Банды Дзержинска. Уличные войны

А за окнами электричек мелькали пейзажи, будто страницы календаря, вырываемые и уносимые ветром. Красное солнце догорало над городом, отбрасывая длинные тени на путь, где уже не оставалось места детским тропинкам. Впереди маячила взрослая жизнь — незнакомая, жестокая, но своя. И я, стиснув зубы, шагал навстречу, как солдат, ещё не нюхавший пороха, но уже знающий цену чести.

Глава 6 Электрички

«Время — это поезд, в котором мы все пассажиры…»

Эрих Мария Ремарк

Сентябрьский ветер гнал электрички вдоль ржавых рельсов, и я, шестнадцатилетний студент, влился в этот железный ритм. Два попутчика из посёлка Сейма, что в четырёх остановках от Дзержинска, вскоре стали моими спутниками в этой ежедневной одиссее. Высокий и угловатый Вася, будто жердь, выросшая из асфальта, и белобрысый Коля, компактный и шустрый, словно воробей, — наша троица спаялась общим маршрутом. Позже к нам примкнули Кирилл и Толик из параллельной группы — обычные парни, чьи лица сливались с толпой, но в тесном вагоне обретали черты товарищей.

Нашим плацдармом стал третий вагон с хвоста состава. Каждое утро превращалось в схватку: заводские рабочие, плотные, как кирпичи, заполняли электричку под завязку. Я научился вычислять траекторию распахнувшихся дверей, занимать позицию на перроне, где толпа, словно конвейер, втискивала меня в вагон. Воздух гудел от матерных перекличек, а я, пробиваясь сквозь частокол тел, ловил знакомые взмахи рук Васи и Коли. Они удерживали заветное место на лавочке, где уже ждали карты — наш спасительный «Козёл».

Три станции — и вагоны пустели. Рабочие выходили в промзоне, оставляя после себя запах табака и свободное пространство в тамбуре. Там мы делили сигарету на троих, вдыхая дешёвый дым «LM» или «Dallas». Бюджет был скудный: десять рублей в неделю — растянутые, как жвачка. Четыре рубля — на пачку сигарет, остальное — на вокзальные пирожки с картошкой, реже — на жирный беляш, чей аромат казался пиршеством. В столовой училища обедать было рискованно — там хозяйничали «халявщики» и «акулы в спортивках», выбивавшие из рук даже крошки. Голод стал теневым спутником, но жаловаться было некому и некогда: конспекты зубрили в тряске, дремали, уткнувшись в запотевшие стёкла.

Особенно сблизился я с Кириллом. Мы понимали друг друга без слов — интересы, мысли, даже привычки совпадали. После учёбы часто собирались у кого-нибудь дома, вместе разбирали конспекты, подтягивали друг друга. Шаг за шагом он стал тем, кому можно доверить всё.

Первый год я прошёл, избежав открытых столкновений, хотя вокруг бушевали свои бури. Несколько одногруппников откупались стипендией за относительный покой, а один, не выдержав унижений, исчез из училища, будто стёртый ластиком. То время было испытанием. Жестокость сверстников порой доводила до края — ходили слухи даже о самоубийствах. Подростки редко думали о чувствах жертв, их опьяняла власть. С годами это проходило, но тогда издевательства считались нормой.

Май разорвал этот круг. Последний звонок прозвучал гимном освобождения. Три месяца деревни! Награда: бабушкины блины на сковороде, речка, где время текло медленнее, и сон до полудня без грохота трамваев. Там, среди васильков, я копил силы для сентября.

А пока — электрички, карты и голод остались за спиной! Жизнь, похожая на учебник с вырванными страницами, давала глоток свободы. Но я уже знал: за каждым летом придёт осень. И в её сыром дыхании снова завоет гудок, увозящий навстречу взрослению — жестокому, неотвратимому, но единственно возможному.

