Солдатские медальоны

Он перестал считать дни после четвёртой газовой атаки. Сначала зарубал ножом на стене — каждый день. Потом перестал: не знал уже — прошёл день или только час.

Он вытащил из кармана гимнастёрки обрывок обёрточной бумаги. Мятый, с тёмными пятнами — раньше в неё заворачивали что-то съестное, когда съестное ещё было. Карандашный огрызок — химический, синий. Крымов держал их в кармане давно. Доставал и писал. По чуть-чуть.

Не знал, кому это будет нужно. Но писать было легче, чем сидеть и смотреть на коптилку.

Положил бумагу на колено, разгладил. Карандаш крошился в пальцах.

«нас осталось трое», — вывел он.

Посмотрел на Сидорова. Тот лежал неподвижно. Но Крымов слышал его дыхание — сухое, рваное, едва различимое. Значит, жив.

Ещё двое где-то в соседнем коридоре. Крымов не знал их имён. Они выползли из дальнего завала. Но вчера — или когда это было — один из них перестал подавать голос. А может, неделю назад.

Значит, «трое» — правда.

Что в других коридорах и штольнях — не знал, не мог уже ходить. Иногда слышались стоны.

«чувствую это мой последний час», — написал он дальше.

Рука дрожала. Буквы выходили кривые, как тени от коптилки на стенах. Но читать можно было.

Вспомнил сон …или не сон. Может, ему показалось, что в соседней штольне сидит женщина с ребёнком, прижимает его к груди, и ребёнок не плачет. Просто лежит. Глаза пустые. Хотел подойти, отдать им хлеб. Но хлеба уже не было. Он сунул руку в карман, нащупал корку, сжал и убрал руку. Не пошёл. Не мог. А может, никого там и не было.

Снова взял карандаш. Пальцы не слушались, но он продавил карандашом:

«Воды нет. Газы. Еды нет».

Зажмурился.

И увидел мать. Она стояла у печи, мешала что-то в чугунке, и пар поднимался к потолку. Она обернулась. Что-то сказала — Крымов не слышал слов, только видел, как шевелятся её губы. Она улыбалась. Хотел ответить, но горло сжалось, и из него вырвался только хрип.

Он открыл глаза.

Коптилка чадила. Камень давил со всех сторон.

Снова взял карандаш.

Хотел написать: «Я, коммунист-большевик...»

Остановился. Слова правильные. Они нужны. Их ждут наверху, в штабе, в Москве.

Посмотрел на Сидорова. На его открытые глаза. На запёкшуюся кровь на губах. На руку, которая лежала на камне, как брошенная тряпка.

Подумал:

«…мы погибли …но не сдались»

Неправда. Мы не «погибли». Мы просто умрем. Как умирают от голода и газа. Без боя, без выстрелов. Ляжем на камень, и всё. Но «не сдались» было правдой.

Они могли выйти. Немцы обещали: выйдешь — дадим воды. Крымов знал: некоторые выходили. Их не расстреливали сразу — давали воду, брали в плен. А тех, кто не мог идти, добивали на месте. Те, кто остался, было трое. Они не вышли. Значит — не сдались.

Облизнул губы. Трещины болели. Во рту было сухо, язык не ворочался.

И вдруг понял: а ведь это правда. Он коммунист. Он большевик. Он верил в это. Верил, когда вступал. Верил, когда шёл в бой. Верил, когда поднимал бойцов в атаку.

Верит ли он сейчас?

Он посмотрел на камень. На коптилку. На свои пальцы — чёрные, дрожащие, бесполезные.

Он не знал, во что верит. Но знал одно: правда — это то, ради чего они все здесь.

Пальцы дрожали. Карандаш крошился. Но он продавил букву за буквой:

«Я, коммунист... мы погибли, но не сдались» — вывел он криво.

И ниже добавил: «А все-таки мы победим!»

Карандаш сломался. Огрызок выпал из пальцев, покатился по камню и исчез в темноте.

Он посмотрел на бумагу. Пять строчек. Пять строчек его жизни.

Свернул листок вчетверо. Сунул обратно в карман гимнастёрки.

Потом лёг на спину, закрыл глаза. Стал ждать.

В каменоломне было тихо. Только коптилка шипела жиром. Где-то далеко, за слоями известняка, слышалась канонада — или ему только казалось, что слышалась. Крымов не мог понять: звук доносился снаружи или просто гудело в ушах от голода и газа.

— Политрук…

Голос Сидорова был совсем слабый.

