Протокол свободы "Сплит" Книга 2

Артур Авенир

Протокол свободы "Сплит" Книга 2

Глава 1

В октябре 2026 года Саймон Берг сидел в своём кабинете в Стэнфорде. В одной руке он держал стакан виски, в другой — незажжённую кубинскую сигару. Когда-то он пообещал себе именно так отметить получение Нобелевской премии. Здоровье уже не позволяло курить, но доктор не запрещал изредка пропустить стаканчик.

Саймон Берг — профессор биоинженерии, психиатрии и поведенческих наук. Много лет он вместе с коллегами исследовал светоуправляемые ионные каналы и возможности оптогенетики для изучения человеческого мозга. Теперь их труды получили мировое признание. Они стали знамениты.

Но Берг испытывал глубокое разочарование.

Он, конечно, был рад признанию и результатам исследований. Однако в шестьдесят пять лет он уже не мог наслаждаться жизнью так, как прежде.

Казалось бы, у него было всё: успешная карьера, уважение коллег и студентов, благодарные дети, любящие внуки. Но будущего, которое его устраивало, он не видел.

Имея достаточно денег на счету, он был вынужден завтракать овсянкой, обедать куриным супом, а ужинать паровой котлетой. Запивать полагалось минеральной водой или киселём.

Стейк на гриле и бокал бургундского, которые он так любил, теперь стали предметом тайных запретных фантазий. Именно гастрономические ограничения занимали его мысли, а не юные студентки.

С женой они обсуждали уже не то, в какой загородный домик сбежать от детей на выходные, а в какой магазин поехать за саженцами для живой изгороди. Прежние кусты, видите ли, вышли из моды.

Дело было вовсе не в сигарах, вине или жареном мясе. Бергу хотелось вернуть нечто гораздо более важное — аппетит к жизни.

Да что там скромничать. Он хотел снова чувствовать голод. Хотел, чтобы у него захватывало дух от одного лишь выхода на свежий воздух, от наступления нового дня, от случайного взгляда на симпатичную девушку. Чтобы можно было издалека прикидывать, как заговорить с ней и не прослыть занудой. Чтобы она улыбнулась, игриво подмигнула и дала понять, что он ей интересен.

Он хотел снова чувствовать себя живым. Не просто существовать, соблюдая предписания врачей, а испытывать желания, рисковать, ошибаться и радоваться тому, что впереди ещё столько неизвестного.

Сделав внушительный глоток, Берг почувствовал, как тепло разливается от пищевода вниз, к животу, а затем поднимается к груди. Вскоре оно добралось и до мозга, принеся мягкое, приятное облегчение.

Он прекрасно понимал, что происходит в такие моменты с организмом. Знал, как устроен мозг и как избирательно воздействовать на него световыми импульсами, чтобы вызвать практически любые изменения в поведении и восприятии.

Но одно дело — понимать механизм, и совсем другое — решиться применить его к самому себе.

Его останавливали моральные сомнения и страх перед необратимыми переменами.

Он знал, как полностью отключить этот страх. Технически задача была вполне решаемой. Но последствия могли оказаться куда серьёзнее, чем он хотел себе представить.

Если бы он перестал стареть, его жизнь изменилась бы навсегда. Родные продолжили бы стареть без него. Он мог бы пережить их на десятилетия, столетия, а возможно, и на тысячи лет, оставаясь молодым и здоровым. Увидел бы множество поколений собственных потомков и, вероятно, пережил бы и их.

Но как справилась бы с этим его психика? Не превратилось бы бессмертие в наказание? Не наскучила бы ему жизнь, даже если бы он навсегда избавился от болезней и старческого увядания?

Этого он не знал.

А когда ему не хватало ответа на действительно важный вопрос, он начинал нервничать и сомневаться.

Берг сделал ещё один глоток виски. Тепло снова разлилось по телу, и тревога немного отступила.

Ну вот. Теперь можно было допить и оставшуюся четверть бутылки.

Букет выдержанного десятилетнего виски уже не ощущался так, как в начале. Теперь имели значение лишь степень опьянения и приятная раскованность, которая приходила вместе с ней.

Бутылка опустела. Незажжённая сигара отправилась в урну.