Глава 7. Схватка с Бармалеем

Осень 1996-го ворвалась в мою жизнь ледяным ветром, выдувая последние следы детской наивности. Семнадцать лет — возраст, когда ты уже не мальчик, но ещё не мужчина. Возвращение в училище после летней свободы напоминало вход в клетку с голодными зверями: одногруппники за лето превратились в гиен, стали жестче, циничнее.

Я верил, что правда сильнее кулаков. «Бей первым, если драка неизбежна», — твердил себе, но поступал иначе: ждал, пока дыхание врага не обожжёт лицо, пока его ненависть не обнажит слабость. И лишь тогда, когда отступать было некуда, во мне вскипала та странная сила — не от мышц, а от глухой убеждённости, что правда, как щит, тяжелеет в руках держащего.

Через две недели учёбы тучи сгустились надо мной. На первой паре в меня полетели шутки-приколы. После пары ко мне подошёл Вадим — прихвостень «Блатных». Лицо его светилось хищным торжеством.

— Эй, Артур! — бросил он, словно кидая кость. — Бармалей сказал, ты — «Бык»!

Они окружили меня кольцом.

— Что скажешь? — щёлкнул пальцами Вадим.

— Я не «Бык», — ответил я.

— А мы все так считаем! — зашипел он. — Знаешь, что такое «Бык»?

— «Бык» — это тот, кто не гуляет на улице, — ответил я.

— Ты дебил? «Бык» — это лох без понятий! — Вадим фыркнул, обращаясь к зрителям. — Значит, ты — «Бык»!

— Не «Бык» я.

— Значит, Бармалей — пиздабол?

Иван, по кличке Бармалей, отделился от стены. Высокий, жилистый, с колючим взглядом.

— Ты, сука, меня пиздаболом назвал? — рявкнул он, сжимая кулаки.

— Если я «Бык», то ты — пиздабол, — не отступил я.

Бармалей замер. Потом губы дрогнули в подобии улыбки, и он резко вцепился мне в воротник.

— Ты, бля, твердолобый? — клацнул он зубами. — Щас рога обломаю!

Я вырвался, отскочил на шаг, встал в стойку — как учили: ноги полусогнуты, кулаки у висков, взгляд в глаза.

— Хочешь драться? Давай! Попробуй! — крикнул я.

Смех прокатился волной. Денис, прихвостень с лицом крысы, засмеялся:

— Драться собрался? Дерут только Машку раком за гаражами!

— После пар — за училищем разберёмся, — Бармалей ткнул меня пальцем в грудь.

— Договорились, — ответил я, глядя в зрачки, сузившиеся до точек.

Он фыркнул, швырнул через плечо — «Жди!» — и поплёлся к своим. Вадим, проходя, толкнул меня плечом, шипя: — Готовься, говноед.

Последний звонок прозвенел резко и окончательно. Пары закончились, а у меня в животе замер комок. Каждый шёпот за спиной, каждая усмешка в мою сторону подливали масла в огонь. Не скрою — боялся. Но сбежать? Даже мысли не было. Завтра всё равно придётся вернуться. А здесь побег — клеймо на всю жизнь.

Все шумной толпой выбежали в коридор. «Прихвостни» сопроводили меня до раздевалки, чтобы я не сбежал, и мы вместе вышли на улицу. Несколько человек шли впереди, несколько сзади. Мы подошли к первому попавшемуся дому и свернули во двор к подъездам.

Бармалей развернулся, достал из кармана пачку «Петра» и закурил. Дым смешался с паром от дыхания.

— Ну чё, гандон? — он пнул ржавую банку. Та загремела. — Признаёшь, что ты «Бык»?

За спиной засмеялись. Я сжал кулаки.

— Нет. Я не «Бык».

Тишина. Бармалей бросил окурок под ноги и раздавил каблуком. Подошёл так близко, что видно было прыщи на лбу и засаленный воротник рубахи.

Он ударил. Кулак свистнул у виска — я отпрял. Ноги сами встали в стойку. Бармалей рванул вперёд, молотя кулаками, но я уходил: шаг влево, отскок вправо, корпус уклонялся.

Два моих прямых удара вонзились в его скулу. Бармалей взревел от боли.

Толпа загудела: — Бармалей, ты чего? Вали его на хрен!

Иван рванулся вперёд, сбивая меня с ног грузом своего тела. Мы рухнули в холодную грязь, перемешавшись в клубке из курток, кулаков и хриплого дыхания. Его удары, слепые от ярости, глухо стучали по моим прикрывшим голову рукам.

Выдохся. Остановился. Встал на ноги. Я тоже поднялся.

— Ну что, хватит с него! Валим отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы.

Они уходили неспешно, перебрасываясь похабными шутками, будто смотрели дешёвый спектакль. Я остался один. Осмотрел руки: сбитые костяшки, синяки, куртка в грязных разводах. Лицо, слава богу, цело — ни ссадин, ни царапин. Это не победа, но и поражением не назвать.

Подобрав вещи, я побрёл к остановке, сел в автобус и поехал на вокзал. Встречаться со своими друзьями по электричке не хотелось — я сел в другой вагон. Рассказывать кому-либо о случившемся тоже не собирался. Как ни крути, гордиться здесь было нечем.

Жизнь, как электричка, мчалась вперёд, не спрашивая, готов ли ты. В кармане — смятая пачка «LM», а в душе — осколки гордости.

Глава 8. Разборка с Мотористом

Только когда плывёшь против течения,

Понимаешь, чего стоит свободное мнение

Сергей Шнуров, «Свобода»

---

Следующее утро встретило меня свинцовым небом и ноющими синяками. Звон будильника пробил тишину, как набат. Умывался торопливо, словно пытаясь смыть остатки страха. Шесть тридцать — знакомый ад электрички, толчея, духота. К восьми я остановился у ворот училища, как осуждённый перед казнью. «Что ждёт? Как держаться?» — мысли метались, искрясь от напряжения.

Я нарочно задержался, чтобы войти ровно к звонку, избегая ранних встреч. Страх, липкий и холодный, обволакивал. Внутри бурлило: противник сильнее, их много, а я — один.

В коридоре их тени уже маячили у стен. Малой, «Блатные» и «Прихвостни» лыбились в предвкушении развлечения.

— О-па! — тут же вскрикнул рыжий Васька, и эхо покатилось по коридору. — Артур-ка явился! Прямо как жених на смотрины!

— Эй, «Бычок»! — Малой подскочил, блокируя путь. — Смотри не забодай преподавателя.

Смешки взметнулись стаей воронья. Я двинулся к кабинету, чувствуя, как взгляды впиваются в спину холодными иглами. Воздух густел от запаха дешёвого табака и агрессии.

Я пробился к «своим» — «Одиночкам», чьи лица отражали ту же настороженность. Взгляд скользнул по Бармалею: под глазом синел кровоподтёк. Значит, вчерашние удары не прошли даром. Это меня порадовало, ведь на мне не было видно никаких следов вчерашней драки. Маленькая победа, но судя по настроениям остальной группы, всё только начиналось.

Прозвенел звонок, и мы прошли в аудиторию, которая дышала зверинцем. Каждый шёпот за спиной: «бык… лох… дохляк» — впивался занозой. Скомканный шарик врезался в лопатку. Я обернулся — Малой корчил рожу, показывая пальцами рога. Бумажный снаряд полетел обратно в сторону обидчика.

— Богданов! — грохнул преподаватель, ударив кулаком по столу. — Безобразие!

Хохот «Блатных» ударил по ушам какофонией. Я извинился, стиснув зубы до боли — унижение жгло нутро.

Звонок прозвенел снова. Я вышел последним. В коридоре висела тяжёлая тишина, пахнущая разборкой.

Малой выдвинулся вперёд, как шакал:

— Ну что, бычок? Признаёшь, что ты — «Бык»?

— Нет, — ответил я, зная: слово «Бык» — клеймо изгоя.

Толпа загудела. Вперёд выступил Николай, по кличке Моторист. Худой, как щепка, но с глазами, полными ледяной злобы. Голова его, непропорционально большая, казалось, тянула тело вниз, а огромные, выпученные глаза горели холодным огнём — в них читалась ненависть, перемешанная с презрением. Взгляд его скользил, будто нож по горлу, и каждый, кого он задевал, невольно отводил глаза.

Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Моториста.

— Тебе вчера всё разложили по полочкам! Или ты совсем твердолобый? — голос Николая взрезал воздух, как ржавая ножовка.

— Никто мне ничего не объяснял, — я не повышал тона, но каждое слово било точно в цель. — Я был при своём мнении тогда и остаюсь при нём сейчас. «Быком» себя не считал и не считаю.

Он фыркнул, обвёл толпу презрительным взглядом:

— Ну-ка, оглянись! Все тут против тебя. Все в один голос твердят — «Бык»! Неужели все пиздаболы, а ты один прав?

— А если я заявлю, что у тебя рога торчат, ты сразу козлом станешь?

— Ты совсем ебнулся?! — он аж подпрыгнул, слюна брызнула изо рта.

— Значит, ты мне не поверишь?

— А с чего бы?!

— Ну а если я десяток свидетелей приведу, и все хором заорут, что ты рогатый чёрт — так тому и быть?

— Ты совсем охренел?! — Николай зашипел, как разъярённая кошка. — Ты — «Бык», и хуй тебя переубедишь!

— А я говорю — нет!

Тишина на секунду повисла, а потом он взорвался:

— Значит, по-твоему, я и все, кто здесь стоит — пиздаболы?! — его рёв раскатился по толпе, и та ответила глухим, зловещим гулом.

Я чувствовал — это конец. Но согнуться, позволить затоптать себя в грязь — нет. Даже если завтра умру — не унижусь.

— Выходит, так, — тихо сказал я, глядя в пол.

— Ладно, барбос, с тобой и правда не о чем говорить, — Моторист нервно дёрнул плечом. — Завтра назначаю тебе стрелку на Птичниках. Восемнадцать ноль-ноль. Конечная 84-го маршрута. Явишься — разберёмся.

Мне ничего не оставалось, как ответить: — Хорошо, договорились, я приду.

Толпа, одобрительно зашумев, начала расходиться. Сокурсники разбрелись в разные стороны, погруженные в собственные мысли. Каждый спешил по своим делам, готовясь к следующим занятиям.

Я отчётливо сознавал: явиться на «стрелку» в одиночку — значит подписать себе смертный приговор. Но кого я мог позвать с собой? Товарищей по училищу? Их растопчут там же, как и меня. Да и вряд ли они согласятся — не дураки же, понимают, что против этой машины мы все — просто щепки. Выйдет, что я не только себя погублю, но и их втяну в эту мясорубку без единого шанса.

Там наверняка будут «Старшие» — те, что держат крышу над Мотористом и его блатной братвой. Простым ребятам там делать нечего. Нужен кто-то серьёзный, чьё слово будет весомо даже для них. Нужна сила, перед которой не посмеют рычать.

И тогда я понял: единственный, кто может вступиться за меня — это отчим, Андрей. Он не был криминальным авторитетом, но в его молчаливой силе чувствовалось что-то, перед чем отступали даже отбитые на голову придурки. Надо возвращаться домой и говорить с ним. Другого выхода у меня не оставалось.

Закончились занятия. Дорога домой в Дзержинск показалась бесконечной. Дома был около четырёх. Андрея ещё не было. Пообедал в тишине, пытаясь сосредоточиться на заданиях, но мысли возвращались к предстоящей «стрелке».

Он появился только в семь, с привычным стуком двери и звоном ключей. Работа водителем-охранником у директора «Химмаша» всегда заканчивалась поздно.

