Штамм Ноль

Он не любил людей, которые приходят в медицинское учреждение и ведут себя так, будто это их территория.

Через десять минут Белова вернулась с планшетом.

— Температура нормальная, — сказала она. — Признаков острого заболевания сейчас нет. Но наблюдение необходимо.

— Это может быть бешенство?

— Мы рассматриваем несколько вариантов.

— Зорин умер слишком быстро для обычной истории с царапинами. Он был в сознании вчера, а сегодня… — Илья не закончил.

— Поэтому мы и не называем диагноз.

— А мальчик? — спросил Илья.

Она подняла глаза.

— Какой мальчик?

— Семилетний. Из разговора с диспетчером. Он не выходил из дома. Его тоже привезли сюда?

Белова положила планшет на стол.

— Откуда у вас эта информация?

— Из службы скорой помощи. Я не прошу назвать фамилию. Хочу понять, действительно ли болезнь передаётся от человека человеку.

— Мы этого не установили.

Она произнесла фразу аккуратно. Не «нет». Не «невозможно». Именно «не установили».

— Мне сообщить семье, что я на карантине? — спросил Илья.

— Вы живёте один?

— Да.

— Тогда пока сообщите, что задерживаетесь по работе.

— Почему «пока»?

Белова перевела взгляд на дверь.

— Потому что сегодняшний день ещё не закончился.

* * *

В 12:08 Илья всё-таки дозвонился до Артёма. Тот сидел в соседнем крыле и говорил шёпотом.

— Меня заставили трижды пересказать, как он кашлял. Как будто я должен описать звук по нотам.

— Ты что-нибудь подписывал?

— Бумагу про наблюдение. И что не буду распространять сведения о пациентах. Ты тоже?

— Пока нет.

— Илья, я видел на каталке женщину. Её везли мимо стеклянной двери. У неё руки были…

В трубке зашуршало.

— Какие руки?

— Тёмные, — ответил Артём. — Будто все пальцы испачканы сажей. Только она ими двигала. Я точно видел.

— Ты уверен, что это не ожоги?

— Я не врач по ожогам. Но ещё у неё изо рта выходил какой-то звук. Она будто плакала. А глаза сухие.

Илья вспомнил поскуливание за дверью Тамары Павловны. Потом Николая, который смеялся и кашлял одновременно.

— Не делай выводов по случайному взгляду, — сказал он.

— А ты делаешь?

Илья промолчал.

Связь оборвалась прежде, чем он успел ответить.

* * *

В Сосновом Логу к этому времени появились две патрульные машины. У въезда на улицу Тамары Павловны натянули красно-белую ленту, и люди сразу принялись фотографировать её на телефоны.

В местный чат кто-то написал, что в лесу нашли десятки мёртвых медведей. Другой уверял, будто там уже работают военные. Ни тот, ни другой ничего не видел.

Лишь хозяйка сельского магазина Лариса знала одну подробность, о которой не говорили в новостях.

Утром к магазину прибился пёс.

Не бродячий. Крупный рыжий кобель с синим ошейником, принадлежавший семье Зориных. Обычно он лаял на всех чужих и требовал еду у знакомых. Теперь стоял возле ступеней, поджав хвост, и смотрел на дверь.

Лариса позвала его по кличке.

— Рыжий! Иди сюда, дурачок.

Пёс не пошевелился.

Она вышла с остатком колбасы. Собака понюхала воздух и отступила. Лариса уже хотела вернуться внутрь, когда заметила под шерстью на шее тёмную полосу.

Пёс вдруг заскулил, качнулся и ударился мордой о стекло витрины.

— Ты чего?

Он поднял голову. На секунду в его взгляде появилось что-то знакомое, почти просительное. Затем кобель бросился на дверь магазина.

Лариса успела закрыть её и повернуть ключ. Пёс ударился ещё раз. За дребезжащей дверью слышались когти и короткое надсадное дыхание.

Она набрала номер мужа. Он работал в администрации посёлка и первым делом сказал не выходить на улицу.

— Ты пьяный, что ли? — закричала Лариса. — Тут собака с ума сошла!

— Сиди внутри. Мы людей уже предупреждаем.

— Кто «мы»?

— Не задавай вопросов.

Звонок прервался.

В магазине была ещё покупательница, женщина с ребёнком. Мальчик прижимал к груди пакет молока и смотрел в окно.