Ему захотелось съесть слона.

К счастью, под рукой оказались сэндвичи с ветчиной, заботливо приготовленные женой.

Он ел и чувствовал, как возвращается аппетит. Вместе с ним пришла и решимость, которой ему так не хватало.

Теперь он был готов открыть ящик Пандоры.

Точнее, собственный сейф.

В нём лежали жёсткий диск с объёмным программным обеспечением и коробка со шлемом, предназначенным для считывания и копирования карты мозга.

Глядя на эти предметы, Берг испытывал сильнейшее предвкушение в своей жизни. Трудно было объяснить, чего именно он ждал. Ясно было лишь одно: впереди его ожидало нечто грандиозное.

Он, конечно, захмелел, но не настолько, чтобы пошатываться или путаться в словах. Ему предстояло пройти несколько коридоров и спуститься на цокольный этаж, в лабораторию. Чтобы при случайной встрече никого не смущал запах виски, он закинул в рот примерно половину пачки мятной жвачки и вальяжной походкой отправился навстречу самому себе.

Да-да, именно так.

В лаборатории его ждала Чаша — его главное изобретение, над которым он тайно трудился уже двадцать лет. Настоящий шедевр человеческой технологии, созданный из наночастиц.

Каждая частица представляла собой нечто вроде миниатюрного термоядерного реактора и одновременно функциональную клетку, способную хранить программный код. Миллиарды таких частиц объединялись в форму человеческого тела, внешне практически неотличимого от настоящего. При этом прочность Чаши многократно превосходила прочность биологического организма.

Энергия, заключённая в её структуре, позволяла компенсировать практически любое физическое или химическое воздействие. Сверхредкие металлы аурихром и синкарбид, входившие в состав сплава, приобретали антиинертное состояние, обеспечивавшее Чаше исключительную устойчивость.

Встроенная в каждую частицу программа позволяла носителю испытывать ощущения, свойственные человеческому телу. При этом все они оставались полностью подконтрольными сознанию, перенесённому в Чашу.

Вкус еды, удовольствие от вина и даже ощущения от интимной близости считывались рецепторами и передавались в цифровом виде в центр осознанности.

Именно в центр осознанности, а не в мозг. Мозга в Чаше не было. Его функции обеспечивались программным кодом, распределённым между наноклетками, и общим интерфейсом, объединявшим их в единую систему.

Боль как таковую Берг отключил за ненадобностью. Однако сохранил рефлексы и сигналы, подсказывающие, когда нужно реагировать на внешние воздействия.

Это было важно прежде всего при взаимодействии с окружающими. Если кто-нибудь случайно прищемит ему пальцы дверью, а он продолжит улыбаться, такое поведение будет трудно объяснить. Поэтому разумнее отдёрнуть руку и скорчить соответствующую гримасу.

Человек должен оставаться убедительным даже тогда, когда его тело перестаёт подчиняться привычным биологическим ограничениям.

Больше всего в Чаше Берга восхищали две особенности.

Во-первых, она не старела. Её носителю не требовались медицинская помощь и постоянная забота о физическом здоровье. Он мог больше не думать о неизбежном разрушении собственного организма.

Энергией наноклетки обеспечивал ядерный синтез, происходивший внутри самих наноостровков. Для пополнения запасов было достаточно употреблять любую пищу — или даже просто материю и воду. Они расщеплялись на атомы, а полученного энергетического ресурса хватало на годы автономной работы.

Во-вторых, Чаша позволяла сохранить человеческое сознание, не привязывая его к стареющему биологическому телу.

Ради такого изобретения стоило потратить сорок пять лет жизни на науку и провести большую часть этого времени в лабораториях.

Разумеется, Берг не справился бы в одиночку. Более того, он не смог бы изготовить Чашу в Стэнфорде. Здесь он проводил исследования и ставил отдельные эксперименты. Всё остальное выполнялось на собственных производственных мощностях Элтона Макса — эксцентричного предпринимателя, которого многие ассоциировали с электромобилями и частными космическими кораблями.

С Элтоном Берг познакомился в 1995 году, когда тот поступил в Стэнфордскую аспирантуру по прикладной физике.

