Банды Дзержинска. Уличные войны

Меня до этого дня никто не звал «под крыло». И сам я не рвался в эти игры. Но сейчас, слушая Игоря, я вдруг осознал: это шанс выйти из категории «Быков» — тех, кого можно безнаказанно унижать. Стать частью системы.

— Что нужно, чтобы вступить? — спросил я, чувствуя, как в горле пересыхает.

Зелёный затянулся окурком до фильтра, обжигая пальцы:

— Прописка. Придёшь на сборы, представлю «Старшим». Они «пропишут» тебе пару раз по ебалу или подерешься с кем-то один на один. Не заплачешь, не сбежишь — будешь наш. Сборы по вторникам и пятницам, без прогулов. В общак — пятёрка в месяц. Сейчас тишь да гладь, ни с кем не воюем.

Я кивнул.

— Ладно, я согласен.

Зелёный швырнул окурок на пол:

— Тогда в понедельник, восемнадцать ноль-ноль, остановка «Университет». Проведу к нашим. А там уж «Старшие» решат.

На вокзале мы расстались. Он пошёл в сторону улицы Петрищева — территории «НАТОвских». Я смотрел ему вслед, осознавая: завтра моя жизнь разделится на «до» и «после». И обратного пути не будет.

Глава 11. «Прописка»

В понедельник, к шести вечера, я подошёл к остановке «Университет». Зелёный уже ждал меня. Мы кивнули друг другу и без лишних слов двинулись вглубь улицы.

Двор встретил шершавым асфальтом, потрёпанными качелями и «коробкой» — площадкой, огороженной покосившимся забором. Но сейчас «коробка» была полна народу: парни от пятнадцати до двадцати лет кучковались, перебрасывались короткими фразами, поглядывали исподлобья. Чувствовалось — ждут чего-то.

Возле подъезда панельной пятиэтажки, в тени, стояли двое. Один — широкоплечий, с тяжёлым взглядом. Другой — жилистый, с острыми чертами лица. На широком — кожаная куртка до колен, потёртая, но ухоженная. На втором — короткая куртка с капюшоном, руки в карманах, но расслабленности ни грамма. Зелёный тронул меня за локоть, и мы направились к ним.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно сквозь куртку.

— Давай, не трясись. Будь твёрдым, — тихо бросил Зелёный.

— Всё нормально, — буркнул я, сжимая кулаки.

Подошли. Рукопожатия крепкие, на грани боли.

— Это Артур, — кивнул Зелёный в мою сторону. — А это Буян и Сержант. «Старшие» на «Старой правде».

Буян, широкий в плечах, медленно обвёл меня взглядом, будто взвешивал.

— Сколько тебе? — голос низкий, без эмоций.

— Семнадцать. Скоро восемнадцать.

Сержант, жилистый и поджарый, щурился, будто прицеливался.

— Не боишься гулять на улице? Придётся стоять за честь улицы и драться на базарах. Ты готов?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, но кивнул:

— Выдержу. За себя постою. И за улицу — тоже.

Молчание повисло на пару секунд. Они переглянулись, и в уголке рта Буяна дрогнуло подобие ухмылки.

— Ну вот и сейчас проверим. Эй, Мотя, иди сюда, — крикнул Сержант в толпу. — Спарринг. Покажешь на что способен.

Из толпы отделился парень. Мой ровесник, одного роста, такой же худой. Стриженый под полубокс, глаза настороженные. Он переминался с ноги на ногу, опустив взгляд.

— Это Мотя, — представил Сержант.

Мотя поднял глаза, посмотрел на меня, потом на Сержанта.

— Не ссы, — бросил Буян. — Покажи новенькому, как тут.

Мотя вздохнул, скривился, но спорить не стал. Я понял: ему тоже страшно. Перед своими, перед толпой. Проиграть — уронить авторитет. Но приказ «старших» не обсуждают.

Мне же выбирать не приходилось. Я скинул куртку Зелёному, сжал кулаки. Другого пути нет. Страх сжал горло, но я шагнул вперёд.

