Тени Фустата

– Капитан! Месье Гарде! – Запыхавшийся молодой полицейский (тот самый Шакир) буквально врезался в них на углу. Его лицо было искажено ужасом. – Срочно! Гелиополис! Финиковая роща за виллой Бельмондо… ещё одна!

Ледяной ком встал в груди у Гарде. «Ещё одна?! Не прошло и трёх дней».

Гелиополис, Город Солнца, древний культовый центр Ра, ныне – фешенебельный пригород Каира, где богатые европейцы и местная элита строили свои белоснежные виллы в стиле ар-деко, окружённые садами. Финиковая роща за виллой отставного французского дипломата Бельмондо была оазисом тишины и тени. Высокие, стройные пальмы с пышными кронами создавали плотный зелёный шатёр, сквозь который пробивались лишь редкие золотые лучи. Воздух здесь был прохладнее, напоён сладковатым ароматом фиников и влажной земли. Тишина стояла звенящая, неестественная – ни пения птиц, ни стрекота цикад. Как будто сама природа затаила дыхание перед увиденным.

Тело лежало у подножия самой старой, могучей пальмы, чей ствол был испещрён глубокими морщинами времени. Захра эль-Масих, Альмея – не просто танцовщица, а наследница древней традиции музыкантш, поэтесс и хранительниц тайных знаний. Её знали в салонах Каира, её голос сравнивали с журчанием Нила, а танец – с колыханием папируса на ветру. Ей было около тридцати, и сейчас она казалась хрупкой куклой, брошенной среди корней великана. Но куклой в страшном наряде.

Она была одета в роскошное платье из бледно-зелёного шёлка, расшитое серебряными нитями – наряд для выступления. На плечи был накинут тонкий шёлковый шарф. Шею девушки туго обвивал изящный золочёный шнур от карманных часов. Он был надет как ожерелье. Тяжёлый, витиеватый, из жёлтого металла, похожего на золото. Лицо Захры было обращено вверх, к просветам в кронах пальм. Глаза закрыты, выражение странно спокойное, почти умиротворённое, как у Маргариты. На лбу, чуть выше переносицы, красовалось клеймо – аккуратная, почти идеально круглая клякса густой чёрной туши. Она не была случайной. Это был Глаз Гора – Уаджет, символ исцеления, защиты и царской власти. Но здесь, на лбу убитой женщины, он выглядел зловещей пародией, печатью осуждения.

Рашид стоял рядом, сжимая кулаки, его лицо было каменным. Рядом – перепуганный садовник виллы Бельмондо, нашедший тело. Гарде подошёл медленно, его шаги глухо отдавались в гулкой тишине рощи. Он ощущал ту же холодную волну отчуждённости, что и в Фустате. Тот же театр. Та же бессмысленная жестокость, прикрытая древними символами. При осмотре Гарде вновь обнаружил лёгкий след от шнурка на шее жертвы.

– Когда? – тихо спросил Гарде, опускаясь на одно колено рядом с телом, но не касаясь его. Его взгляд сканировал детали: дорогой шёлк без разрывов, аккуратная причёска, не сбитая в борьбе, чистые руки с ухоженными ногтями. Никаких следов сопротивления. Но выражение лица… неестественное спокойствие, как у Маргариты. «Значит, и здесь не сопротивлялась. Почему? Снова доверие? Он подошёл так близко, что она не успела среагировать? Или… он дал ей что-то? Что-то смертельное?»

– Садовник нашёл час назад, – ответил Рашид хрипло. – Врач констатировал смерть. Причина пока неясна. Нет явных ран, кроме следа от шнурка на шее, но врач сомневается, что удушение было причиной – след неглубокий для смертельного исхода, нет признаков асфиксии в глазах. Странная слабость мышц, возможно… но это лишь догадка. А потом уже… это.

Он кивнул на шнурок и Глаз Гора.

– Странно. Очень странно, убита как Маргарита.

Гарде почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его взгляд упал на правую руку Захры, сжатую в кулак. Между пальцами, словно в последнем усилии, торчал уголок плотной, уже знакомой бумаги.

– Письмо, – прошептал Гарде. – Осторожно.

Рашид жестом подозвал сержанта с пинцетом и конвертом. Осторожно, не прикасаясь к телу, извлекли бумагу. Гарде узнал её сразу – тот же плотный лист ручной работы, тот же водяной знак: лотос и анкх. Письмо было написано теми же сине-фиолетовыми чернилами из лазурита.

Рашид развернул его и прочитал вслух, его голос звучал чужим эхом в тишине:

Захра, Голос Тростника.

Сердце твоё на Весах Маат.

Оно тяжело от лжи, что ты носишь как ожерелье.

Тень Истины падёт на тебя,

Когда тень Древа Жизни коснётся восточного камня в Роще Солнца Гелиополиса.

Молчание твоё теперь – песня для Шакалов.

Похоже на отрывок из «Книги мёртвых». Осуждение. Приговор. Гарде почувствовал знакомую волну гнева, смешанного с леденящим интересом. Убийца не просто убивал. Он судил по своему извращённому кодексу. «Ложь, что ты носишь как ожерелье»… Шнурок на шее. Он преподнёс ей его как «ожерелье»! Часть ритуала. Часть приговора.

– «Ложь, что ты носишь как ожерелье», – повторил Гарде, его взгляд скользнул к золочёному шнурку на шее Захры. – Что она могла знать? Или скрывать?

Он встал, оглядывая место. Идиллия рощи теперь казалась ложной сценой. Его взгляд остановился на стволе пальмы, у которой лежала Захра. На коре, на уровне груди, была небольшая, едва заметная царапина. Свежая. И рядом – крошечный смятый листок тёмно-зелёного растения с причудливо изрезанными, почти когтеобразными долями. Растение, которого Гарде не видел ни в этой роще, ни в окрестных садах Гелиополиса.

– Капитан, посмотрите сюда. – Он указал тростью на царапину и листок. – Свежая царапина. И это растение… не отсюда, оно совсем не характерно для этих мест.

Рашид наклонился.

– Царапина… может, веткой? Или убийца задел ствол? А листок… да, странный. Но что он значит? Мусор, занесённый ветром? – Он осторожно пинцетом поднял смятый листок. – Выглядит свежим.

Гарде взял из его рук пинцет с листком. Он внимательно разглядывал его форму – глубокие рассечения, острые кончики. Что-то знакомое… но не из Каира. Из книг? Из далёких горных экспедиций? Запах был слабым, горьковато-травянистым, неуловимо знакомым, но название его не приходило. Связь с телом? С убийцей? Или случайность? Его пальцы невольно сжали набалдашник трости-скарабея. Внезапно, почти против воли, его взгляд скользнул с листка на золочёный шнурок на шее Захры. Два предмета. Разные. Но между ними возникла невидимая нить напряжения, словно магнитное поле.

– И шнурок… – Гарде резко обернулся к Рашиду и сержанту, его голос стал жёстким, предостерегающим. – Никто к нему не прикасался? Руками?

– Нет, месье, – сержант покачал головой. – Только врач осматривал, но в перчатках.

– Хорошо. Пусть так и остаётся, – Гарде кивнул, но его взгляд уже не отрывался от шнурка.

Сомнения насчёт листка сменились интуитивной уверенностью: он и эта цепочка от часов – части одной страшной мозаики. Знакомое напряжение, ледяное и неумолимое, сжало затылок. Призрачная рябь заколебалась на краю зрения, маня к шнурку. Он знал цену такого «вглядывания». Риск был огромен. Но игнорировать зов улик, связанных в его восприятии, он не мог. Золочёный шнурок был ключом. Он чувствовал это кожей. «Нужно сконцентрироваться».