Он сразу понял, что перед ним необычный человек. У них состоялся долгий, серьёзный разговор, во время которого они заключили устный договор. Берг обещал оказывать Максу всестороннюю поддержку в вопросах производства, а тот обязался изготовить конструкцию, о которой Берг попросит его в будущем.

И вот теперь результат их соглашения находился перед ним.

У Элтона была огромная компания и собственные производственные мощности. У Берга — Чаша.

Многие из тех, кто работал или продолжал работать в администрации президента США, учились в Стэнфорде. Некоторые были Бергу обязаны, а кое-кто и сейчас оставался в долгу. Поэтому ему было нетрудно поддерживать начинания Элтона и помогать ему получать необходимые разрешения.

Когда изобретения Макса начали обещать не только реальные деньги, но и технологические прорывы, в игру вступили крупные инвесторы и Пентагон.

Так проект Берга постепенно развивался, оставаясь незаметным среди тысяч других разработок.

Разумеется, Элтон помогал ему не только из благодарности. Он был слишком умён, чтобы не понимать перспектив этой технологии. Однако превосходное знание кибернетики ещё не означало, что он обладал опытом Берга в изучении человеческого мозга. А времени на самостоятельное освоение этой области у него попросту не было.

Поэтому они заключили контракт.

Элтон изготавливал две Чаши: одну для Берга, другую для себя. Берг получал готовую конструкцию, а Макс — возможность воспользоваться технологией переноса карты мозга.

Сам контракт был куда объёмнее и содержал множество условий. Но если свести его к сути, всё выглядело просто: Берг не мог обойтись без Элтона, а тот — без Берга.

Нетрудно догадаться, что каждый из них задумывался о гарантиях и способах защититься от возможных злоупотреблений со стороны партнёра.

Берг понимал, что такой эксцентрик, как Макс, в любой момент может взбрыкнуть и придумать способ не только продлить собственную жизнь, но и попытаться захватить власть — вплоть до установления мирового господства.

Что уж скрывать, он и сам боролся с подобными искушениями. Когда перед тобой открывается возможность избавиться от большинства ограничений человеческого существования, трудно не задуматься о том, что ещё можно получить с её помощью.

Но Берг старался гнать такие мысли прочь.

Собственный способ ограничить Элтона он уже разработал. Правда, поскольку сам в Чаше ещё не бывал, не знал, удастся ли реализовать задуманное на практике. К тому же за годы их работы Элтон наверняка не раз продумывал собственные способы защиты.

Риск оставался высоким.

Отказаться от эксперимента его удерживали остатки виски и желание наконец осуществить мечту, которой он посвятил большую часть жизни.

Если не вдаваться в технические подробности, всё выглядело довольно просто.

Берг сел в кресло, надел шлем для сканирования карты мозга и запустил процедуру. Через тридцать минут компьютер сообщил о готовности переноса.

Он нажал кнопку запуска Чаши.

Через долю секунды её веки открылись.

Внешне Чаша выглядела как мужчина лет тридцати — брюнет с карими глазами. Но Берг собирался изменить внешность. Интерфейс позволял сделать это за доли секунды.

Чаша ровным голосом произнесла:

— Произнесите кодовое слово голосом носителя и поместите его ДНК в правую ноздрю для считывания.

Берг облизнул ватную палочку и поместил её в ноздрю Чаши.

Её глаза вспыхнули зелёным неоновым светом.

— Готов к принятию карты, — сообщила Чаша.

Хорошо, что он был под мухой. В такой момент фантастичность происходящего могла снести крышу даже человеку с его опытом.

Сердце бухало в груди. Берг чувствовал, как адреналин постепенно вытесняет опьянение. Не желая терять время, он вставил в компьютер переносной жёсткий диск с программой и картой своего мозга.

Дрожащими пальцами нажал кнопку мыши.

Начался перенос.

Основным условием процедуры была необходимость отключить сознание носителя исходного разума. Это должно было предотвратить шок, связанный с одновременным существованием двух носителей одной карты мозга.

Берг закатал рукав и взял заранее подготовленный шприц.

Транквилизатор вошёл в вену.

Сознание начало угасать.

Он успел заметить, как Чаша поднялась с кресла, трансформировалась, приняв его облик, и направилась к нему.