— Да.

— Маме... скажи…

Крымов ждал. Но продолжения не было.

— Что сказать?

Сидоров молчал.

Крымов попытался повернуть голову, чтобы увидеть лицо Сидорова. Шея не слушалась. Он приподнялся на локте — с трудом, с хрипом. Посмотрел.

Тот не шевелился. Глаза были открыты, смотрели в потолок — в чёрный, неровный, шершавый известняк. Крымов смотрел на него и ждал, когда поднимется грудь. Секунду. Другую. Третью. Грудь не поднималась.

Крымов опустился обратно.

Он не знал, умер ли Сидоров или просто перестал дышать на минуту. Бывало такое. Иногда Крымов думал, что сам уже умер, но потом оказывалось, что нет.

Он ждал. Тишина. Только коптилка шипела жиром.

Сидоров не задышал. Он лежал и смотрел в темноту.

Крымов медленно, с усилием вытянул руку. Она была чужой — тонкой, трясущейся, с чёрными ногтями. Хотел дотянуться до лица Сидорова, провести по глазам, закрыть их. Ладонь не слушалась. Пальцы судорожно сгибались, как у парализованного.

Почти коснулся щеки. Почти.

Рука упала. Просто перестала держаться. Упала на камень рядом с головой Сидорова.

Посмотрел на свою ладонь, лежащую на камне, и не смог её поднять. Смотреть на Сидорова тоже не мог — шея затекла и отказывалась поворачиваться.

Так они и лежали: Сидоров — с открытыми глазами, глядящими в потолок, Крымов — с протянутой, но так и не дотронувшейся рукой. Между ними была ладонь. Одна ладонь. Три вершка камня.

Он не мог даже закрыть товарищу глаза. Он даже этого сделать не смог.

Коптилка медленно догорала. Фитиль проваливался в жир, и света становилось всё меньше — сначала жёлтый круг сжался до размера тарелки, потом до блюдца, потом до монеты.

Крымов смотрел на неё. Смотрел, как гаснет. И думал о небе. О дожде. О том, как вода стекает по лицу — холодная, живая. Можно подставить ладони. А здесь только камень. Капля течёт по стене, и ты стоишь, ловишь её губами, слизываешь с камня. Она солёная. Как слёзы. Или как кровь.

Коптилка погасла.

Тьма стала полной. Густой. Она заполнила лёгкие, заполнила мысли, заполнила всё.

Крымов лежал в темноте и слушал, как в ушах гудит тишина.

Иногда ему казалось: мать зовёт по имени. Он пытался ответить, но вместо слов из горла вырывался только хрип. Иногда казалось: видит свет — не жёлтый от коптилки, а белый, дневной. Тянулся к нему, но рука ударялась о камень. Иногда казалось: он уже умер, а это — после смерти. И тогда он начинал смеяться. Тихо, хрипло, почти беззвучно.

Он не знал, умрёт ли сегодня. Знал только, что последнее слово уже сказано.

Прощай, мама. Он хотел произнести это вслух, но язык не слушался. Во рту было сухо, губы не разжимались.

Закрыл глаза. Тьма сгустилась до предела.

Лежал и слушал, как внутри умирает стук. Глухо. Редко. Попытался досчитать до десяти, чтобы знать, сколько ещё осталось, но сбился на трёх.

Вместо стука пришла тишина. Такая же густая, как воздух вокруг.

Сквозь неё, откуда-то сверху, из-за тысячи тонн известняка, пришёл дождь. Он стекал по щекам, щекотал виски.

И перестал чувствовать, где кончается камень и начинается пустота.

Послесловие

В основе этого рассказа — реальные события, происходившие в Аджимушкайских каменоломнях с мая по октябрь 1942 года.

После поражения Крымского фронта остатки советских войск, прикрывавшие эвакуацию на Таманский полуостров, оказались отрезанными от основных сил. Вместе с ними в подземных штольнях укрылись тысячи мирных жителей — женщин, стариков, детей. Гарнизон каменоломен насчитывал до 13 тысяч человек.

Оборона длилась 170 дней.

Немецкие войска установили полную блокаду: взрывали выходы, обрушивали кровлю подземных выработок, закачивали в катакомбы отравляющие газы. Первая газовая атака с применением хлора произошла 24 мая 1942 года. Воды и еды не было. Люди умирали от удушья, голода, болезней и обвалов.

К концу октября из 13 тысяч защитников в живых осталось только 48 человек. Их обнаружили немецкие войска, захватившие каменоломни, и взяли в плен.