— Привет, можно поговорить? — спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Привет. Да. Говори! — он улыбнулся, скидывая куртку, но, взглянув на меня, сразу стал серьёзен.

— Давай в мою комнату. Это… личное. Не хочу, чтобы мама услышала.

Мы зашли в комнату, и Андрей плюхнулся на кровать, пружины которой жалобно заскрипели под его грузным телом. Он развалился по-хозяйски, прислонившись к стене и опершись локтем о подушку.

— Ну, выкладывай. Что случилось? — спросил он, но в глазах уже читалось понимание чего-то важного.

Я рассказал всё — про угрозы, про толпу, про завтрашнюю «стрелку» на Птичниках. Говорил сжато, но каждое слово обжигало горло.

— Стоп. А почему ты не назначил встречу на нейтралке? — он перебил, доставая пачку сигарет. — На «Ворошиловской», например?

— Я… я просто опешил тогда. Они окружили, орали со всех сторон… — голос сорвался.

— Ладно, поздно метаться. Раз уж так вышло — надо решать. Иначе… Сожрут. Я поеду с тобой. Но скажи — ты готов драться один на один с этим…

— Мотористом, — выдавил я.

— Ну да, с этим заводилой. Сможешь?

Я сглотнул. Вспомнил тощее тело Николая, дрожащие от никотина пальцы.

— Справлюсь. Он слабак. Я его… я его сломаю!

Голос звучал твёрже, чем я ожидал. В груди что-то ёкнуло — не страх, а ярость загнанного зверя. Это был мой шанс. Не отомстить — выжить!

Я замер, ощущая холодный комок в горле:

— Нас всего двое... а их будет, наверное, человек десять, не меньше! Как мы... — я сглотнул, — как мы вообще сможем справиться с ними?

Андрей медленно выдохнул дым сигареты.

— Видишь ли... — он наклонился вперед, и пружины кровати снова застонали, — в таких делах важно не сколько их, а важно сколько в тебе духа! Они — стая. А стая всегда труслива, когда встречает того, кто не боится.

Он резко встал, и тень от его мощного силуэта накрыла меня целиком:

— Не парься. Потом они и близко к тебе не подойдут, — в его словах прозвучала непоколебимая уверенность.

Страх отступил. Завтра всё решится: либо меня сотрут в порошок, либо я выйду из этой мясорубки человеком, которого перестанут трогать. Лёг спать, но сон приходил долго — перед глазами плясали тени завтрашнего дня.

Глава 9. «Стрелка» на Птичниках

Утро встретило меня привычной серостью. Я прибыл в училище к первой паре, точно по звонку. Едва я приблизился к аудитории, как из полумрака коридора материализовался Моторист.

— Ну что, барбос, вечером стрелка-то состоится? — его голос скользнул по коже, как лезвие.

Я медленно разжал челюсть:

— Всё в силе. Буду.

Занятия шли своим чередом, но в воздухе висело нечто тяжелее молчания — предвкушение. Никто не задирал меня, не бросал косых взглядов. Они копили злобу, как пар в котле. Я чувствовал это каждой клеткой: сегодня вечером они рассчитывали выпустить весь этот пар на мне.

Училище вымерло. Я пристроился на подоконнике, механически перелистывая конспекты. Часы тянулись невыносимо медленно — до встречи с Андреем оставалось целых три часа.

Ровно в три я не выдержал и направился к телефону-автомату у входа. Набрав номер, услышал долгие гудки.

— Алло? — наконец раздался голос Андрея.

— Привет, это я… — сглотнул ком в горле. — У нас всё по плану?

В трубке послышался недовольный вздох:

— Слушай, Артур, тут обстоятельства… Шеф забрал служебную машину. Давай перенесём на завтра — на перекладных туда добираться нереально.

Мир будто рухнул. Ладони моментально вспотели.

— Тогда… тогда, я поеду один, — слова сдавили горло. — Я дал слово.

На другом конце провода наступила пауза. Потом раздался твёрдый, почти командирский тон:

— Ладно, не переживай. Я приеду, просто задержусь минут на сорок.