— Мам, — тихо сказал он. — Почему Рыжий так делает?

Мать не ответила.

Пёс внезапно прекратил бросаться на стекло. Медленно опустился на землю и лёг прямо посреди крыльца.

— Может, умер? — прошептала покупательница.

Лариса вспомнила вчерашнюю запись с медведем.

— Даже если умер, — сказала она, — дверь не откроем.

Через несколько минут из-за поворота появился другой пёс — чёрный, худой, без ошейника. Он остановился перед лежащим Рыжим, обнюхал снег и попятился.

Потом вдруг сорвался с места и убежал по дороге в сторону леса.

Лариса смотрела ему вслед и впервые подумала: до Москвы отсюда совсем недалеко.

* * *

В Москве тем временем состоялось совещание, которого не было ни в одном публичном расписании.

За столом сидели шесть человек. На большом экране — карта северной части области, перечёркнутая жёлтыми линиями дорог. Красных точек стало больше, чем утром.

Полковник внутренней службы Глеб Сафонов держал в руке распечатку с пометкой «К-0». Он не был медиком и не притворялся, что разбирается в анализах. Ему поручили организацию оцеплений и маршрутов транспорта.

— Мне нужна понятная граница, — сказал он. — Где мы ставим посты?

Молодая женщина у экрана ответила не сразу.

— Границы пока нет.

— Как это нет? Должна быть территория.

— Сначала были случаи среди животных. Сейчас пациенты без подтверждённого контакта с животными. Мы не знаем, сколько звеньев между ними.

Один из мужчин резко отодвинул чашку.

— Вы хотите сказать, что в Москве уже есть заражённые?

— Я хочу сказать, что их отсутствие пока никто не подтвердил.

Сафонов посмотрел на документ. В графе «первичный объект» стоял код, но название организации было закрыто чёрной полосой.

— Почему мне не показывают адрес объекта?

— Пока доступ ограничен, — сказал мужчина в сером костюме.

— Я должен выставить охрану вокруг места, адрес которого от меня прячут?

— Вы должны выполнить распоряжение.

Сафонов медленно положил бумагу на стол.

— Если вы рассчитываете остановить транспорт на всех дорогах в Москву, понадобится публичное решение. А если отправите людей без объяснений, завтра получите панику.

— Паника начнётся, когда информация утечёт, — ответил серый костюм.

— Информация уже течёт, — сказал полковник. — Через видео из деревни. Через врачей. Через звонки родственникам. Вы опоздали с секретностью.

В комнате повисла тишина.

На экране появилась ещё одна красная точка.

Оператор за пультом сообщил:

— Подтверждено поступление пациента в приёмное отделение на северо-востоке Москвы. Высокая температура. Необычные кожные проявления. Родственники отрицают поездки за город.

Сафонов выпрямился.

— Где он сейчас?

— В изолированном боксе.

— А до этого?

Оператор замялся.

— Ехал на метро. С работы.

Никто не произнёс ни слова.

* * *

К 16:40 Илью пустили в процедурную для повторного осмотра. Белова выглядела ещё более уставшей. Он заметил на её халате след от свежего кофе и подумал, что у неё, вероятно, такой же день, как у него.

— Можно домой? — спросил он.

— Сегодня нет.

— На каком основании?

— Ваш контакт оценивается как значимый. Мы организуем наблюдение. Документы вам покажут.

— Мой напарник тоже остаётся?

— Да.

— А водитель?

— Он проходит осмотр отдельно.

Илья подошёл к раковине и вымыл руки. Он делал это слишком долго, пока кожа не покраснела.

— Сколько времени прошло от первых симптомов Зорина до смерти? — спросила Белова.

— По словам жены, несколько часов. Но мы не знаем, когда болезнь началась на самом деле.

— Верно.

Он обернулся.

— Вы проверяете инкубационный период?

— Мы собираем клиническую историю. Не больше.

Илья услышал за дверью крик. Мужской голос требовал открыть. За ним другой, женский, монотонно повторял одну фразу.

«Пустите меня домой. Пустите меня домой. Пустите меня домой».

Белова не изменилась в лице, но пальцы на планшете сжались сильнее.

— Кто это? — спросил Илья.

— Пациентка.

— Она в сознании?