Перед тем как окончательно отключиться, Берг увидел самого себя — расплывшегося в кресле, с удивлённым взглядом.

Он — в Чаше.

Его прежнее тело — в кресле, с закрытыми глазами.

Туше.

Глава 2

Чаша издала ровный, мерный звук, подтверждая завершение процедуры.

Киборг внимательно осмотрел собственные руки, медленно повернулся и подошёл к зеркалу. Трансформация уже завершилась: теперь перед ним стоял Саймон Берг — только лет на тридцать моложе. Подтянутая кожа, приятные черты лица, ни одной морщины. Тело выглядело именно так, как профессор мечтал выглядеть после переноса сознания.

В зеркале отражался и второй Саймон — прежний. Он полулежал в кресле, нелепо повернув голову набок и приоткрыв рот. В таком положении он походил на пожилого мужчину, который перебрал в баре и отключился ещё до того, как добрался домой.

Киборг присмотрелся к телу без отвращения, скорее с исследовательским любопытством. Он присел на корточки, осторожно приподнял левую руку, отодвинул ремешок часов и нащупал пульс. Нужно было убедиться, что прежний носитель сознания мёртв, как и предполагалось по плану. Доза транквилизатора рассчитывалась на остановку дыхания, за которой должно было последовать прекращение сердечной деятельности. У разума, как известно, не может быть двух полноценных носителей одновременно. Иначе возникала бы серьёзная проблема.

Но под пальцами ощущался слабый, едва различимый пульс.

На лице киборга появилось совершенно естественное выражение тревоги. Он проверил ещё раз и понял: Саймон был жив.

Странное дело — испугаться того, что человек не умер. Особенно если всего минуту назад этим человеком был ты сам.

Саймон захрипел, жадно втянул воздух и смачно чихнул прямо на киборга, щедро обрызгав его содержимым носа. Первое проявление жизни оказалось не самым приятным, но зато вполне убедительным.

Он открыл глаза, поправил очки и попытался приподняться в кресле. Движение вышло неловким, рука с трудом слушалась его; на лице отразилось запоздалое замешательство человека, который только что осознал случившееся. Саймон понял всё — и, судя по выражению лица, предпочёл бы не просыпаться.

Он тяжело вздохнул и попытался прикрыть глаза ладонью, изображая отчаяние. Рука, ещё плохо слушавшаяся хозяина, угодила по очкам и носу. Саймон невольно хрюкнул, а из глаза выкатилась слеза.

Киборг, тоже прекрасно понимавший, что произошло, отреагировал иначе. Он бережно обнял профессора за плечи и помог ему выпрямиться в кресле. Затем подошёл к рабочему столу, достал из ящика салфетки, вынул две и аккуратно вытер Саймону лицо. Тот не сопротивлялся. Алкоголь в сочетании с транквилизатором основательно расслабил его немолодое тело, и даже привычные движения давались с трудом.

Пока что Саймон мог уверенно управлять разве что глазами: переводил взгляд с дальней стены на киборга, а потом закатывал глаза, изображая отчаяние. Получалось выразительно, хотя и не вполне по его воле.

Неловкое молчание первым прервал киборг:

— Саймон, мы оба понимаем, что произошло. Но давай сначала приведём тебя в порядок, а потом разберёмся с последствиями.

Профессор, постепенно приходя в себя и, кажется, немного побаиваясь собственного творения, кивнул.

— Д-да… конечно, — выдавил он.

Киборг без лишних слов направился к металлическому шкафу и достал шприцы и две ампулы разного размера. В одной находился стимулятор, призванный мобилизовать нервную систему; в другой, побольше, — антитоксикант, который должен был нейтрализовать последствия алкогольного отравления. Саймон годами изучал устройство мозга и знал, как тот реагирует на различные вещества и каким образом можно вызвать нужное состояние. Теперь его знания пригодились в самом буквальном смысле.

Два укола — и уже через минуту профессор сидел ровнее, а мысли снова обрели относительную ясность.