В 1944 году, после освобождения Керчи, в каменоломнях нашли записку. Она была нацарапана на обрывке обёрточной бумаги химическим карандашом и лежала в кармане истлевшей гимнастёрки вместе с партийным билетом.

Её автором был младший политрук Степан Титович Чебаненко. Вот что он написал:

«К большевикам и ко всем народам СССР... Я только коммунист-большевик и гражданин СССР. И если я умер, так пусть помнят и никогда не забывают наши дети, братья, сестры и родные, что эта смерть была борьбой за коммунизм, за дело рабочих и крестьян… Война жестока и еще не кончилась. А все-таки мы победим!»

Он лежал в темноте, задыхался от газа, умирал от жажды — и писал о победе. Не о себе. О стране.

Автор не знает, что чувствовал Степан Чебаненко в последние часы. Никто не знает. Поэтому герой рассказа — не он, а политрук Крымов. Его мысли и диалоги — не документ, а попытка представить, что происходит в человеке, который держится, даже когда держаться уже нечем. Но в темноте Аджимушкая они были рядом.

Все факты, изложенные в рассказе — газовые атаки, голод, нехватка воды, отчаянные записки на клочках бумаги, — исторически достоверны.

Записка Чебаненко подлинна. Его последнее слово — не «прощайте», а «победим».

Глава 4

«Стёртые имена»

(Основано на реальной находке поискового отряда «Пионер» в Ржевском районе, 2022 год)

1. Воронка

Лето 1942 года. Ржевский выступ.

Пехота шла в атаку уже четвёртый раз за день. Июльская жара смешалась с гарью, пылью, запахом разорванной земли. Немецкие пулемёты били с окраины деревни — той, которую на карте называли Полунино. Деревни уже не было. Только трубы, печи и груды битого кирпича.

Он бежал третьим в цепи. Сердце колотилось так, что заглушало выстрелы. Винтовка ходила ходуном в руках, и он не мог её унять. Слева упал кто-то — он не посмотрел кто. Справа — ещё один. Он бежал, пока ноги не подкосились. Упал. Встал. Снова побежал.

А потом земля взлетела.

Авиационная. Шесть метров в диаметре, три — в глубину.

И схлопнулась как крышка.

Он не услышал взрыва. Только удар, выбивший лёгкие. И темнота. Густая, беззвучная.

Очнулся от запаха. Сырая, тяжёлая масса давила на грудь, лезла в рот, в нос, в уши. Попытался вздохнуть — и не смог. Пальцы царапали плотный слой, но она не поддавалась. Только мокрая, глухая тишина.

2. Раскоп. 2022 год

Осень 2022 года. Ржевский район.

Дождь моросил третьи сутки, но, когда поисковики вышли на заброшенное поле, он прекратился. Рядом гудела трасса «Новая Рига», техника уже перекопала землю в нескольких местах. Один участок остался нетронутым — небольшая возвышенность, заросшая кустарником. На старых картах — ничейная земля между позициями 30-й армии и немецкой обороны.

Лагерь разбили накануне. Пять палаток, костровище, ящик с крупами и тушёнкой. Спали вповалку, в сырых спальниках, под дробь дождя по брезенту. Кто-то храпел, кто-то ворочался. Даша — студентка-историк, проснулась от холода и долго смотрела в темноту, слушая тишину. Под утро кто-то затянул песню — тихо, под гитару. Потом смолк.

Утром Серёжа — молодой парень, всегда готовый пошутить, — ругался на сырые дрова, разводя костёр. Чай сварили на всех. Попили молча, глядя в серое небо.

— Здесь, — скомандовал командир отряда, когда они вышли на поле. — Поисковые зонды показывают.

В отряде было двенадцать человек. Молодые. Девушки и парни. Кому-то двадцать, кому-то чуть за тридцать. Они приехали из Москвы, из Твери, из Питера. Для них это была работа. Для кого-то — память. Для кого-то — просто летняя вахта.

— Даша, начинай с края. Серёжа, бери зонд, проходи по периметру, — командир раздавал задачи. Его звали Алексей. Ему было сорок. Он в поиске уже пятнадцать лет.

— Опять дождь, — буркнул Никита, молодой парень в каске, лет двадцати пяти. — Всё раскисло.

— Зато кости лучше видны, — ответила Даша, не поднимая головы. Она была рыжая, веснушчатая, с вечно мокрыми волосами.

Работали в тишине. Только лопаты чавкали о мокрую глину, дождь стучал по каскам.

Он услышал их. Сначала — звук лопат. Далёкий, глухой. Потом — голоса. Женский. Мужской. Он не понимал слов. Только звуки, просачивающиеся сквозь землю.

Ему показалось, что это медсёстры. Санитарки, которые вытаскивают раненых с поля боя. Он слышал их голоса, в госпитале, когда его ранило под Вязьмой в сорок первом. Такие же — молодые, звонкие, усталые.

Попытался открыть глаза. Не смог. Попытался закричать: «Мы здесь! Мы под вами!» Не получилось.

Но он почувствовал руки. Чьи-то руки коснулись его плеча. Бережно. Осторожно.

— Здесь! — сказала она. — Я нашла!

Он не знал, чей это голос. Ему казалось, что это ангелы. Он не понимал. Руки, которые его вытаскивали, были грубыми, но бережными. Слышал, как рядом дышат люди. Слышал лопаты. Слышал, как кто-то ругается матом — крепко, по-солдатски.

— Ещё двое здесь, — сказал тот же голос. — Глубже. Надо копать.

Он не знал, что с ним. Но чьи-то руки вытащили его из земли. Значит, его спасают. Он просто лежал на спине и ждал.

— Есть кость, — сказала Даша, опускаясь на колени. — Чистите слой.

— Глубже? — спросил Серёжа.

— Да, сантиметров двадцать.

— Ещё одна.

— Здесь не один — похоже, несколько.

— Воронка?

— Скорее всего. Снаряд. Или даже авиационная бомба.

Их поднимали слой за слоем.

Первый боец лежал на спине, руки сжаты в кулаки. Второй — скорчившись, лицом вниз. Третий — у края воронки, на боку, обхватив голову руками, будто пытался закрыться от взрыва. Четвёртый, пятый, шестой...

— Я насчитал уже двенадцать, — сказал кто-то из молодых.

— Здесь больше.

Археологический способ подъёма помогает увидеть главное: как умирали люди. В той воронке они лежали вповалку, кто на ком, переплетясь, будто пытались укрыть друг друга телами.

Алексей опустился на корточки у края воронки. Провёл рукой по срезу земли.

— Так здесь часто хоронили, — сказал он негромко. — После боёв похоронные команды 30-й армии собирали погибших и закапывали прямо в воронках от снарядов и авиабомб. Земля схлопывалась, превращаясь в братскую могилу. Силы были на исходе, времени не было. Так и лежат они здесь. Вместе.

Даша молчала. Серёжа отвернулся.

— Один снаряд, — сказал Алексей. — И одна могила на всех.

Он открыл глаза. И увидел её.

Девушка. Рыжая. В мокрой куртке, в каске. Она наклонилась над ним, счищала землю с его груди. Он подумал: «Медсестричка. Меня вытаскивают».

Он попытался улыбнуться. Не получилось. Губы не слушались.

Она смотрела на него, но не видела. Только счищала глину с его гимнастёрки. Потом что-то сказала кому-то рядом.

— У него на груди что-то есть, что-то твердое, не земля.

Он хотел сказать: «Это гильза. Там записка. Мои имя и адрес. Чтобы вы знали, кто я. Передайте Пелагеи». Но она не услышала.

Она вытащила гильзу. Латунную. Сплюснутую. С пробкой.

— Медальон, — сказала она. И повернулась к нему. — Ты слышишь меня?

Он не мог кивнуть. Он смотрел на неё и думал: «Медсестричка, я живой. Я слышу». Но она взяла его гильзу и отошла.

А он остался лежать. Смотрел в серое небо. Слышал дождь. Видел людей в касках.

Один из бойцов лежал у самого края воронки. Гимнастёрка почти истлела, но в нагрудном кармане, что-то тяжелое. Поисковик протянул руку, нащупал. Достал.

Гильза. От винтовки Мосина. Латунная, немного сплюснутая, но целая. С одного конца заткнута деревянной пробкой.

— Нашли что-нибудь? — спросил кто-то.

— Медальон, — голос у неё дрогнул. — Самодельный.

Он попытался встать. И вдруг — получилось. Он сел. Оглянулся.

Вокруг него — люди в мокрой одежде. Лопаты. Вёдра. А рядом — в воронке — лежали они. Его товарищи.

Он смотрел на них и видел их тела. Но в памяти они были другими. Живыми. Он видел их бегущими в атаку. В гимнастёрках. С винтовками.

3. Голоса. 1942–2022

Вечером в большой палатке собрались все двенадцать поисковиков. Когда Даша достала гильзу, в палатке стало тихо. Она взяла её обеими руками, будто стеклянную. Серёжа пододвинул фонарик. Все смотрели на её пальцы. Пробка поддалась с трудом. Внутри — бумага, свёрнутая в трубочку. Химический карандаш. Почерк — аккуратный, почти каллиграфический. Она развернула. Буквы сохранились — латунь защитила их от сырости. Ни плесени, ни сырости.

— Как будто её вчера положили, — тихо сказал Серёжа.

Алексей покачал головой:

— Нет. Как будто её ждали всё это время.

Даша подняла глаза от бумаги. Посмотрела на Алексея. Хотела сказать что-то — но не нашла слов. Потому что он был прав. Бумага не просто сохранилась. Она была сухой. Совершенно сухой — как будто кто-то держал гильзу в тепле все эти восемьдесят лет.

Она снова опустила глаза:

— «Косаринов Василий Иванович. 1904 года рождения. Ульяновская область, деревня Кременки. Жена Пелагея Ивановна, дочь Александра», — прочитала она вслух.

Перевернула листок. На обороте — «10 июня 1942 года. Завтра атака. Мы выстоим. Молитесь за нас, мы победим».

Все молчали. Только дождь стучал по палатке.

— У него была жена и дочь, — тихо сказал Серёжа.

— Они, наверное, искали его, — Алексей подошёл ближе. — Но не нашли.

— А он лежал здесь всё это время, — Даша смотрела на гильзу. — С последним письмом.

Он услышал своё имя. Сквозь дождь, сквозь тьму — кто-то произнёс: «Косаринов Василий Иванович».

— «Да! Это я! Но слушайте! Не только я! Их девятнадцать! Они лежат рядом! У них есть имена! Я помню! Слышите? Я помню всех!»

Василий стоял рядом с ними. Смотрел, как они держат его письмо. Но для него это была прощальная записка. И вдруг вспомнил — тот день. 10 июня. Как писал. Как переписывал. Как верил, что победит.

— Обстрел начался, — сказал он вслух. Я побежал. А записку спрятал в гильзе и положил в карман.

Они не услышали. Он знал, что не услышат. Он был мёртв. Но почему-то — всё ещё здесь.

Он отошёл от них. Пошёл к воронке. К своим товарищам.

— Я не ушёл, — сказал он им. — Я не знаю, почему. Но я здесь. И я вижу вас. Всех.

— А остальные? — спросил Серёжа.

— Без медальонов, — ответила Даша. — Ничего. Ни гильз, ни смертных, ни записок. Только кости и вещи.

— Кто они?

— Никто не знает.

На следующие дни они продолжили работать. Доставали останки. Складывали в пластиковые контейнеры. Кто-то нашёл ложку с инициалами. Кто-то — гильзу без записки. Кто-то — пуговицу. Кто-то — крестик.

— Это был кто-то верующий, — сказал Серёжа, держа на ладони маленький медный крест.

— Или носил на удачу, — ответил Алексей.

Когда подняли последнего, Алексей отошёл в сторону, снял каску, вытер пот. Посмотрел на контейнеры с останками, выстроенные в ряд.

— Двадцать, — сказал он. — Двадцать человек в одной воронке.

Он видел, как их поднимают. Он не видел глаз поисковиков, но чувствовал их руки — бережные, осторожные. Чувствовал, как они касаются его товарищей. И ему хотелось сказать: «Осторожнее. Вы держите не кости. Это Николай. Иван. Пётр. У них есть имена».

Знал, что поисковики не слышат его. Но он всё равно говорил.

Шептал, сквозь годы, сквозь тьму:

— Тот, кто скорчился…

— А тот, кто лежит на спине…

Василий смотрел на них. На своих товарищей, лежащих у воронки, и шептал.

Подошёл к первому.

—Это Николай. Ему было девятнадцать. Он из-под Воронежа. Дома ждёт невеста Зина. Он писал ей каждую свободную минуту. Знал, что не вернётся. Но писал — чтобы она ждала.

Перешёл к следующему.

— Это Иван. Сибиряк. Ему под сорок. У него четверо детей. Он носил их фотографию у сердца. Вот здесь, — он показал на грудь. — Она истлела. Но я помню. Младшего звали Колька. Старшую — Катя. Он говорил о них каждый вечер. Представлял, как встретится с ними после войны.

Остановился над третьим.