От этих слов груз будто свалился с плеч.

— Во сколько встречаемся?

— В пять тридцать. Жди меня на остановке, оттуда и поедем.

Андрей подъехал минута в минуту. Мы молча сели в душный салон 84-го автобуса. Сквозь грязные стёкла проплывали последние отблески заката.

— Слушай внимательно, — склонился ко мне Андрей, понизив голос. — Выйдешь первым. Я задержусь на минуту — надо понять, сколько их.

Я лишь кивнул.

Когда автобус, скрипя тормозами, остановился на конечной, уже вовсю темнело. Фонари бросали на асфальт жёлтые пятна. Едва я ступил на землю, как из тени вынырнул Моторист. Его сигарета тлела в темноте, как глаз циклопа.

— Где будем разговаривать? — спросил я.

— Идём, вон там лесок, видишь? Там и поговорим, — он развернулся и зашагал вперёд, громко шаркая ботинками.

Я шёл следом, чувствуя, как за спиной смыкается живое кольцо из десятка парней. Их дыхание, учащённое от предвкушения, накатывало горячими волнами.

— Эй, «Бык»! — донеслось сбоку. — А ты что, один приехал? Ха-ха!

— Неважно, — бросил я в ответ.

Лесок приближался, поглощая последние островки света от фонарей. В этот момент по толпе пробежала странная волна. Шутки смолкли. Кто-то сдавленно прошипел:

— Бля… Он не один. Смотрите, вон мужик идёт…

Я не оборачивался, но по спине пробежал холодок — Андрея раскрыли.

Мы вошли в чахлую посадку. Передо мной выстроились Моторист и двое парней постарше. Я встал напротив них, чувствуя, как за моей спиной возникает твёрдая тень Андрея. Остальные парни, будто по команде, растворились в сумерках.

— Ну что, — голос Андрея звучал бодро и уверенно, — у кого тут вопросы к этому парню?

Трое перед нами вдруг съёжились. Те самые «авторитеты», что ещё минуту назад горланили на весь лес, теперь переминались с ноги на ногу.

— Мы просто… то есть… он сказал… — залепетал Моторист, и я видел, как дрожит его нижняя губа.

— Ладно, — Андрей резко перебил. — У тебя к нему претензии? — он ткнул пальцем в Моториста. — Тогда решайте здесь и сейчас. Один на один. Бейтесь — на чьей стороне правда, тот и победит.

Я сжал кулаки. Всё тело напряглось, как пружина. Но Моторист вдруг сник, как проколотый мяч.

— Да я… я не хочу с ним драться. Мы просто поговорить хотели… — он избегал моего взгляда, ковыряя носком ботинка землю.

Стало ясно — он рассчитывал на толпу. Один на один он был никем.

— Значит, проблем нет? — Андрей окинул их взглядом, от которого те ещё больше съёжились.

— Нет-нет! Всё нормально! — закивали они.

— Тогда расходимся?

— Да-да! Всё решили! Никаких проблем!

— Пошли, Артур, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь.

Мы вышли к остановке. В голове стучало: «Неужели всё? Так просто?»

— Ты видел их глаза? — вдруг спросил Андрей, когда мы сели в подошедший автобус. — Как у зайцев перед выстрелом. Думал, один обосрётся на месте.

Мы дружно рассмеялись.

Домой добрались к позднему вечеру. День, прожитый на нервах, вытянул из меня все силы.

Следующее утро встретило меня тревожной ясностью. По дороге в училище ладони то и дело становились влажными. Я понимал: для Моториста вчерашнее — крах.

Кабинет встретил меня приглушённым гулом. Разговоры смолкли, когда я переступил порог. Первым подкрался Малой.

— Эй, Артур… — он облизнул пересохшие губы. — А эт… кто — мужик-то вчера был?

— Знакомый.

— А «волына» у него… ну, ствол… был? — он сделал характерный жест пальцами, изображая пистолет.

