему пароль от телефона. Потом он поставил приложение, чтобы видеть, где я нахожусь. Если задерживалась на десять минут, звонил. Проверял чеки, переписки, историю поездок.

— А ты?

— Злилась. Хотя сама дала ему причину.

— Продолжала встречаться с тем мужчиной?

— Нет.

— Андрей верил?

— Нет.

Мужчина с девочкой снова запускали самолёт. Теперь он летел ровнее. Девочка бежала за ним, не глядя под ноги.

— Через год я ушла, — сказала Вика. — Он считал, что я разрушила семью. Я считала, что он превратил дом в камеру хранения. Наверное, оба были правы.

— Дети с тобой?

— Да. Андрей забирает их, когда может.

По тому, как она произнесла последние два слова, было ясно: редко.

Телефон в сумке завибрировал.

Вика сразу ответила: