Там, где горит свет 2

Артем Стрелец

Там, где горит свет 2

1

— Я бы начал с другого.

Андрей медленно повернул голову. Мужчина сидел через один стул от него, заметно пьяный, но ещё в той стадии, когда человек считает себя абсолютно трезвым. Рядом стоял второй. За спиной маячили ещё двое — видимо, компания.

— Я бы рот закрыл, — сказал Андрей.

Мужчина несколько секунд переваривал услышанное.

— Ты чего тут самый дерзкий?

— Э, не трогай его, — донеслось откуда-то сбоку. — Это наш местный.

Андрей мельком посмотрел в ту сторону.

— Да хоть двухместный, — бросил пьяный. — Слышь, ты чего такой борзый?

Он начал разворачиваться к Андрею. Правая рука пошла вверх. Ждать, чем закончится движение, Андрей не стал. Кулак коротко вошёл во что-то мягкое под рёбрами. Мужчина согнулся. Голова сразу оказалась удобно рядом. Второй удар пришёлся сверху. Без красоты. Просто чтобы закончилось.

— Твою мать, не в баре же! — заорал Серёга из-за стойки.

— Он первый начал.

— Я всё видел!

— Тогда зачем спрашиваешь?

Тот, что получил под рёбра, ещё пытался удержаться на высоком барном стуле. Андрей машинально придержал его за плечо. Секунду. Может, две. Потом отпустил.

Мужчина сполз со стула и с грацией мешка, набитого мокрым бельём, рухнул на не особенно чистый пол. Андрей посмотрел вниз.

— Я к себе, — сказал он Серёге.

Бармен уставился на лежащего.

— Отлично. А с этим что делать?

— Разберёшься. Не впервой.

— Сука.

Серёга буркнул последнее уже себе под нос.

Андрей взял со стойки стакан. Лёд тихо звякнул о стекло. Внутри плескалась прозрачная жидкость. Минералка. За последние два месяца это слово почему-то перестало звучать как издевательство.

Сзади уже задвигались стулья. Друзья лежащего наконец решили, что пришло время проявить солидарность. Один вскочил слишком резко, зацепил ногой второго и потерял равновесие. Тот дёрнулся следом, пытаясь удержаться, и оба рухнули на соседний стол. Посуда взлетела вверх. Тарелка ударилась об пол. Бокал опрокинулся, и что-то ярко-красное выплеснулось на женщину в светлом платье, которая до этой секунды вообще не имела отношения к происходящему.

Она вскочила.

— Вы совсем охренели?!

Мужчина рядом с ней тоже поднялся.

— Ты куда полез?!

Кто-то сзади толкнул его в плечо.

— Руки убрал!

— Сам не лезь!

Следом загремел ещё один стул. Андрей даже не обернулся. За спиной разрастались крики, ругань и мат. Кто-то пытался кого-то успокоить, делая это исключительно угрозами. Кто-то уже вспоминал чужих матерей. Стекло снова звякнуло о пол.

— Воронов! — рявкнул Серёга.

Андрей уже открывал служебную дверь.

— Что?

— Ты это начал!

— Я наверху.

Дверь закрылась. Крики стали глуше.

Андрей сделал глоток минералки и пошёл наверх. На втором пролёте отозвалось колено. Пришлось остановиться. Он постоял несколько секунд, держась за перила, потом продолжил подъём. Возраст вообще обладал отвратительной привычкой вмешиваться уже после того, как всё интересное закончилось.

Спустя два месяца после последнего дела, в котором он сначала искал профессора Гринберга, потом нашёл его, а в конце уже сам не мог толком объяснить, что именно нашёл, изменилось удивительно мало. И одновременно почти всё.

Андрей больше не курил. Не бросил. Именно не курил. Последнюю сигарету он тогда так и не зажёг. Потом не закурил утром. Потом вечером. Через несколько дней обнаружил, что пачка всё ещё лежит на столе, и выбросил её.

С алкоголем получилось почти так же. Первые недели Андрей даже ждал, когда организм потребует привычного. Не потребовал. Это раздражало сильнее, чем если бы потребовал.

Кабинет тоже стал другим. Не потому, что здесь начали убирать. И уж точно не потому, что кто-то открыл окно. Просто из него постепенно ушёл запах табака.

Алкоголь ещё держался. Вернее, одна конкретная его часть. Бутылка «Оранжевой дикости» по-прежнему стояла в шкафу. Початая. Андрей несколько раз собирался её выбросить, но каждый раз оставлял.

Памятник. Так он её и называл. Сам не очень понимал чему. Может, тому дню. Может, тому человеку, которым был до него. А может, просто жалко было выбрасывать почти полную бутылку. Последнее объяснение нравилось больше.

Андрей открыл кабинет и включил настольную лампу. Жёлтый круг лёг на стол. Снизу через перекрытия донёсся очередной удар. Следом — возмущённый голос Серёги.

Стакан Андрей поставил рядом с лампой. На столе лежала серая коробка с цифрами 0417, рядом — металлический коннектор и тяжёлый том в потёртой обложке:

«Уильям Шекспир. Трагедии. Комедии. Сонеты».

Та самая книга, которая когда-то свалилась со стеллажа, ударила Андрея по плечу и одним краем угодила прямо в лужу на полу. После просушки страницы немного повело. Читать это почти не мешало.

Книга вообще неожиданно прижилась. Сначала Андрей открыл её от нечего делать. Потом второй раз. Через пару недель чтение перед сном стало привычкой. Не самой худшей из тех, что у него когда-либо были.

Он опустился в кресло, вставил коннектор в 0417 и взял тяжёлый том. Раскрыл по закладке. Пятьдесят пятый сонет.

Последнее время он почему-то чаще читал вслух. Сначала сам не замечал, потом оставил как есть. В пустом кабинете голос хотя бы немного перебивал музыку и шум снизу.

Андрей провёл пальцем по строке и начал:

— Не мрамор, не позолоченные памятники царей переживут эти строки. В них ты останешься дольше, чем в камне, который время сотрёт и сравняет с землёй...

Он остановился на секунду, посмотрел на следующую строку и продолжил:

— И даже смерть не заставит тебя исчезнуть. Ты будешь жить в памяти тех, кто ещё придёт...

— У вас непременно талант, Андрей Викторович.

Андрей замолчал.

Палец остался на строке.

— Мы опять перешли на «вы»?

— Простите?

— Вчера было «ты».

Гринберг сидел на диване.

Андрей не смотрел в его сторону.

Перевернул страницу.

— Мне казалось, некоторое уважение к возрасту ещё никому не вредило.

— Вашему или моему?

— В нашем случае вопрос сложный.

Несколько секунд Гринберг молчал.

— Знаете, мне кажется, я начинаю терять то, чем когда-то был.

Андрей дочитал строку, потом следующую и только тогда поднял глаза. Профессор выглядел как обычно: седые волосы, очки в тонкой оправе, спокойное лицо. Та же одежда, в которой Андрей привык его видеть.

— Нет, нет. Не подумайте, Андрей Викторович. Не в том смысле.

Андрей вернулся к книге.

— Уже испугался.

Гринберг пропустил замечание.

— Я стал каким-то… проще.

Теперь Андрей всё-таки посмотрел на него внимательнее.

— Поздравляю.

— Вы опять не понимаете.

— Пока стараюсь.

Гринберг немного помолчал.

— Представьте тень человека.

— Зачем?

— Просто представьте.

— Представил.

— Она повторяет его форму. Движения. В каком-то смысле даже узнаваема. Но если источник исчезает…

— Тень тоже исчезает.

— Нет.

Гринберг покачал головой.

— В моём случае она остаётся.

Андрей закрыл книгу пальцем между страницами.

— И?

— И постепенно начинает забывать, чьей тенью была.

Снизу донёсся глухой удар, потом чей-то повышенный голос. Через перекрытия всё это уже сливалось в обычный барный шум, и Андрей почти не обратил внимания.

— Я говорю не о философии, — продолжил Гринберг. — Я замечаю изменения в речи, в реакциях, даже в том, как формулирую мысли. Какие-то привычные обороты исчезают. Манеры, которые были со мной десятилетиями, постепенно стираются.

— Может, потому что они больше не нужны.

— Возможно. Но я не знаю, где заканчиваются манеры и начинается то, что составляет меня самого.

Андрей посмотрел на него, потом опустил взгляд на закрытую книгу.

— И давно вы это заметили?

— Сначала не придавал значения. Отсутствие тела само по себе меняет многое. Нет усталости, голода, привычного распорядка. Нет большей части бытовых раздражителей. Я предполагал, что какие-то реакции исчезнут естественным образом. Но дело, похоже, не только в этом.

— А в чём?

Гринберг немного помолчал.

— Внешний мир для меня существует только тогда, когда я подключён к вам. И всё, что я получаю извне, приходит через вас. Один и тот же человек, одно и то же помещение, примерно один и тот же набор событий. Для сохранённой структуры этого может оказаться недостаточно.

— То есть вам не хватает нового опыта.

— Примерно так. Человек всю жизнь меняется через других людей. Даже совершенно незначительные встречи что-то добавляют. Разговор, спор, чужая реакция, необходимость самому выбирать, что сказать или сделать. У меня этого почти нет.

Андрей взял стакан, сделал глоток и поставил обратно.

— А если дать вам доступ к интернету?

— Коннектор для этого не предназначен.

— Я не про этот конкретный разъём. В принципе.

— Теоретически можно попытаться создать другой интерфейс. Практически я бы не стал.

— Почему?

Гринберг посмотрел на 0417.

— Потому что я до сих пор не знаю, насколько устойчиво то, что находится внутри. Носитель сохраняет структуру, а коннектор позволяет ей взаимодействовать с вашим восприятием. Для другого способа связи пришлось бы вмешиваться глубже. Я не могу предсказать, что при этом изменится и останусь ли после этого собой.

Взгляд снова остановился на серой коробке.

— Тогда интернет пока отложим.

— Я был бы признателен.

Снизу снова донёсся шум, но уже значительно тише прежнего. Андрей машинально прислушался и почти сразу перестал.

Гринберг перевёл взгляд на металлический модуль.

— Крылов так и не забрал коннектор?

— Нет. Дважды предлагал.

Гринберг задумался.

После окончания дела Андрей действительно сам позвонил Крылову и спросил, куда привезти модуль. На другом конце несколько секунд молчали.

— Оставьте пока у себя.

Андрею ответ не понравился.

— Надолго?

— Пока не понадобится.

Через неделю Андрей вернулся к разговору.

— Коннектор вам мешает? — спросил Крылов.

— Не особенно.

— Тогда пусть остаётся у вас.

Больше Андрей не спрашивал.

Он слишком долго проработал в полиции, чтобы принять подобное за забывчивость. Крылов прекрасно знал, что лежит у него на столе и сколько людей совсем недавно пытались заполучить эту вещь. Если модуль оставили здесь, значит, на то была причина.

Какая именно, Крылов сообщать явно не собирался.

— Вас это беспокоит? — спросил Гринберг.

— То, что сотрудник спецслужбы добровольно оставил у меня вещь, из-за которой меня едва не убили? Немного.

— Возможно, он рассчитывает, что она снова кого-нибудь заинтересует.

— Я тоже об этом думал.

— Тогда получается, интересуются не модулем. Интересуются вами.

Андрей поднял глаза.

— Спасибо, профессор. С этой мыслью я сегодня и усну.

Гринберг едва заметно улыбнулся, но продолжать не стал. Некоторое время оба молчали.

Потом профессор сказал:

— Возьмите меня с собой.

Андрей не сразу понял, к чему тот ведёт.

— Куда?

— Когда появится следующее дело.

— Зачем?

— По той самой причине, о которой мы сейчас говорили. Мне нужна среда, которая не ограничивается этим кабинетом.

Андрей отложил книгу.

— Вы предлагаете мне таскать 0417 с собой?

— Иногда. Мне нужно видеть что-то новое. Других людей, другие места, другие ситуации. Пусть через вас, но это всё равно будет новый опыт.

— И просто наблюдать?

— В основном. Если замечу что-то важное для вас — скажу. Но мне нужно не расследование. Мне нужно снова хоть как-то участвовать в жизни.

— А если просто захочется прокомментировать?

— Постараюсь не мешать.

Гринберг поднялся с дивана и подошёл к внутреннему окну. За жалюзи двигался приглушённый свет бара.

— Есть ещё одна вещь. Я не вижу мир отдельно от вас.

Андрей посмотрел на него.

— В каком смысле?

— Вам кажется, что я могу двигаться по комнате и смотреть независимо от вас. Но это только способ, которым ваше восприятие размещает меня в окружающем пространстве. Собственного зрения у меня нет. Всё, что я получаю, уже прошло через ваши органы чувств и ваш мозг. Я только собираю из этого свою картину.

Андрей нахмурился.

— То есть всё, что видите вы, сначала проходит через меня?

— В той или иной форме — да. Вы воспринимаете значительно больше, чем осознаёте. Я могу пользоваться частью этого потока, но собственного канала у меня нет.

Гринберг оглядел кабинет.

— Поэтому здесь я уже почти ничего нового не получаю. Всё знакомо до мелочей.

Андрей перевёл взгляд на 0417.

— Хорошо. Один раз.

Гринберг повернулся от окна.

— Этого достаточно.

— Только люди, с которыми я разговариваю, о вас не знают. Без необходимости не вмешиваетесь.

— Договорились.

— И если я решу отключить коннектор — значит, отключу.

Гринберг кивнул.

Андрей снова открыл книгу и нашёл место, на котором остановился. Мысль о том, что на следующее дело придётся взять с собой ещё и серую коробку, особого восторга не вызывала, но спорить дальше уже не хотелось.

Он продолжил читать вслух.

На этот раз Гринберг молчал.

Ночь он провёл в кабинете. Внизу ещё долго продолжалось веселье. Драка, как это обычно бывало, постепенно потеряла смысл, перемешалась с выпивкой и к полуночи окончательно превратилась в часть общего шума. Полицию, похоже, никто так и не вызвал, иначе Серёга уже поднялся бы наверх выяснять, сколько теперь стоит дружба с бывшим сотрудником органов.

В квартиру Андрей ехать не хотел. Последние два месяца она почему-то стала казаться чужой. Вроде ничего не изменилось: те же вещи, мебель, чашки на кухне. Но кабинет, бар внизу и даже старый продавленный диван теперь казались ближе, чем собственный дом.

Шекспира Андрей закрыл далеко за полночь. Коннектор вынул из 0417 и положил рядом. Гринберг исчез сразу, без прощаний и прочих условностей, которые за последние два месяца постепенно перестали казаться странными.

На диване нашёлся сложенный плед. Когда именно он здесь появился, Андрей не помнил. Возможно, Серёга притащил после одной из прошлых ночёвок. Возможно, сам Андрей когда-то купил и забыл. Разбираться не хотелось.

Последний месяц он снова начал брать работу, от которой когда-то решил отказаться. Не расследования — с ними как раз было туго.

После дела Гринберга люди Крылова ещё месяц платили Андрею по обычному тарифу — так они договорились.

Работа фактически закончилась, но соглашение оставалось в силе до конца оплаченного срока.

Потом переводы прекратились. Без звонков, объяснений и лишних формальностей.

Вполне в их стиле.

Пришлось вспомнить, чем он занимался в первые месяцы частной практики, когда клиентов было ещё меньше, чем сейчас.

Курьером.

Только не тем, который развозит еду и коробки из магазинов. Через старые знакомства периодически находились люди, которым требовалось доставить документы, наличные, флешку или небольшой пакет так, чтобы он дошёл из одной руки в другую без промежуточных остановок. Ничего незаконного Андрей не возил. По крайней мере, официально. Содержимое ему обычно не показывали, а он старался не спрашивать.

Работа попадалась редко, зато платили прилично.

На выходные как раз подвернулись два таких заказа. Один пакет нужно было отвезти в другой конец города и передать человеку лично в руки, второй — забрать утром в офисе и к вечеру доставить адвокату. Денег хватало, чтобы ещё некоторое время не задумываться о том, что профессия частного детектива становилась всё менее частной и всё менее детективной.

Андрей лёг на диван, подложил под голову свёрнутое пальто и выключил лампу.

Последним, что он увидел перед темнотой, была серая коробка на столе. Рядом лежал коннектор.

Андрей закрыл глаза. Возвращаться к вопросу, зачем Крылов оставил его здесь, сейчас не хотелось.

До поры этого было достаточно.

Проснулся Андрей от стука.

Сначала звук остался частью сна.

Ему снилась квартира. Не нынешняя и не та, в которой он жил с женой. Какая-то неправильная смесь сразу нескольких мест. Он стоял в тёмном коридоре и никак не мог найти дверную ручку. Ладонь скользила по стене, дверь почему-то становилась всё дальше, а с другой стороны кто-то методично стучал.

Тук.