Они долго смотрели друг на друга, словно пытались понять не только, что чувствует каждый из них, но и кем теперь считать собеседника. Наконец Саймон заговорил:

— Я… я этого очень боялся. Это просто фиаско. У меня нет слов. Всё, ради чего я затевал проект, досталось не мне. Теперь мне остаётся только наблюдать со стороны. Господи, что же я натворил…

Его можно было понять. Десятилетия кропотливого труда — всё ради того, чтобы избавиться от старения, а возможно, и от самой смерти. Саймон представлял, как впереди у него будут столетия жизни, новые поколения потомков, тысячи научных открытий и бесконечные возможности. Но теперь он оставался в прежнем теле, со всеми его ограничениями и проблемами. Воплощать мечту предстояло другому — существу, которое было создано по его образу и подобию и теперь обладало тем, чего сам создатель так отчаянно желал.

Саймон знал психологию не понаслышке. Как профессор, он мог бы объяснить студентам любой кризис идентичности, разобрать его по стадиям и предложить набор методов преодоления. Но теория мало помогала, когда рушилась его собственная жизнь. Скоро депрессия пожилого человека должна была накрыть его с новой силой. В его представлении произошедшее было настоящим кораблекрушением — катастрофой, которая по личному масштабу казалась страшнее гибели «Титаника».

Киборг, несмотря на искусственную природу, вполне мог испытывать присущую людям эмпатию. Более того, он обладал почти всеми личностными характеристиками Саймона, включая весь багаж его воспоминаний, и быстро понял, что профессора необходимо вывести из кризиса. Иначе тот мог застрять в собственном отчаянии и сорвать дальнейшие испытания Чаши.

План изначально был прост: протестировать как можно больше настроек Чаши, проверить устойчивость новой оболочки и убедиться, что восприятие окружающего мира осталось прежним. По сути, киборг и был Саймоном — его сознание, получившее новое тело и возможность действовать так, как действовал бы сам профессор. То, что прежний Саймон выжил, не отменяло состоявшейся трансформации и не должно было влиять на дальнейшую эволюцию личности нового носителя-реципиента.

Оставался лишь вопрос, какую роль теперь отвести профессору. Физически и интеллектуально он явно не превосходил киборга. Скорее наоборот. Киборг решил взять на себя руководство ситуацией и прямо сообщил об этом профессору:

— Саймон, сейчас у тебя нет ресурсов, чтобы самостоятельно решить возникшую проблему, поэтому какое-то время я буду действовать автономно. Но хочу заверить: всё, что от меня зависит, я сделаю для тебя. Позабочусь о твоих физических потребностях, здоровье и безопасности. Приму меры для психологической реабилитации и, если понадобится, медикаментозной поддержки.

Он выдержал короткую паузу и продолжил уже более официальным тоном:

— Как реципиент твоего сознания, я чувствую полную ответственность за твоё благополучие. Не хотелось бы, чтобы конфликт интересов подтолкнул тебя к безумным поступкам — например, к попыткам уничтожить меня или дискредитировать. Доверь мне, пожалуйста, свои заботы. Вместе мы найдём оптимальный выход.

Благодаря стимулятору Саймон уже мог реагировать вполне адекватно. Он посмотрел на киборга с пониманием, в котором, впрочем, смешались беспомощность и лютая зависть к собственному творению.

— Слушаюсь и повинуюсь, — произнёс он, грустно опустив голову.

Киборг без труда распознал сарказм, но не стал на него реагировать.

— Тогда давай определимся с моим именем и ролью, которую я буду играть на публике. Тебе придётся как-то объяснять, почему я постоянно нахожусь рядом. Какие предложения?

Несмотря на возраст и потрясение, Саймон не был ментальной улиткой. Практическая задача помогла ему отвлечься от мрачных мыслей.

— Раз уж ты это практически я, назову тебя Сэм. А роль… Думаю, лучше всего подойдёт личный помощник с обязанностями водителя. Жить будешь отдельно, но большую часть дня сможешь находиться при мне. Только внешность смени, а то решат, что ты мой внебрачный сын.

Сэм улыбнулся. Реакция на юмор работала вполне естественно — ещё одно подтверждение того, насколько точно Чаша конструктивно копировала человеческую природу.

— Ну что, профессор, давайте-ка отвезу вас домой. Отдохнёте, а я пока поищу ошибку, из-за которой вы… Как бы это помягче сказать?