Мы вышли на свободный пятачок асфальта на коробке. Мотя поднял руки в стойку — локти прижаты, кулаки у лица. Смотрел исподлобья, но без злобы.

— Начали, — бросил Сержант.

Мотя двинулся первым, будто хотел побыстрее отстреляться. Короткий прямой — я уклонился. Второй, в корпус — принял на руку, отбил. Он бил жёстко, но без грязи. Я ответил двойкой — в голову, в корпус. Он ушёл, но один удар достиг цели: кулак скользнул по скуле.

Вокруг зашумели. Кто-то крикнул: «Давай, Мотя!», кто-то: «Соберись, пацан!» Мотя мотнул головой, отступая.

Мы сошлись в клинч. Жёстко, лоб в лоб, дыхание в лицо. Я чувствовал его пот, слышал хрип. Он попытался пройти в захват — я вывернулся, ударил локтем в плечо. Он охнул, отскочил.

— Хватит танцевать! — рявкнул Буян.

Мотя бросился вперёд серией. Я прикрылся, поймал его руку, дёрнул на себя, подсек ногу. Мы рухнули на асфальт. Возня, хрипы, удары вскользь. Я оказался снизу, прижал колени к груди, не давая себя добить. Мотя пыхтел надо мной, пытался продавить.

— Хватит! — раздался голос Сержанта.

Мы разлепились, поднялись. Оба тяжело дышали, лица красные, на костяшках — содранная кожа. Я вытер разбитую губу.

Буян подошёл, посмотрел на Мотю, потом на меня.

— Нормально, — сказал он.

Мотя опустил руки, выдохнул с облегчением. Кивнул мне:

— Дерёшься норм.

— Ты тоже, — ответил я.

Он протянул руку, и я пожал её. В его глазах уже не было той настороженности. Только усталость и… кажется, уважение.

Толпа зашумела одобрительно. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то — Мотю. Зелёный подскочил, сияя:

— А я говорил! Парень с характером!

Буян подошёл и пожал руку:

— Ладно, Артур, ты принят. В следующий четверг у нас сборы в общак — не забудь принести деньги.

— Артур, у тебя есть погоняло? — спросил Сержант, прикуривая сигарету.

— Нет, пока не придумал.

Сержант кивнул в сторону Зелёного:

— Ну, тогда придумай парню погоняло.

Зелёный задумался, выпуская дым колечками:

— Ладно, подумаю…

Сержант резко обернулся к коробке, где кучковались пацаны, и крикнул:

— Всем стоять! Сейчас пересчитаю, потом разойдётесь!

Потом кивнул нам с Зелёным:

— И вы тоже.

Зелёный тронул меня за плечо:

— Пойдём, познакомлю тебя с остальными. Ты принят, поздравляю!

Мы подошли к коробке, и Зелёный, хлопнув меня по плечу, представил собравшимся:

— Пацаны, это Артур. Теперь он с нами.

Десятки глаз скользнули по мне без особого интереса. Мы стояли кружком, перекидываясь редкими фразами. Дым сигарет висел сизой пеленой. Младшие пацаны подкалывали Зелёного:

— Эй, Зелёный, тебя когда в «Микроны» переведут? Тебе уже двадцать третий год, а ты всё ещё «Огурец»!

Игорь лишь усмехнулся, по-доброму щёлкнув обидчика по уху:

— Да вот, парочку новичков ещё подпишу — и переведут. Сам проситься не буду, знаю своё место.

— А правда, что вчера на джипе катался? — встрял другой. — Говорят, тебя в багажнике возили, места не хватило?

Зелёный невозмутимо затянулся, выпустил дым и ответил с важным видом:

— На переднем сиденье ехал. На разборку ездили.

Я наблюдал и понимал: никто не верит его байкам. Зелёный здесь — что-то вроде дворового шута. В те времена в Дзержинске джипы можно было пересчитать по пальцам одной руки — и уж точно никто бы не посадил в машину потрёпанного типа в помятой куртке.