Тук.

Андрей открыл глаза.

Несколько секунд смотрел в темноту, не понимая, где находится.

Потом дверь дрогнула от нового удара.

Тук-тук.

Он приподнялся на локте.

На столе в сером утреннем свете лежали 0417, отсоединённый коннектор и закрытый том Шекспира. За внутренним окном бар был тёмным. Даже Серёги ещё не было.

Андрей провёл ладонью по лицу.

— Кто там?

За дверью ответили не сразу.

— Мне нужен Андрей Воронов. Частный детектив. Это вы?

Андрей посмотрел на телефон.

Шесть ноль семь.

Таких клиентов у него ещё не было.

Что это именно клиент, сомнений почти не возникло. Все остальные в такую рань либо ломились без стука, либо каким-то образом уже находились внутри и только потом объясняли, зачем пришли. Этот сначала постучал, потом уточнил фамилию и профессию.

Клиент.

— Секунду.

Андрей сел.

Спина немедленно отозвалась на ночь на диване. Рубашка выглядела так, словно в ней действительно спали на старом диване, что полностью соответствовало действительности. Пиджак нашёлся на спинке кресла.

Он быстро застегнул пару верхних пуговиц, провёл ладонью по волосам и посмотрел на себя в тёмное стекло внутреннего окна.

Лучше не стало.

Галстук лежал на подоконнике. Андрей посмотрел на него, потом на своё отражение в тёмном стекле. В шесть утра особого смысла изображать безупречного частного детектива уже не было.

— Входите.

Ручка опустилась.

Почти одновременно Андрей потянулся к 0417.

Сам не понял зачем.

Возможно, потому что ещё вечером согласился взять профессора на следующее дело. Возможно, просто хотел проверить, что произойдёт, когда рядом появится незнакомый человек.

Коннектор вошёл в разъём.

Гринберг появился возле книжного шкафа.

Не постепенно. Андрей просто моргнул, и профессор уже стоял там, поправляя манжет рубашки, хотя поправлять в его случае было решительно нечего.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но дверь кабинета уже начала открываться.

Гринберг посмотрел туда и замолчал.

Потом сделал шаг в сторону, ближе к шкафу.

Странная осторожность для человека, которого посетитель всё равно не мог увидеть.

Андрей отметил это, но спрашивать сейчас было не время.

На пороге стоял мужчина лет сорока.

Ни высокий, ни низкий. Тёмное пальто, светлая рубашка, обычные брюки. Одежда недешёвая, но и человеком, который специально демонстрирует достаток, посетитель не выглядел.

Лицо уставшее. Не после бессонной ночи — скорее после нескольких таких ночей подряд.

В руке он держал небольшой кожаный портфель.

Мужчина сначала посмотрел на Андрея, потом быстро оглядел кабинет. Взгляд прошёл по дивану, столу, стеллажу, окну в бар и на секунду задержался именно там, где стоял Гринберг.

Профессор едва заметно приподнял бровь.

— Андрей Воронов?

— Он самый.

Мужчина вошёл и закрыл за собой дверь.

— Здравствуйте. Меня зовут Роман. Роман Штейн.

Он протянул руку.

Андрей шагнул навстречу и пожал её.

Ладонь была холодной.

— Садитесь.

— Спасибо.

Штейн взял один из двух стульев, стоявших у стены возле двери, и поставил напротив стола. На диван даже не посмотрел.

Андрей это отметил. Те, кто приходил заранее торговаться или долго объяснять, почему их случай особенный, обычно сначала устраивались поудобнее. Этот сразу сел напротив, будто всё уже решил.

Андрей опустился в кресло.

— Вы, конечно, рано.

— Понимаю.

Роман положил портфель на колени, но открывать не стал.

— Обстоятельства не позволяют мне ждать.

Андрей ещё раз скользнул взглядом по портфелю. Деньги у этого человека, похоже, были, и это уже выгодно отличало его от большинства ранних посетителей.

Голос у Штейна при этом оставался слишком спокойным. Без суеты, без попытки поскорее выговориться, без той нервной торопливости, с которой обычно приходили люди, когда дело действительно горело.

Вот это Андрею нравилось уже меньше.

— Что случилось?

Гринберг, до этого стоявший у шкафа за спиной Андрея, отошёл к внутреннему окну и остановился там. На Романа смотрел молча. Как и обещал.