Белова не ответила.

Тогда Илья заметил, что женский голос за дверью повторяет слова совершенно одинаково. С теми же паузами. На третьем повторении он услышал, как голос срывается на плач, а затем снова становится ровным.

Доктор закрыла дверь плотнее.

— Есть кое-что, что вам нужно знать, — сказала она.

— Наконец-то.

— Вы не первый, кто после тесного контакта пока не показывает симптомов. Есть ещё двое. Мы пытаемся понять, что это значит.

— Возможно, просто ничего.

— Возможно.

— Или болезнь не передаётся при каждом контакте.

— И это возможно.

Она смотрела прямо на него, не пытаясь успокоить.

— А есть человек, у которого симптомы появились уже спустя короткое время после контакта, — добавила Белова. — Поэтому пока ни один вариант нельзя считать правилом.

Илья снова посмотрел на царапину. Кожа вокруг оставалась обычной.

— Вы сказали «ещё двое». Где они?

— В других отделениях.

— Вы хотите, чтобы я с ними встретился?

— Нет. Я хочу, чтобы вы пока не делали из собственного состояния вывод об иммунитете.

Илья чуть улыбнулся.

— Даже не собирался.

За дверью внезапно стало тихо.

Так тихо, что было слышно жужжание лампы под потолком.

А потом раздался удар.

Не в эту дверь. Где-то дальше, за стеной.

Ещё один.

Белова подняла планшет и быстро направилась к выходу.

— Оставайтесь здесь.

Илья не пошевелился.

Удар повторился. К нему добавился протяжный скрежет, словно кто-то медленно проводил твёрдым предметом по металлу.

Илья узнал звук, хотя прежде слышал его только на записи с чужого крыльца.

Он подошёл к двери и остановился.

Снаружи кто-то тяжело дышал.

Потом женский голос тихо произнёс:

— Пустите меня домой.

Илья не ответил.

Потому что следующую фразу голос произнёс уже иначе — низко, почти по-мужски:

— Они из леса идут.

Это были последние слова Николая Зорина, которые он слышал в доме.

Илья медленно отступил от двери.

На этот раз ему было страшно не из-за царапины на руке.

Он впервые подумал, что неизвестная болезнь может отнимать у людей не только здоровье.

Но и то, по чему их узнают близкие.

ГЛАВА 3

Первый карантин

Московская область. 9 ноября 2037 года.

15:06

Первым, что Илья увидел, когда Белова открыла дверь, был санитар с окровавленной щекой.

Он сидел на полу у стены, прижимая к лицу марлевую салфетку. Рядом стояла каталка. На ней лежала женщина, пристёгнутая широкими ремнями. Лицо было закрыто кислородной маской, но даже сквозь пластик доносился тонкий, монотонный звук. Не плач и не стон — будто она пыталась произнести одну гласную и никак не могла закончить.

— Назад, — сказала Белова.

Илья остановился на пороге.

— Его укусили?

— Я сказала: назад.

Из соседнего коридора выбежали двое сотрудников в защитной одежде. Один подхватил санитара под локоть, второй оттеснил каталку к процедурной. Женщина перестала издавать звук, повернула голову и посмотрела на Илью.

Её глаза были ясными. Настолько ясными, что это испугало сильнее ремней.

— Где моя мама? — спросила она обычным, усталым голосом.

Белова закрыла дверь.

Илья остался с ней в маленькой комнате. Сквозь стекло было видно, как по коридору тянется жёлтая полоса разметки. Ещё утром он принял бы её за обычное указание пути эвакуации. Теперь за этой полосой будто начиналась чужая территория.

— Что произошло? — спросил он.

— Пациентка сорвала маску. Сотрудник попытался помочь ей. Он получил травму.

— Женщина заразна?

— Мы не знаем.

— Вы слишком часто это говорите.

— Потому что это правда.

Белова говорила спокойно, но держала планшет так крепко, что побелели пальцы. Илья впервые заметил: она устала не меньше него.

— Я видел подобное в командировках, — сказал он. — Когда люди понимают, что происходит что-то необычное, но начальство запрещает говорить вслух. Сначала никто ничего не знает. Потом все узнают одновременно, и становится поздно.

— Значит, вам известно, почему нельзя делать поспешных выводов.

— Мне известно, чем заканчивается молчание.