Вдруг Буян, до этого молча наблюдавший за всем, резко крикнул:

— Всё, пацаны, разбегайтесь. Не забываем — в четверг общак. Кто денег не принесёт — получит по ебалу.

Его слова повисли в воздухе — шутки мгновенно стихли. Таков был закон улицы: за любое нарушение — расплата. Иногда — предупреждение. Иногда — жестокий урок. Всё зависело от того, насколько ты ошибся… и от настроения «Старших».

Глава 12. Злой

«Сборы» закончились, толпа начала расходиться. Зелёный тронул меня за плечо:

— Ну что, новобранец? Тебе погоняло нужно придумать, да прописку отметить. Деньги на бухло есть?

Я кивнул, сунув руку в карман — там лежали смятые купюры, оставшиеся от стипендии.

— Десятки хватит? — спросил я, стараясь копировать его небрежный тон.

— В самый раз. Знаю тут одну точку — самогон как слеза. Пойдём, купим, потом отметимся в садике. Там пацаны с гитарой тусуются — познакомлю. — Он хитро подмигнул. — От твоего дома рукой подать, будешь своим.

Мы вышли на проспект Гайдара. Вечерний город дышал бензином и пылью. Трамвайные рельсы блестели под фонарями. Зелёный, шаркая подошвами по асфальту, вдруг оживился:

— О, придумал! Будешь... Злодей! — Он расхохотался, обнажив жёлтые зубы. — Злодеюшка из группировки «СУП»!

Я поморщился:

— Да ну, это же... из мультиков что ли. Я не клоун. Почему Злодей?

— Ну ты всегда злой какой-то, — пожал плечами Зелёный. — Ну ладно, тогда просто — Злой, — выпалил он сходу.

— Ну... это мне нравится! Звучит устрашающе. — Значит, решено — будешь Злой, — кивнул Зелёный, закуривая на ходу. — Запомнят.

Мы шли по вечернему проспекту. Я решил проверить его байки:

— А про тот джип... ты часто с этими пацанами на стрелки ездишь?

Зелёный оживился, заговорил быстрее:

— Да каждый выходной! В прошлую субботу вообще жара была — на Караваиху приехали, там такие гопники...

Он размахивал руками, рассказывая очередную невероятную историю. Я слушал, кивал, но в душе усмехался — слишком уж гладко всё сходилось в его рассказах, как в дешёвом боевике. Особенно смешно звучало, когда он, потрёпанный жизнью паренёк в мятых штанах, описывал «крутых братков», которые якобы звали его с собой на дела.

Когда он замолчал, переведя дух, я просто сказал:

— Жёстко.

В его глазах мелькнуло что-то — может, понимание, что я не верю. Может, разочарование. Но тут же он снова напустил на себя важный вид:

— Да ладно тебе, для нас это обычное дело.

Я лишь пожал плечами. Пусть себе фантазирует — ведь в конце концов, он не требовал, чтобы ему верили. Просто рассказывал. И в этом было что-то даже трогательное — этот вечный пацан, который никак не может повзрослеть, но так хочет казаться значительным.

Ну и ладно, — подумал я. — Каждый выживает как умеет. Может, его истории — единственное, что делает его жизнь интереснее.

А проверить их всё равно было невозможно.

Да и нужно ли?

Глава 13. Садик

Покинув шум проспекта, мы свернули на перекрёстке, нырнув в лабиринт дворов. Зелёный уверенно подвёл меня к пятиэтажке, огляделся и ткнул пальцем в подъезд с облупившейся краской:

— Жди здесь. Через пять минут вернусь.

Он исчез в тёмном проеме двери. Минуты тянулись медленно. Я остался стоять у ржавой урны, прислушиваясь к доносящимся из окон звукам телевизоров. Через несколько минут Зелёный вынырнул обратно, торжественно демонстрируя пол-литровую бутыль с жидкостью.

— Ну вот, теперь отметим твою прописку. Пойдём, я познакомлю тебя с парнями, — похлопал он по бутылке.