— Не скопытился? — подсказал Саймон. — До чего же абсурдная ситуация! Я жалею, что не умер, потому что именно поэтому не родился заново.

— Почему же не родился? — возразил Сэм. — Я ведь есть.

— Вот в этом и вся абсурдность. Точнее, парадокс, которого я так боялся. И странно, что ты со своим железным умом до сих пор не понял: я не скопытился только потому, что надрался виски. Полбутылки вылакал! Алкоголь вступил в реакцию с транквилизатором, повысил содержание гистамина в мозге и не дал дыханию окончательно остановиться. Все проблемы в жизни из-за пойла — я ещё в студенчестве это понял.

— Да, профессор. Когда вы это сказали, я тоже увидел взаимосвязь. Видимо, я был слишком сосредоточен на вашем состоянии и не стал параллельно анализировать причину неудачи. Хотя мог бы просто запустить фоновый процесс. Я и правда сейчас как ребёнок, который изучает новое тело. Оно разительно отличается от прежнего по возможностям и функциональности. Это трудно описать коротко — да и вообще трудно описать словами.

— Ну тогда наслаждайся, — ворчливо бросил Саймон.

Перед уходом Сэм забрал со стола жёсткий диск и шлем и убрал их в сейф в кабинете профессора. Заодно он сменил внешность. Теперь вместо молодого Саймона в зеркале отражался чернокожий мужчина лет тридцати, одетый в деловой костюм — какой можно было увидеть на водителе автомобиля представительского класса.

— Всегда было интересно узнать, каково это — быть чернокожим в стране, где, как утверждают, расизма не существует, — заметил Сэм с лёгкой иронией.

Саймон отреагировал на реплику не сразу. В ней он узнал собственную манеру шутить — и собственные предубеждения. Сэм был отражением его натуры, только теперь профессору предстояло терпеть её со стороны: все эти шутки, высказывания и выходки. Похоже, он не был таким уж славным малым, каким привык себя считать.

Первые несколько дней Саймон проходил через стадии, характерные для психологической травмы, причём вовсе не по порядку. Принятие к вечеру сменялось гневом, а утром уступало место торгу. Всё, чему он учил студентов на лекциях по психологии, словно выскальзывало из рук, стоило ему попытаться применить эти знания к себе.

Сэм регулярно возвращался к разговору, убеждал профессора, что ситуация не безнадёжна, и терпеливо повторял всё то «бла-бла-бла», которое обычно помогает человеку пережить кризис. Постепенно становилось легче. Примерно через месяц Саймон достаточно окреп, чтобы сам потребовать перейти к активным испытаниям Чаши.

В один день они отправились в Пасифик, к океану. Саймон давно мечтал, что после «переезда» в Чашу обязательно займётся сёрфингом. Мечта сбылась с небольшой оговоркой: на доске стоял Сэм, а профессору оставалось наблюдать, сидя на берегу.

Техника Сэма была безупречной. Он с исключительной точностью рассчитывал силу и траекторию каждой волны, удерживал равновесие и выбирал манёвр прежде, чем обычный человек успел бы осознать изменение поверхности воды. Ради забавы он провёл под водой десять минут без акваланга и мог оставаться там гораздо дольше: дышать ему попросту не требовалось.

Саймона утешало сознание, что он всё-таки оказался прав. Как конструктор он добился потрясающего результата, которому посвятил десятилетия научного труда. Чаша работала идеально. Его теория воплотилась в реальность. И всё же победа была горькой: главным бенефициаром открытия оказался не сам создатель, а его новое воплощение.

Сэм воспринимал происходящее иначе. Он понимал, что Саймон одновременно испытывает гордость и сожаление, но сам не чувствовал ни фрустрации, ни мучительных сомнений. Для него всё было просто: он и есть Саймон, достигший поставленной цели. Он создал Чашу, оказался внутри неё и теперь пожинал невероятные плоды собственного труда.

Свою психологическую устойчивость Сэм считал достоинством, а не чёрствостью. Если бы на Земле остался только профессор Саймон Берг, не сумевший завершить эксперимент, он был бы всего лишь ещё одним пожилым нобелевским лауреатом, который время от времени потягивает виски, разглядывает дипломы и ждёт, когда угасание сделает своё дело.