Гарде закрыл глаза на мгновение, мысленно отсекая хаотичный поток ощущений – шелест листьев, запах влажной земли и тлена, нервный шёпот полицейских. Он сосредоточился на холодном блеске шнурка, на текстуре металла под невидимым микроскопом его сознания. Он сузил фокус, отсекая все посторонние шумы. Его дар не был ни ясновидением, ни магией. Это было обострённое, почти болезненное восприятие следов – энергетических отпечатков, оставленных сильными эмоциями и событиями на предметах. Чем свежее и интенсивнее след, тем ярче он «видел» его и тем болезненнее была расплата. Это было похоже на настройку сложнейшего объектива в кромешной темноте, где вместо света были вибрации времени.

Сначала – ничего, кроме пульсирующей темноты и нарастающей боли в висках. Затем – слабая рябь, как маслянистая плёнка на воде. Она концентрировалась вокруг звеньев шнурка, особенно там, где металл плотнее всего прилегал к коже Захры. Рябь сгущалась, приобретая ядовито-жёлтый оттенок с мерзкими зеленоватыми прожилками. И запах! Тот же горьковато-травянистый, что и от листка, но теперь он обжигал ноздри не физически, а в самом центре его сознания, как едкий дым от сгоревшей древней рукописи. Он видел не вещество, а его фантомный, смертоносный отпечаток, висящий на металле. И этот отпечаток… он вибрировал в унисон с энергетическим следом того самого листка в пинцете!

Картина сложилась с пугающей ясностью: «Яд. Сильный. Быстродействующий. Нанесён на шнурок. Контактный паралитик. Источник – растение. Аконит. Волчий корень. "Капюшон монаха". Убийца не стал бороться. Он преподнёс ей этот шнурок как «ожерелье». Она сама надела его на шею, доверяя ему… И яд сработал мгновенно. Паралич… быстрая, тихая смерть. А потом – лишь оформление «сцены»: Глаз Гора на лбу, шнурок затянут для видимости удушения. Театр. И снова… доверие как оружие».

Гарде резко открыл глаза и отшатнулся, как от удара. Волна тошноты захлестнула горло, а острая сверлящая боль, подобная раскалённой игле, пронзила правый висок насквозь. Он схватился за голову, мир запрыгал перед глазами в кроваво-чёрных вспышках. Анри едва не уронил трость. Звон в ушах заглушил все остальные звуки.

– Гарде! – Рашид схватил его за локоть. – Что с вами? Что вы увидели?

– Яд… – прошипел Анри, с трудом вылавливая слова из тумана боли, с трудом фокусируя взгляд на лице капитана. Его голос звучал чужим, надтреснутым. – На шнурке… Сильнейший яд. Контактный. Парализует мгновенно. Аконит. Волчий корень. Источник…

Он судорожно сглотнул, указав дрожащей рукой на листок в пинцете:

– Этот листок… он оттуда… от растения. Убийца принёс его… обронил. Отравил шнурок… прикосновение… смерть.

И подумал: «Она сама надела его! Доверилась! Он дал ей смерть под видом подарка!»

Рашид побледнел, его взгляд метнулся от бледного, измученного Гарде к листку, а затем к зловещему шнурку на шее Захры.

– Аконит? – переспросил он, потрясённый. – Это же смертельный яд! Но как? Откуда вы знаете? Это растение… я не… И врач ничего не сказал про яд! Только про странную слабость!

– Знаю… – простонал Гарде, опираясь на трость, всё ещё борясь с тошнотой и болью. – Доверьтесь. Сержант!

Его голос окреп, приобретя металлические нотки, несмотря на слабость. – Шнурок – только пинцетом! В герметичный контейнер! Яд! Контактный! Смертельный! И этот листок – тоже. Аккуратно!