Мы двинулись дальше, к ограде старого детсада. Обшарпанное здание с облупившимися голубыми стенами выглядело заброшенным, хотя табличка «Ясли-сад №4» ещё висела криво на петлях. В заборе зияла знакомая Зелёному дыра — две доски были выломаны с мастерством опытных посетителей.

— А нас... не выгонят? — я заколебался перед проёмом.

Зелёный фыркнул:

— Да тут сторож один динозавр остался. Мы его самогонкой подкармливаем — он нас не трогает.

Просовываясь через дыру, я почувствовал, как заноза впивается в ладонь. Внутри открылась удивительная картина: четыре ветхие веранды по углам, а в центре — заросший бурьяном участок с покосившимися качелями. К ближайшей веранде, где мерцали огоньки сигарет, вёл протоптанный в траве путь.

Мы подошли к веранде, где трое парней встретили нас настороженными взглядами. Гитарист - невысокий парень в выцветшей футболке - лениво перебрал струны, издавая дребезжащий звук.

— Здарова! — воскликнул Зелёный, поднимая бутыль как трофей. — Мы не с пустыми руками! Знакомьтесь, пацаны, это Злой — новичок в «СУП». Сегодня отмечаем прописку.

Он размашисто указал на каждого:

— Это Андриан — наш дворовый Виктор Цой. Это Толстый — местный комик. А это просто Иван — наш тихий грозный Иван, — рассмеялся он, довольный своей шутке.

Я пожал каждому руку, ощущая разную силу пожатия. Андриан — смуглый, с гитарными мозолями на пальцах — кивнул мне. Толстый, действительно напоминающий бочонок, ухмыльнулся во весь рот. Иван, самый высокий из них, лишь слегка сжал мою ладонь — крепко, но без лишнего напряжения.

— Значит, сегодня гульнем! — радостно воскликнул Толстый, потирая руки.

Я осмотрел бутылку с самогоном:

— А закуска будет? Или хотя бы чем запить?

Зелёный фыркнул:

— Занюхаешь рукавом и хватит. Хотя... — он хитро прищурился, — Толстый может сгонять за водой да «Инвайтом». Да и стаканчики не помешают.

Толстый рванул с места, его грузная фигура удивительно ловко исчезла в проломе забора. Зелёный, развалившись на скрипучей лавочке, презрительно щёлкнул языком:

— А парни вот нигде не гуляют. «Быки»! Им раз пять предлагал, а они нос воротят. Боятся, что ли?

Его смех прозвучал резко, как треск ломающейся ветки. В глазах мелькнуло добродушное презрение.

Я молчал, чувствуя странный диссонанс. Всего час назад я сам был таким же «Быком». А теперь вот стою рядом с тем, кто считает себя вправе вершить суд над «никем».

— Ты только глянь — они же как овцы. Сегодня отдадут деньги на хлеб, завтра — куртку. А послезавтра и честь отдадут, только бы их не били. Ты-то молодец, что голову включил.

В его словах была страшная правда тех лет. Я видел, как «Быков» загоняли в подъезды, как они молча снимали кроссовки, лишь бы избежать побоев.

После этих слов Андриан напрягся, сжимая гриф гитары, Иван опустил глаза, но ничего не сказали в ответ. Молчание было красноречивее любых слов. В правилах улицы это было аксиомой — кто не «гуляет», тот «Бык». Оспаривать — значит подставляться под насмешки, а то и под кулаки. У каждого был выбор: либо влиться в стаю, либо стать изгоем. Они сделали свой выбор. Я — свой. И пусть этот выбор пахнет дешёвым самогоном и потаённым страхом — лучше так, чем каждый день бояться, что какой-нибудь ушлёпок решит потешить своё самолюбие за твой счёт.

Через четверть часа Толстый вернулся, запыхавшийся, с бутылкой «Инвайта» в потной ладони. Зелёный ловко разлил самогон по пластиковым стаканчикам — жидкость прозрачная, с резким сивушным душком.