Она не ответила.

Через минуту за дверью прошёл охранник. У него на поясе висела рация, из которой то и дело раздавался треск. Илья услышал обрывок фразы: «…северный выезд перекрывают».

— Выезд откуда? — спросил он.

Белова посмотрела на часы.

— В ближайшее время вам сообщат порядок наблюдения.

— Анна, у меня напарник в другом крыле. Водитель вообще сидит в машине. Нам никто ничего не объясняет.

Она вздохнула.

— Хорошо. Я попробую добиться, чтобы вы увиделись. Но за пределы корпуса пока никто из вас не выйдет.

— Это карантин?

— Это временное ограничение перемещения контактных лиц.

— Значит, карантин.

Белова не стала спорить.

* * *

В 15:28 на въезде в Сосновый Лог установили бетонные блоки.

Двое дорожных рабочих сгружали их с платформы грузовика под присмотром полицейского. Водитель маршрутки, привыкший проезжать здесь каждый час, вышел из кабины и начал ругаться. Полицейский повторял, что движение временно приостановлено, но сам не мог объяснить, сколько это продлится.

С другой стороны заграждения собрались жители.

— У меня мать в Дмитрове! — кричала женщина с детской коляской. — Я утром выехала, теперь домой не пускаете?

— Назовите адрес регистрации.

— Что вам даст мой адрес? Там ребёнок спит!

Никто не отвечал на главный вопрос: что именно произошло в деревне.

Лариса, хозяйка магазина, стояла за витриной и наблюдала за дорогой. Рыжего пса Зориных уже увезла ветеринарная служба. Он не напал на приехавших специалистов — к их прибытию лежал неподвижно. Лариса видела, как его укладывали в контейнер, и старалась не вспоминать, что за несколько минут до этого собака смотрела на неё почти человеческим, умоляющим взглядом.

Телефон разрывался от сообщений.

«Говорят, воду отравили».

«Нет, это радиация».

«В Москве тоже больные».

«Уезжайте, пока можно».

Последнее сообщение пришло от незнакомого номера. Лариса нажала на имя отправителя, но профиль оказался пустым.

В дверь постучали.

Она вздрогнула и схватилась за прилавок.

За стеклом стоял Семён Кузьмич, местный электрик, сухой старик в телогрейке. Он показывал ей пустую пластиковую бутылку.

— Воды налей, Ларис. У меня дома из крана ржавая идёт.

Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы услышать его лучше.

— Семён Кузьмич, домой идите. По улице ходить нельзя.

— Кому нельзя? Медведям?

Старик попробовал улыбнуться, но закашлялся.

Лариса сразу отступила.

— Ты чего? — обиделся он.

— У вас температура?

— Откуда мне знать? Я не градусник.

— Идите к себе. Я позвоню медикам.

— Да ну тебя.

Он махнул рукой и побрёл через площадь к своему дому. По дороге остановился, опёрся о столб и долго смотрел на собственные пальцы. Лариса видела, как он раз за разом сжимает их в кулак, словно проверяет, слушается ли рука.

Потом старик поднял голову.

Его лицо стало незнакомым.

Не злым. Просто совершенно пустым.

Лариса задвинула засов.

* * *

В Москве о карантине объявили в 16:10 — не по федеральным каналам, а коротким сообщением областной администрации.

В нём говорилось о «временных ограничениях доступа к отдельным населённым пунктам в связи с эпизоотической обстановкой». Слово «люди» не упоминалось ни разу.

Мария Данилова прочла уведомление в метро, на станции «Савёловская», пока ждала поезд.

Ей было тридцать два. Она работала инженером по эксплуатации вентиляции и возвращалась с дневного обхода. На служебном планшете оставалась схема тоннелей, а в наушниках играла музыка, которую она перестала слышать ещё пять минут назад.

В рабочем чате коллега прислал фотографию служебной двери. Под ней расползалось тёмное пятно.

«Опять течёт?» — спросила Мария.

«Не вода. Вчера крыс травили. Сегодня снова стаями идут».

Она набрала номер техника.

— В каком тоннеле?

— Между двумя служебными камерами, ближе к вентиляционному узлу. Пока не разобрались.

— Закрывайте доступ до осмотра. И ничего не трогайте без защиты.

— Да обычные крысы, Маш.