Роман не ответил сразу.

— Сколько стоит ваша работа?

— Зависит от работы.

— Мне сказали, у вас есть дневная ставка.

— Есть.

Андрей назвал сумму.

Штейн даже не изменился в лице.

— Хорошо.

— Обычно в этом месте люди хотя бы спрашивают, почему столько.

— Меня устраивает.

Он открыл портфель.

Внутри лежали бумаги, небольшая записная книжка и плотный конверт.

Конверт Роман положил на стол.

Андрей не тронул.

— Что там?

— Аванс.

— Я ещё не сказал, что возьмусь.

— Посчитайте.

— Зачем?

— Чтобы вы понимали, что я могу заплатить.

Андрей помедлил, потом всё-таки взял конверт. Внутри лежали аккуратно сложенные купюры. Сумма была значительно больше его обычного трёхдневного аванса.

Он пересчитал деньги один раз, потом второй. Ошибки не было.

Конверт вернулся на стол.

— Вы пришли ко мне в шесть утра с деньгами на пару недель работы и до сих пор не сказали, что произошло.

— Я не был уверен, что смогу прийти позже.

Формулировка была странной. Андрей задержал на нём взгляд.

— Почему? Вам угрожают?

— Нет.

— За вами следят?

— Возможно. Но дело не в этом.

— Полиция?

— Я к ним обращался.

— И?

Роман посмотрел на свои руки.

— Они посоветовали мне обратиться к врачу.

— Обращались?

— Да.

— И что врач?

— Сказал, что со мной всё в порядке.

— Какой врач?

— Психиатр.

Андрей несколько секунд молчал.

— Хорошо. Рассказывайте с самого начала.

У внутреннего окна Гринберг уже не казался расслабленным. Он смотрел на посетителя значительно внимательнее, чем минуту назад.

Андрей ждал. Иногда человеку требовалось несколько секунд, чтобы произнести вслух то, с чем он уже давно жил один.

Штейн наконец поднял глаза.

— Вы мне не поверите.

Андрей молчал, глядя ему прямо в глаза.

Роман вдохнул.

— Я исчез.

2

Рассказ Штейна повторялся уже, наверное, в десятый раз. Короткий, ёмкий, выстроенный почти по пунктам — и от этого не становившийся ни понятнее, ни логичнее. Андрей вертел в руках пустой стакан, в котором ещё вчера была минералка, и смотрел на нового клиента сквозь толстое стекло, пытаясь понять, что же всё-таки с ним произошло.

— Стойте, — наконец перебил Андрей. — Я всё понял. Вернее, не понял ничего, но запомнил.

— Понимаете…

Андрей остановил его лёгким движением руки.

— Подождите.

Он придвинул блокнот, перевернул исписанную страницу и быстро набросал несколько строк.

— Работа на месте. Деньги тоже. Всего остального нет. Правильно? Вернее, есть, но…

Андрей замялся, подбирая определение.

— Да, — помог Штейн. — Они просто делают вид, что меня не было.

— Хорошо. Пока так и запишем.

На странице появилось: «Общая амнезия?» Андрей обвёл слова и поставил рядом три вопросительных знака.

— Друзья?

— Тоже.

— Родственники?

— Все.

— Жена, дети — вы уже говорили.

— Да.

Андрей положил ручку и посмотрел на него, немного сузив глаза. Сумма в конверте была приличная, а деньги сейчас были нужны. Если Штейн действительно оказался просто человеком с очень убедительным расстройством, проверить его историю можно было за день-два. Работа выглядела простой, но почему-то таковой не ощущалась.

— Скажите, вас вообще кто-нибудь помнит?

— Никто.

Ответ прозвучал сразу и совершенно спокойно. Так отвечают на вопрос, пил ли человек сегодня кофе. Ни злости, ни растерянности, ни попытки убедить.

Андрей отметил и это.

— Вообще никто — это сильное утверждение.

— Я проверял.

— Сколько человек?

Штейн задумался.

— Точно не считал. Двадцать, может, больше.

— И все двадцать посмотрели на вас и сказали: «Роман, мы понятия не имеем, кто вы такой»?

— Не такими словами.

— Тогда какими?

Штейн впервые за всё время заметно напрягся. Не разозлился — скорее устал от необходимости снова объяснять то, что самому казалось очевидным.