— Ну, за знакомство! — чокнулся он со мной стаканом, и мы разом опрокинули эту гадость в глотку.

Горло тут же сжалось спазмом, во рту вспыхнуло едкое пламя. Я торопливо запил сладковатой водой из бутылки, чувствуя, как по жилам растекается липкое тепло. Голова стала тяжёлой, а в висках застучало.

— Андриан, давай, сыграй нам что-нибудь, — раздался в полутьме голос Зелёного, лениво развалившегося на лавочке.

Андриан молча кивнул, взял гитару, и на веранде воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием сигареты. Пальцы коснулись струн — сначала робко, потом увереннее — и из-под них полилась мелодия, тоскливая и пронзительная.

Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел в лицо швырнул мне...

Голос его был низким, чуть хрипловатым, будто пропитанным тем же дымом, о котором он пел. Зелёный замер, прикрыв глаза, а я невольно задержал дыхание. Казалось, в этих звуках — вся ночь: и холодный ветер за окном, и призрачное тепло чьих-то губ, и горький привкус утра, которое неизбежно наступит.

Скрипнув сталью, открылась дверь,

Ты идёшь, ты моя теперь…

Последний аккорд дрогнул и растаял в воздухе. Наступила тишина — тягучая, словно после исповеди.

— Блин... — вырвалось у меня прежде, чем я успел подобрать более достойные слова. — Это было... нереально.

Андриан усмехнулся, проводя ладонью по струнам, заставляя их тихо звенеть.

— Научи меня так, — попросил я, не в силах скрыть азарт. — Хочу так же!

— Ну, попробуй, — он протянул мне гитару.

Я взял её с благоговением, как священный артефакт. Пальцы тут же предательски дрогнули, а струны, казалось, нарочно ускользали из-под них.

— Вот, смотри, — Андриан наклонился, поправляя мою руку. — Не жми, иначе фальшивить будешь. И не торопись.

Я попытался повторить. Получилось... если не считать, что вместо музыки раздался лишь жалкий скрежет. Через пять минут подушечки пальцев горели огнём, а на лбу выступил пот.

— Блин, это же невозможно! — засмеялся я, но в глазах горел упрямый огонь.

Андриан хмыкнул, доставая сигарету.

— Никто с первого раза не мог. Но если хочешь — научу.

— Хочу!

Он кивнул, и в его взгляде читалось что-то вроде одобрения.

— Тебе свою гитару найти надо, дома тренироваться, — сказал Андриан, затягиваясь и выпуская дым.

Я кивнул, — Хорошо. Обязательно.

Но где? Новый инструмент — дорого, а денег нет. Оставалось только просить у знакомых — может, кто-нибудь даст на время, пока не накоплю.

— Ну что, пацаны, давайте ещё по одной! — Зелёный встал с насиженного места.

Стаканы наполнились самогоном, все чокнулись.

— За тебя, Злой! Теперь ты в «СУП»!

Горький глоток снова обжёг горло.

— Толстый, теперь твой выход! — Зелёный толкнул гитару в сторону упитанного парня с вечно усмехающимся лицом.

Толстый лениво потянулся, взял инструмент, поправил струны — и вдруг из-под его пальцев полилась знакомая, уличная мелодия.

Есть в Италии маленький дом,

Он стоит на обрыве крутом.

В этом доме гуляют и пьют,

И напившись тихонько поют.

Дорога в жизни одна

Всё к смерти приводит она...

Я слушал, как заворожённый. Ветер шевелил мои волосы, где-то вдалеке лаяла собака, а здесь, на веранде, пахло табаком и чем-то вечным — тем, что не выразить словами, но можно спеть.

— Блин, круто! — вырвалось у меня.

Толстый рассмеялся, закончив песню. — А то!

Толстый играл попроще Андриана – без тех виртуозных переборов, без той глубины в голосе. Но в его пении была своя красота – уличная, простая, оттого не менее пронзительная.