Рашид, всё ещё под впечатлением от мучительного приступа Гарде и его абсолютной уверенности, кивнул сержанту, подтверждая приказ. Его собственное лицо отражало смесь шока, доверия к партнёру и осознания чудовищности находки. Рашид был поражён: «Как Гарде мог это знать? Как он опознал яд и растение, которое он сам не мог назвать с ходу?» Загадка способностей Гарде стала ещё глубже, но его выводы теперь были единственной путеводной нитью в кромешной тьме.

– Аконит… – повторил Рашид уже тише, глядя на листок, который сержант осторожно упаковывал. – Используют врачи… в крошечных дозах. Травники. Аптекари. Кто же стоит за этим?..

Он стал размышлять: «И она знала его… Должна была знать! Кто ещё мог подойти так близко, сунуть ей в руки какую-то цепь и убедить надеть? Или… он действовал под видом поклонника, мецената? "Вот подарок для твоего нового образа, Захра, символ освобождения от прошлого…" А это оказался символ смерти».

Пока полицейские начали исполнять свои служебные обязанности, Гарде, превозмогая слабость, снова подошёл к телу Захры. Его внимание привлекло что-то в складках её роскошного зелёного шёлкового платья, у пояса. Небольшое прямоугольное пятнышко, чуть более светлое. Карман? Он осторожно концом трости отодвинул ткань. Да, там был внутренний кармашек. И в нём…

Гарде осторожно пинцетом извлёк билет: не театральный и не на поезд – это был входной билет. На нём чётко было напечатано: «Египетский музей античности. Гиза. Действителен: 7 мая 1922. Для: Ф. Хассан».

– Капитан, – голос Гарде был хриплым от недавней боли, но твёрдым. – Посмотрите.

Рашид взял билет. Его глаза расширились.

– Ф. Хассан? Доктор Фарид Хассан? Известный филантроп? Попечитель музея? Его фонд носит название «Лотос»… – он замолчал, посмотрев на шнурок на шее Захры, затем на билет из кармана убитой женщины, потом на Гарде, – помогает женщинам, попавшим в трудные обстоятельства. Танцовщицам, проституткам… тем, кто хочет начать новую жизнь. Предоставляет кров, помощь… Захра могла быть связана с фондом. Или просто знать доктора. Билет выписан на его имя… значит, он имеет особый доступ, возможно, как консультант или хранитель коллекции.

Лейла Шадид подошла к ним как раз в этот момент, её вызвал кто-то из полиции. Она была бледна, её тёмные глаза были огромными, полными ужаса и… понимания? Она посмотрела на тело Захры, на Глаз Гора, потом на Гарде.

Рашид сунул билет в прозрачный конверт, его лицо было мрачно решительным.

Гарде размышлял: «Музей… и доктор. Бумага письма – музейного уровня? Чернила – лазурит, которым он мог располагать? Яд – врач? Связь с жертвой через фонд? Всё слишком сходится… Но почему он? Благотворитель, интеллигент. Что движет человеком, который спасает одних и убивает других?»

Всё ещё бледный, но уже владевший собой, Гарде медленно покачал головой, опираясь на трость чуть сильнее обычного, он сказал:

– Слишком… гладко, Мухаммед. Слишком явно. Билет в кармане? Как будто оставлен для нас специально. Свежий лист аконита, брошенный у пальмы – слишком небрежно для такого расчётливого убийцы. Настоящий убийца, способный на такой… театр, – он кивнул в сторону тела Захры, – вряд ли будет столь небрежен. Если это Хассан… то либо он сошёл с ума, либо это ловушка для нас. А если не он…

Гарде посмотрел на стоящую рядом Лейлу.

– Мадемуазель Шадид, кто ещё, кроме доктора Хассана и реставраторов, мог иметь доступ к лазуриту незаметно? Или… знать рецепт сини? Возможно, кто-то, кому доктор… доверял? Или кто мог достать аконит?

– Именно! – добавил Рашид, неохотно признавая логику Гарде, но не выпуская билет из рук. – «Лотос»… фонд… возможность пообщаться с женщинами полусвета. Удобное прикрытие? Или просто совпадение?