— Обычные крысы не должны собираться сотнями посреди дня.

Собеседник хмыкнул, но спорить не стал.

Подошёл поезд. Люди двинулись к дверям, кто-то толкнул Марию плечом. На платформе объявили о временных изменениях в движении на другой линии. Она убрала планшет и вошла в вагон.

На следующей станции рядом сел мужчина в синем пуховике. Он держал руки на коленях и смотрел в одну точку. Между большим и указательным пальцами у него виднелась тёмная полоса, похожая на чернильный след.

Мария заметила её случайно. Мужчина тоже заметил её взгляд и спрятал руки в карманы.

— Плохо выгляжу? — спросил он.

— Простите?

— Вы смотрите.

— Нет. Просто задумалась.

Он отвернулся.

До следующей станции мужчина не шевелился. Когда поезд затормозил, он внезапно поднял голову и произнёс негромко, но отчётливо:

— Не открывайте.

Мария замерла.

— Что?

— Двери. Не открывайте.

В этот момент двери вагона разошлись. Мужчина вскочил и вышел на платформу, расталкивая пассажиров. Через несколько секунд его поглотила толпа.

Мария осталась сидеть. Она не знала, был ли он болен, пьян или просто испуган. И впервые за долгое время ей захотелось подняться на поверхность пешком.

* * *

К вечеру Илье разрешили увидеть Артёма — через стеклянную перегородку в комнате для посетителей, которую наспех приспособили под общение сотрудников.

Напарник выглядел раздражённым.

— Меня не отпускают домой. Сказали, сутки минимум. Потом ещё раз анализы.

— Меня тоже.

— А Виктор Петрович?

— В отдельном помещении, под наблюдением. Я спрашивал.

Артём потёр лицо ладонями.

— У матери давление. Кто ей лекарства привезёт?

— Позвони соседке. Я помогу организовать.

— Ты всё время кого-то организуешь, Морозов. Скажи лучше, что с нами будет.

— Не знаю.

— У тебя даже температура не поднялась.

— Сегодня. Это ничего не значит.

— Ты так говоришь, будто хочешь заболеть.

Илья посмотрел на своё запястье. Царапина побледнела, следы чужих пальцев почти исчезли. Он не чувствовал ни жара, ни озноба. Но мысль о том, что через день всё может измениться, не отпускала.

— Я хочу знать, что происходит, — сказал он.

— Все хотят.

На стеклянной двери за спиной Артёма появилась Белова.

— Илья, вас просят пройти со мной.

— Куда?

— На видеосвязь. Из Москвы.

Артём поднял брови.

— Ты теперь знаменитость?

— Скорее, удобный свидетель.

Илья встал.

* * *

В переговорной было трое: Белова, незнакомая женщина в строгой тёмной куртке и мужчина на экране ноутбука. У мужчины были седые виски и невозмутимое лицо человека, привыкшего задавать вопросы, на которые сам уже знает ответы.

— Морозов Илья Андреевич? — спросил он.

— Да.

— Вы непосредственно осматривали Николая Зорина?

— Да.

— Нас интересует его поведение до остановки сердца. Подробности любых необычных речевых проявлений.

Илья перевёл взгляд на Белову.

— Я всё изложил в медицинской документации.

— Мы ознакомились. Но в отчёте указано, что пациент произнёс фразу о стуке изнутри. Что он имел в виду?

— Если бы я знал, написал бы.

Женщина в куртке впервые заговорила:

— Вам не кажется, что перед смертью он мог бредить?

— Мог. У него была высокая температура и спутанность сознания.

— Тогда почему вы отдельно отметили эту фразу?

— Потому что она была последней осмысленной фразой. Такова моя работа — фиксировать, а не угадывать.

Мужчина на экране слегка кивнул.

— Был ли контакт с кожными повреждениями пациента?

— Все контакты указаны. И моя царапина тоже.

— На данный момент у вас нет симптомов?

— Нет.

— Сколько времени прошло с момента контакта?

Илья посмотрел на часы.

— Меньше суток. И вы сами понимаете, что отсутствие симптомов пока ничего не доказывает.

Мужчина отвёл взгляд, будто кто-то передал ему записку за пределами кадра.

— Вы верно мыслите, Морозов.

— Это собеседование или допрос?

— Пока беседа. Благодарим.

Экран погас.