Веранда окуталась сизым дымом, гитарные струны звенели в такт смеху, а я ловил себя на мысли, что именно в этом — настоящая романтика. Не в пафосных серенадах, а вот в этих потертых лавочках, в дешёвом самогоне, в песнях, которые знают все, но каждый поёт по-своему.

— Блин, романтика... — пробормотал я себе под нос.

В этот момент из темноты садика вынырнули две девушки. Одна — подруга Андриана, высокая, с тёмными волосами до плеч, вторая — Катя Маринина. Катя прислонилась к стене веранды, слегка склонив голову набок. Её карие глаза, влажные и с густыми ресницами, казались одновременно детскими и не по годам взрослыми, излучая странную смесь наивности и пробуждающейся сексуальности, которая заставляла парней задерживать на ней взгляд дольше, чем следовало.

Когда она улыбалась, в уголках глаз собирались лучики морщинок. Взгляд её был спокойным, но в глубине — томным, обещающим что-то, что она сама ещё до конца не осознавала.

Толстый заёрзал на месте, когда она повернула к нему лицо. Её глаза, блестящие в вечернем свете, казалось, видели его насквозь — все эти грязные мысли, которые бродили у него в голове.

— Маринина! Ну что, когда шестнадцать стукнет — дашь? — фыркнул он, подмигивая.

Катя даже бровью не повела.

— Конечно, как только так сразу, — игриво сказала она, и её голос звучал как тёплый шёлк, скользящий по коже. — Иначе разве от тебя отвяжешься?

Все рассмеялись. Толстый захрипел от восторга, Зелёный шлёпнул его по плечу, а я просто сидел и впитывал этот вечер — тёплый, шумный, живой.

Потом были ещё песни, ещё смех, ещё разговоры ни о чём. А когда луна поднялась высоко, мы потихоньку разошлись по домам.

С этого вечера садик стал моим.

Я приходил сюда почти каждый день. Сидел, прикалывался с парнями, слушал песни, впитывал атмосферу — пропитанную дымом, молодостью и чем-то неуловимо душевным.

Это было моё место. И, кажется, я нашёл здесь что-то большее, чем просто компанию. Свой уголок.

Глава 14. Законы улицы

Никому не верь, ничего не бойся, ни о чём не проси, никого не жалей и не жалуйся.

---

Наступила пятница. Последний день перед летним затишьем — тем временем, когда улицы пустеют, а группировки растворяются в жаре. Лето — это каникулы. Никаких разборок, никаких «базаров». Только асфальт, плавящийся под ботами, да редкие крики пьяных из дворов.

«Сборы» прошли как обычно. Дым сигарет, хриплый смех, обрывки фраз: «Кому-то скоро вмажут», «Слышь, пацан задолжал». «Старшие» стояли отдельно, что-то обсуждая между собой. Потом Сержант поднял руку, и разговоры стихли.

— Всё, пацаны. С сегодняшнего дня — свободны. До сентября никаких движений. Кто хочет — отдыхает, кто не хочет — тоже. Главное, чтобы к осени все были в строю.

Я уже мысленно представлял себе это лето: никаких «сборов», никаких «стрелок». Только свобода.

Но когда мы начали расходиться, Буян вдруг крикнул:

— Так! Злой, Мотя, Молот, Тощий — остаётесь. Идёте с нами.

Я обменялся взглядами с остальными.

— В чём дело? — спросил Тощий, сутулясь, как всегда.

Буян закурил и резко выпустил дым.

— Деньги из общака пропали. «Старик», который за ним смотрел, сейчас будет объясняться. А вы — свидетели. Если что — подтвердите.

Тощий хмыкнул. Молот сжал кулаки.

— Понятно, — пробормотал Мотя. — Только давайте быстрее, а то я уже на лето настроился.

Буян усмехнулся.

— Настроился… Лето ещё долгое. Успеешь.