Лейла замерла, её взгляд скользнул по ещё влажным от дождя плитам рощи.

– Доступ к пигментам… строго учётный. Но… знания… Они могут передаваться тайно. Старые мастера в Фивах… их ученики. Или… – она запнулась, – или тот, кто умеет подделывать не только краски, но и доверие. Что касается аконита… это редкий яд, но его могут выращивать или хранить знающие травники, аптекари… или врачи с доступом к лабораториям. Клиника Доктора Хассана хорошо оснащена.

Она посмотрела на билет.

– Но билет подлинный. Серия для почётных гостей. Доктор Хассан… он действительно частый посетитель музея. Имеет права хранителя.

– Значит, нам всё равно нужна встреча с доктором, – твёрдо сказал Рашид, пытаясь подавить первую волну подозрения. – Вежливо. Очень вежливо. И посмотреть его перчатки, его лабораторию, его связи… и фонд «Лотос». Может, найдём зацепку…

Первые тяжёлые капли дождя, редкие и крупные, как слёзы, упали на пыльные листья финиковых пальм, застучали по шёлковому платью Захры эль-Масих. Глаз Гора на её лбу начал расплываться, чёрная тушь смешивалась с дождевой водой, стекая по бледной коже, как слеза самой богини Маат, увидевшей, как безнадёжно перевесила чаша Весов. Охота на шакала, принявшего лик благодетеля, только что получила имя. И это имя звучало как гром среди ясного неба Гелиополиса: Фарид Хассан.

Но вопрос «Кто?» теперь звучал громче, чем когда-либо: сам доктор, его ученик, подельщик, кто-то из его фонда «Лотос»… или мастер лжи, искусно направивший подозрения на уважаемого человека? Билет, листок аконита, шнурок с ядом – улики или ложный след? Гарде и Рашид обменялись долгими взглядами. Сомнения были сильнее уверенности.

Глава 4. Каменные стражи

Египетский музей античности в Гизе был городом мёртвых под каменными сводами. Гигантские статуи богов, фараонов из песчаника и гранита взирали на посетителей пустыми глазами; их безмолвие нарушалось лишь шарканьем подошв, сдержанными возгласами туристов и эхом шагов по мраморным плитам. Воздух был прохладен и пропитан запахом старой пыли, камня и консервантов – острый контраст с удушливым зноем и пылью улиц. Казалось, само время замедлило здесь ход, застыв в бесчисленных витринах с амулетами, папирусами и саркофагами. Анри Гарде чувствовал себя здесь одновременно дома и чужим. Эти камни, эти символы были языком, который он годами пытался расшифровать. Но сегодня музей был не храмом знания, а гигантской шахматной доской, где каждая фигура – статуя, витрина, сотрудник – могла скрывать угрозу. Он шёл рядом с Лейлой Шадид по залу Позднего Царства. Её шаги были бесшумны, поза – собранная, по-профессиональному сдержанная, но Гарде уловил лёгкое напряжение в линии её плеч. Капитан Рашид шёл чуть позади; его взгляд методично сканировал залы, сотрудников, посетителей – ища несоответствие, тень лжи.

– Мадемуазель Шадид, – Гарде прервал тишину, его голос, приглушённый музейной акустикой, звучал особенно отчётливо. – Ваш вывод был категоричен: рецепт «истинной египетской сини» – утраченное знание, доступное лишь избранным. Кто, помимо реставраторов высочайшего уровня или поддельщиков антиквариата, мог обладать им? И, конкретнее, кто в этом музее мог получить крошечную порцию лазурита высшего качества, не вызвав подозрений? Учитывая статус доктора Хассана как попечителя и хранителя, его доступ к закрытым коллекциям?

Лейла не замедлила шаг, её взгляд скользнул по витрине с амулетами в форме скарабеев.