— Не в курсе.

Малой отпрыгнул. В углу аудитории кучковались остальные. Сквозь гул я уловил визгливый голос Моториста:

— Да вы чё, блять? Он «волыну» в кармане куртки держал! На нас наставил! Он бы блять на месте нас всех положил…

Тут всё и прояснилось. Я знал, что у Андрея был газовый пистолет. Если бы они знали, что он не настоящий, всё могло пойти совсем по-другому… Андрей предусмотрительно держал руки в карманах, но так, чтобы они заметили дуло, торчавшее в их сторону. Не авторитет испугал этих псов — страх перед смертью. Эти «крутые», оказывается, умеют бояться.

Я сидел, слушая их бред, и чувствовал странное разочарование. Не триумф — пустоту. Они оказались не волками, а шавками, которые только и умеют, что тявкать из-за угла.

Когда звонок на пару разрезал этот базар, я поймал на себе десятки взглядов. Но теперь в них читалось не презрение — осторожность. Они боялись. А значит, уважали. И в этом была горькая правда нашей жизни: здесь понимают только язык силы. Но настоящая сила, как оказалось, вовсе не в том, чтобы ломать других… а в том, чтобы не сломаться самому.

Глава 10. Зелёный

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды

Виктор Цой, «Пачка сигарет»

---

После «стрелки» на Птичниках «Блатные» и «Прихвостни» оставили меня в покое. Наступила странная, почти неестественная тишина. Я мог наконец сосредоточиться на учёбе, и до марта 1997 года жизнь текла размеренно, без потрясений.

В тот мартовский день я задержался после пар — была пятница. Электричка, набитая уставшими рабочими, грохотала по привычному маршруту. Я вышел в тамбур покурить — один, без друзей.

В прокуренном тамбуре стоял парень лет двадцати трёх. На нём была кожанка, потертая до блеска на локтях, и грязные рабочие штаны. Светло-русые волосы висели неопрятными прядями, на простоватом лице застыло какое-то детское выражение.

Я закурил, прислонившись к холодной стенке.

— Эй, пацан! — его голос прозвучал неожиданно громко. — Сигареткой не угостишь?

— Последняя, — ответил я сухо, делая затяжку.

— Тогда давай покурим, — он расплылся в улыбке, обнажив гнилые и местами отсутствующие зубы.

— Хорошо, — не смог я отказать. — Оставлю.

Сделав последнюю затяжку, я протянул ему окурок.

— Как звать-то тебя? — спросил он, затягиваясь.

— Артур.

— А я Игорь, — он горделиво выпрямился. — Но все зовут Зелёный. Из «СУПовских».

Я кивнул из вежливости, хотя внутри напряглось.

— Ты где живёшь-то? — продолжал он допрос.

— В Дзержинске, на Бутлерова… а тебе зачем?

Зелёный махнул рукой:

— Да так, просто. А гуляешь где?

— Нигде, — сухо ответил я.

Его глаза загорелись:

— А зря! Мы как раз парней набираем. «СУПовские» — самые крутые в центре! Старая правда, Урицкого, Победа — всё наше. Если вступишь, никто тебя пальцем не тронет. Взносы небольшие, ребята все свои…

Я слушал этот поток слов: «защита», «авторитет», «никто не тронет». И тут же вспомнил: в Дзержинске тех, кто не «гулял», презрительно звали «Быками». «Бык» — это мишень для любого «своего». Ударишь в ответ — на тебя всей стаей навалятся. Молча проглотишь — будешь вечной тряпкой.

Зелёный, видя моё колебание, добавил:

— Улица, на которой ты живёшь, — это «Маркошата». Но мы с ними не воюем. Вступишь к нам — они тебя трогать не станут.

Электричка грохотала на стыках рельсов, а я представлял, как завтра уже могу ходить по улицам, не оглядываясь. Но вместе с этим — обязательные «разборки», «общак», вечная готовность пустить в ход кулаки.