Мы вышли со двора, окунувшись в вечернюю прохладу. Перешли проспект Гайдара и свернули на улицу Петрищева. Наши «Старшие» — Буян и Сержант шли впереди. Мы, четверо, держались чуть позади, перешёптываясь между собой. Повернули на Буденного - здесь тротуары были разбиты, а из тёмных подъездов доносились приглушённые голоса. Свернули во дворы. В глубине стоял садик с покосившейся верандой. Доски заскрипели под ногами, когда мы поднялись на неё.

Через пять минут из темноты выплыла фигура. Мужик лет сорока пяти, но выглядел на все шестьдесят — синюшное лицо, трясущиеся руки, взгляд затравленного зверя. Видно, судьба крепко его потаскала. Этот мужик и был одним из самых главных — одним из столпов нашей группировки! Тот, кто держал «общак», кто решал, кому сколько перепадёт. И вот теперь он стоял перед нами, и от него несло страхом и дешёвым портвейном.

— Так, пацаны, вы свидетели! — Сержант сделал шаг вперёд. — Ты взял деньги из общака?

«Старик» заёрзал, глаза бегали из стороны в сторону, словно искали путь к бегству.

— Слушай… мне не хватило на водку… ну, взял немного…

Буян шагнул вперёд. «Старик» тяжело вздохнул, его дыхание было хриплым:

— Парни... ну чё вы так сразу... — он нервно облизал пересохшие губы. — Пацаны… ну как же так… я ж свой! Я двадцать лет на этой улице! — голос его дрожал, но в нём слышалась прежняя сила.

Буян резко плюнул рядом с его стоптанными кроссовками:

— Свой не ворует у своих! Где бабки?

— Да чё вы… — «Старик» явно нервничал. — Взял немного… верну…

Сержант окинул нас взглядом:

— Все слышали?

Мы хором рявкнули: — Да, да! — как стая, готовая разорвать добычу.

Воздух наэлектризовало. Где-то вдали завыла сирена — будто сама улица предупреждала о крови. «Старик» съёжился, поняв, что оправдываться больше не имеет смысла.

Сержант двинулся резко, без предупреждения. Его кулак со свистом рассек воздух и со всего размаху врезался в челюсть «Старика». Тот даже не успел вскрикнуть — только хруст зубов, и его тело тяжело рухнуло на асфальт.

— Сука! — выдохнул кто-то за моей спиной.

Но Сержант не остановился. Отступив на шаг, он разбежался и пробил ногой лежащему прямо в лицо. Кровь брызнула на асфальт. Затем он подпрыгнул, как спортсмен на батуте, и всей тяжестью обрушился каблуками на голову «Старика».

— Бля... — прошептал Молот.

Я на секунду зажмурился, ожидая, что сейчас услышу тот самый звук — глухой хлопок лопающегося арбуза. Но вместо этого раздался только хриплый стон. Сержант продолжал прыгать на его голове, а его кроссовки теперь запачкались кровью.

— Хватит, — вдруг сказал Буян, но не потому, что пожалел. Просто уже было достаточно.

Сержант на мгновение замер, затем со всего размаху ударил ногой в грудь лежащее тело.

— Чтобы я тебя больше не видел на улице, — его голос звучал спокойно, будто он просто делал замечание. — Через неделю принесешь все деньги. Вали.

Казалось невозможным, но «Старик» пошевелился. Его пальцы скребут асфальт, пытаясь найти опору. Он поднялся на колени, потом на ноги — шатаясь, как пьяный, хотя трезвее, чем когда-либо. Кровь текла из разбитого носа, смешиваясь со слюной. Один глаз уже заплывал.

Он что-то пробормотал, повернулся и заковылял прочь, оставляя кровавый след на сером асфальте.

— Живуч гад, — хрипло рассмеялся Буян. — Алкаши — они как тараканы.

Потом он повернулся к нам:

— Ну что, пацаны? Всё видели?

— Да, да! — снова хором подтвердили мы.

— Тогда свободны.

Я вышел из садика. Резкий вдох. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Где-то вдалеке играли дети, смеялась девчонка. Обычная жизнь.