— Пётр. Смоленский. Весёлый. Любил петь. Даже в атаку шёл с песней. Он говорил: «Пока я пою — пуля меня не берёт». Он пел и в воронке. Я слышал. Тихо. Потом — замолк.

Перешёл к четвёртому.

— Семён. Молчаливый. Почти не разговаривал. Однажды ночью сказал: «У меня мать одна. Отец в сорок первом погиб. Если я не вернусь, ей некому будет носить воду». Я не знаю, как звали его мать. Но я помню, как он это говорил. Как будто он уже был дома, рядом с ней.

Он смотрел на пятого.

— Григорий. Старый. Ему было за пятьдесят. Курил самокрутки и всегда делился— даже когда табака почти не оставалось. Говорил: «На всех хватит». Как будто он не про табак. Про жизнь. «Я своё прожил. Вы — живите». В прошлом бою закрыл собой двоих. Я видел, как он упал на них, накрыл собой. Они выжили. У него ни царапины. А потом эта бомба — и все, конец.

Василий перевёл взгляд на шестого.

— Филипп. Самый молодой. Лейтенант. Ему восемнадцать. Только что из училища. Два дня на передовой. Говорил: «Я никого не убил». Он и не убил. И домой не вернулся. Я помню его лицо— совсем мальчишкой.

Седьмой.

— Георгий. Грузин. Он говорил с акцентом, и мы смеялись над ним — по-дружески. Не обижался. Говорил: «Я не грузин, я советский. Мы все — советские». Любил свою жену Нино. И дочку — тоже Нино. Он носил их фотографию у сердца. Она истлела. Но я помню. Две Нино. Одна — маленькая, одна — большая.

Василий говорил. И говорил. И говорил.

Называл имена. Называл деревни. Называл жён, матерей, детей. Рассказывал, кто курил, кто смеялся, кто боялся, кто плакал по ночам. Помнил всё. Каждую мелочь. Потому что все время он только и делал, что слушал их рассказы.

4. Шёпот

Даша сидела на корточках у края воронки. Разбирала вещи. Пуговицы. Гильзы. Остатки сапог.

На дне контейнера лежала ложка. Простая, алюминиевая, с облупившейся ручкой. На черенке — едва заметные буквы: «А.К.».

Даша повертела её в пальцах.

— Чей-то обед, — тихо сказала она. — Кто-то ел из неё. Держал в руке. Может, думал о доме.

Рядом с ложкой — монета. Медная, тёмная, с двуглавым орлом. 1913 год. Царский рубль.

Она взяла её. Потёрла пальцем край. Монета пережила революцию, войну, землю. И теперь лежала у неё на ладони.

«Кто-то носил её как талисман? — подумала Даша. — Надеялся, что царский рубль спасёт от пули. Не спас. Но монета пережила его на сто лет».

Она положила ложку и монету обратно. Аккуратно. Будто они были живыми.

Работала молча, но вдруг подняла голову.

— Вы слышали? — спросила она.

— Что? — Серёжа не понял.

— Мне показалось... кто-то говорит.

— Дождь, — ответил Алексей. — Или ветер.

— Нет, — она покачала головой. — Не ветер. Голос.

Она замолчала. Прислушалась.

И в этот момент она услышала. Не ушами — сердцем. Как будто кто-то стоял рядом и шептал:

«Николай... девятнадцать... невеста Зина... Иван... четверо детей... Пётр... пел... Семён... мать одна... Григорий... закрыл собой...»

Даша замерла. Ей показалось…, что она сходит с ума. Но не могла остановить этот голос.

— Алексей, — сказала она. — Ты веришь в то, что мёртвые могут говорить?

— Нет, — ответил он. — Я верю в то, что мы их находим. И что после этого они перестают быть пропавшие без вести. Но кто-то все же остается неизвестным.

— А если они сами хотят, чтобы их нашли?

— Тогда мы их находим. Рано или поздно.

— Если ты здесь, если ты слышишь меня... мы не уйдём. Мы всех поднимем, и мы попробуем узнать, —прошептала Даша.

Он стоял рядом с ней. Смотрел, как она слушает. Ему казалось, что она слышит его. Не голос — но то, что он хочет сказать.

— Я буду говорить, пока вы не запомните. Пока, вы не расскажете другим, — сказал он ей.

Она не ответила. Но он знал — она чувствует.

Из дневника Даши.Ржевский район. 23 сентября 2022 года.

Не знаю, зачем я это пишу. Может, чтобы не забыть. Может, чтобы проверить — не схожу ли с ума.