– Моё мнение неизменно, месье Гарде, – ответила она уверенно, но в её голосе прозвучала тень напряжения. – Тот конкретный оттенок и текстура лазурита в чернилах писем требуют точного знания рецепта времён Нового Царства. Совершенство исполнения исключает случайность или грубую подделку. Что касается доступа здесь… – Она слегка покачала головой. – Теоретически… хранитель пигментов, Абдельрахман. Но он пока вне подозрений. Его помощник, Махмуд, слишком неопытен. Или… – Она чуть помедлила, бросив быстрый взгляд на Рашида. – Или кто-то с высоким статусом и неограниченным доступом, вроде доктора Хассана. Кто знает расписание Абдельрахмана, места хранения ключей. Музей ночью… не так пуст, как кажется. Смотрители, уборщики. И не все двери закрываются насовсем. Незаметно изъять граммы пигмента сложно, но для знающего человека возможно.

Их разговор прервал спокойный бархатистый голос:

– Мадемуазель Шадид? Капитан Рашид? Какая неожиданная честь встретить вас среди свидетелей тысячелетий.

Доктор Фарид Хассан стоял у соседней витрины с погребальными амулетами. Он был одет по последней моде: кремовый твидовый костюм, галстук-бабочка, трость с серебряным набалдашником в виде змеи Уаджит. Его лицо с благородными чертами и аккуратной седой бородкой дышало интеллигентностью и спокойной силой. Ни тени волнения. Гарде отметил его руки – ухоженные, сильные руки хирурга.

Фарид протянул руку для пожатия, и Гарде увидел на правой руке тонкий шрам поперёк тыльной стороны ладони. Старый.

– Доктор Хассан, – Рашид сделал шаг вперёд, его лицо было вежливой маской. – Мы как раз хотели с вами поговорить. По печальному поводу. О Захре эль-Масих.

– Ужасная трагедия, – глаза Хассана наполнились искренней скорбью. Он перекрестился по-коптски. – Я узнал утром. Благородная душа, великий талант. Мой фонд… мы пытались помочь ей вырваться из круга ночных клубов. Образование, работа…

Он вздохнул.

– Увы, цепи привычки и нужды сильнее добрых намерений. Вы нашли того негодяя?

– Работаем над этим, доктор, – вмешался Гарде, изучая Хассана так же пристально, как экспонаты в витрине. – Вы знали её лично, часто встречались?

– Конечно. Она периодически приходила в мой офис в фонде. Талантливая, но… мятежная душа. Не всегда готова была принять предлагаемую помощь полностью. – Его взгляд был открытым.

– Мы также хотели бы уточнить, доктор, учитывая ваш статус хранителя музея и интерес к древностям, – Гарде продолжил, – работаете ли вы непосредственно с реставрационными материалами? Пигментами, например? Имеете доступ к их хранению?

Хассан слегка улыбнулся, как бы снисходя к любопытству дилетанта.

– Моя специализация, месье Гарде, скорее в области истории медицины и изучения древних инструментов, – он кивнул в сторону своих витрин. – Прямо с пигментами? Нет, это прерогатива реставраторов, таких как мадемуазель Шадид. Доступ к хранилищу пигментов? Формально – да, у меня есть, как у хранителя. Но практической необходимости спускаться в их святая святых и копаться в баночках у меня не возникало. Смотритель, старик Абдельрахман ревностно охраняет своё царство.

Рашид показал Хассану фотографию шнурка в виде цепочки, снятой с шеи Захры.

– Вы не узнаёте эту цепь, доктор? Возможно, подарок от кого-то из окружения фонда? Или что-то, что вы могли видеть?

Хассан внимательно посмотрел, затем мягко улыбнулся:

– Увы, капитан. Это современное изделие. Дорогое, но… не в моём вкусе и не в сфере моих интересов. Я коллекционирую древние медицинские инструменты. Бронзу. Железо. А это… позолота. Безвкусица, на мой взгляд.