Илья повернулся к Беловой.

— Кто это был?

— Специалист по чрезвычайным ситуациям.

— Имя у него есть?

— Есть.

— А мне его знать не положено?

Женщина в куртке поднялась.

— Вам важно другое: соблюдать предписания. Сегодня вечером въезд в некоторые населённые пункты ограничат полностью. Если вы получаете сообщения от знакомых из зоны наблюдения, передавайте их медикам, а не в социальные сети.

— Вы хотите, чтобы люди молчали?

— Мы хотим, чтобы они не устраивали панику.

Она вышла, оставив дверь открытой.

Белова долго смотрела ей вслед.

— Вы не обязаны ей нравиться, — сказала она.

— Я и не стараюсь.

— Илья, вы ведь понимаете, что у нас может быть не одна болезнь? У животных одни признаки, у людей другие. В сети уже объединили всё в один страшный рассказ. Сейчас опасно принимать этот рассказ за диагноз.

— Понимаю. Но ещё опаснее считать каждый случай случайностью.

Белова медленно закрыла ноутбук.

— С этим я согласна.

* * *

В 19:43 на окраине Соснового Лога погас свет.

Сначала потемнели окна трёх домов. Затем перестали гореть фонари на единственной улице. Через минуту замолчал насос водонапорной станции.

Лариса стояла в магазине за кассой. Генератор включился не сразу. Она услышала, как за стеной что-то упало, а потом тишину нарушил скрип двери подсобки.

— Витя? — позвала она мужа.

Он должен был вернуться из администрации час назад, но не отвечал на звонки.

— Витя, это ты?

Из подсобки никто не вышел.

Лариса взяла фонарик и шагнула за стеллаж.

Дверь была приоткрыта. На полу валялась коробка с батарейками. Она хорошо помнила, что закрывала подсобку на ключ. Ключ всё ещё торчал в замке.

За дверью кто-то дышал.

Лариса отступила.

— Кто там?

Из темноты донёсся голос мужа:

— Лар, не бойся. Это я.

Она почти бросилась к двери, но остановилась. Витя всегда называл её Ларкой. Даже когда ссорились.

— Выходи, — сказала она.

— Иди сюда. Мне плохо.

Лариса подняла фонарик. Узкий луч выхватил край рабочей куртки на крючке, ведро, мокрый след на плитке.

И ботинок.

Чужой ботинок, слишком маленький для мужа.

— Кто ты? — спросила она.

Голос из темноты ответил после долгой паузы:

— Не открывайте.

Те же слова, которые она сегодня слышала по телевизору из уст испуганной женщины у карантинного поста. Слова, которыми весь день обменивались жители деревни.

Лариса попятилась, задела кассовую стойку и упала. Фонарик покатился по полу, освещая нижнюю щель двери.

Из-под неё медленно вытекла тёмная вода.

Нет, не вода. Густая жидкость оставляла на плитке чёрные разводы.

В подсобке раздался кашель. Потом стук — один, второй, третий.

Лариса вскочила и выбежала через запасной выход во двор. Мокрый снег хлестнул по лицу. Она захлопнула дверь, сунула в засов металлический прут и побежала к соседям.

За спиной в магазине раздался тяжёлый удар.

А затем до неё донеслось неожиданно тихое, почти ласковое:

— Ларка…

Теперь голос звучал правильно.

Она не остановилась.

* * *

В 20:11 Илья получил на телефон видеозапись.

Номер отправителя был незнаком. Сообщение состояло из двух слов: «Вы медик?»

На видео дрожащая камера показывала тёмный деревенский двор. Кто-то тяжело дышал за кадром. Из-за забора донёсся собачий вой. Потом в свете фонаря появилась фигура — человек в расстёгнутой куртке, без шапки, босиком на снегу.

Он стоял лицом к дому и раскачивался. Руки были опущены, пальцы сведены судорогой. За воротником проступали почти чёрные пятна.

Человек поднял голову.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я ничего не вижу.

Вторая фраза прозвучала совершенно другим голосом — высоким, детским:

— Пустите меня домой.

Запись оборвалась.

Илья пересмотрел её дважды. Он не мог знать, не смонтировал ли кто-нибудь звук. Не мог определить болезнь по дрожащему кадру. Но пятна на шее незнакомца напоминали то, что он видел у Зорина.