Гарде достал пинцетом из конверта крошечный засушенный листок аконита.

– Доктор, как врач, вы, конечно, узнаёте это растение?

Хассан взглянул, и его брови чуть приподнялись.

– Аконит? Борец? – произнёс он со спокойной уверенностью специалиста. – Крайне ядовит. Алкалоид аконитин – один из сильнейших нейротоксинов. Использовался в древности для отравленных стрел. В микроскопических, тщательно выверенных дозах – в медицине прошлого как сильнейшее болеутоляющее и для замедления пульса, но риск фатальной ошибки колоссален. Сейчас в цивилизованной медицине практически не применяется из-за непредсказуемости и наличия безопасных аналогов. Где вы его нашли?

– Рядом с телом Захры, – чётко сказал Мухаммед Рашид, наблюдая за реакцией.

На лице Хассана отразилось искреннее потрясение, смешанное с профессиональным осознанием.

– Яд? – Он резко выдохнул. – Это меняет картину. Изощрённо и смертельно опасно. Почему именно аконит? Его сложно достать в чистом виде, чрезвычайно сложно правильно дозировать для гарантированного эффекта без немедленных конвульсий… если только убийца не обладает глубокими познаниями в токсикологии или… – он запнулся, как бы осознав возможный подтекст, – или не имеет доступа к редким гербариям или старинным аптечным коллекциям. Как, например, некоторые фонды нашего музея. Но доступ к таким коллекциям строго регламентируется и протоколируется.

– Доктор Хассан, вы не заметили ничего необычного в последнее время в музее? – спросила Лейла неожиданно тихо. – Пропажи? Подозрительных посетителей? Кто-то проявлял особый интерес к пигментам или… токсичным веществам из коллекций?

Фарид Хассан задумался.

– Пропаж… вроде нет. По крайней мере, о серьёзных мне не докладывали. А интерес… – Он кивнул в сторону Лейлы. – Помимо вас, мадемуазель Шадид, чей профессиональный интерес к технологиям очевиден, я не припоминаю чего-то выдающегося. Хотя… – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. – Старик Абдельрахман недели две назад ворчал, что кто-то, по его мнению, рылся в его старых журналах регистрации выдачи пигментов, но ничего не пропало. Скорее всего, его склероз или излишняя подозрительность.

Лейла встретилась взглядом с Гарде. В её глазах мелькнуло понимание. «Журналы регистрации. Возможно, тут есть подсказка».

– Доктор, вы не против, если мы осмотрим ваш кабинет? – спросил Рашид с вежливой настойчивостью. – Протокол. Формальность.

Хассан улыбнулся с лёгкой снисходительностью.

– Конечно, капитан. Я человек закона и порядка. Мой офис в западном крыле. Прошу. – Он сделал широкий жест. – Лейла, дорогая, ты ведь знаешь дорогу? Проводи наших гостей. Мне нужно на полчаса задержаться в библиотеке. Архивы ждут. – Он кивнул и удалился лёгкой, упругой походкой, его трость едва касалась пола.

Кабинет Фарида Хассана был образцом сдержанной роскоши и педантичного порядка: дубовый стол, стеллажи с книгами по медицине и египтологии, несколько стеклянных витрин с древними бронзовыми скальпелями, ланцетами и странными инструментами неясного назначения. Ни пылинки. Ни намёка на хаос или скрываемые тайны. Гарде чувствовал раздражение. «Слишком чисто. Слишком правильно». Пока Рашид формально осматривал шкафы и ящики стола – пустые, ничего примечательного, кроме бумаг, связанных с фондом и музеем, Гарде подошёл к книжному шкафу. Среди фолиантов по медицине и истории он заметил небольшую фотографию в серебряной рамке. На ней была запечатлена молодая женщина с большими тёмными глазами и грустной улыбкой. Её черты были удивительно похожи на… Лейлу? Нет, но что-то общее определённо было.