Тени Фустата

– Ищу правду, капитан, – парировал мужчина, не мигая, его хриплый голос звучал резко на фоне бархатного баритона англичанина. – Как раз о подарках. Месье Фабрицио упомянул о вашей… щедрости по отношению к Маргарите. Не дарили ли вы ей карманные часы? На тонком кожаном ремешке? – Анри слегка наклонил голову в сторону Фабрицио, давая понять, что ссылается на его слова. Это был осторожный блеф – проверка реакции.

Блэквилл замер на долю секунды, его пальцы непроизвольно коснулись цепочки своих часов. Затем он медленно, с преувеличенной небрежностью достал их. Золотой корпус Patek Philippe, тонкий чёрный кожаный ремешок с прямоугольной золотой скобой-пряжкой…

Гарде, почти неосознанно, сфокусировался на ремешке. На долю секунды ему показалось, что пряжка отбрасывает слабую раздвоенную тень – как будто на ней была другая застёжка, снятая совсем недавно. Но внезапная резкая вспышка в левом глазу (знакомый предвестник мигрени) и ледяной тон англичанина заставили его моргнуть, и видение исчезло.

– Patek Philippe. Швейцария. Семейная реликвия, – отчеканил он, держа часы так, чтобы их видели все. – Подарок отца на совершеннолетие. Марго восхищалась ими, да. Она ценила прекрасное, но я не дарил ей часов. Мои чувства были… чисто эстетического свойства и в рамках приличий. – Он положил часы обратно в карман движением, полным достоинства.

– Что касается вчерашнего вечера, я играл в крикет с полковником Смитом и майором Ченнингом на плацу гарнизона. С семи вечера до половины двенадцатого. Альбион превыше страстей, месье Гарде. Дисциплина и спорт очищают ум. – Его натянутая улыбка была неискренней, глаза слишком холодны. В них читалось лишь превосходство и вызов. Он кивнул Фабрицио, вновь проигнорировав Рашида:

– Фабрицио. Вы найдёте меня в гарнизоне, в моём кабинете, если потребуется. – Это прозвучало как приказ, а не предложение. Без единого слова прощания или взгляда в сторону следователей он развернулся и вышел с тем же достоинством, с каким вошёл.

Когда Блэквилл удалился, Рашид стоял недвижимо, лишь резкая игра мышц на скулах выдавала бурю под тёмной кожей. Его молчание было гуще и опаснее любой ругани. Открытое пренебрежение англичанина жгло, как пощёчина.

– Алиби у него пока под вопросом, неизвестно, где он был позавчера, – процедил он сквозь зубы, обращаясь к Анри, глядя на захлопнувшуюся дверь. – Полковник Смит – герой Суэца, орденоносец. Майор Ченнинг – его заместитель. Их слову поверят без единого вопроса. А эти часы… пряжка не та. На зарисовке у нас был фигурный зажим, а у него – обычная прямоугольная скоба… Входит, как к себе домой. Считает нас за пыль.

– Железо ржавеет, капитан, – пробормотал Гарде, снова надевая шляпу. Его острый взгляд внезапно устремился на Фабрицио, который казался ещё более подавленным после визита офицера. – А пока… месье Фабрицио, вы упомянули, что видели, как Маргарита смяла и бросила то первое письмо в корзину у рампы. Вы уверены, что уборщик её полностью опустошил в тот вечер? Или… может быть, вы сами проявили благоразумие? Угроза, пусть и в шутку, связанная с Анубисом… в нашем деле это не повод для смеха. Не сохранили ли вы хоть клочок той бумаги? На всякий случай? И ещё кое-что: вы сказали, что доктор Хассан тоже проявлял к Маргарите интерес? Его фонд «Лотос», кажется, помогает девушкам?

Фабрицио заёрзал сильнее.

– Ну да… он иногда заходил. Благотворитель. Спрашивал о девушках, которые могли бы нуждаться в «помощи». Интересовался, не приходила ли к нам танцовщица по имени Амина несколько лет назад… Но это было давно. К Марго он проявлял участие, дарил цветы. Но часы – нет, безделушки и украшения обычно девушкам дарил капитан Блэквилл.

Фабрицио замер. На его глиняного цвета лице мелькнуло что-то вроде вины и смущения. Он крякнул, потянулся к нижнему ящику своего стола. Порылся там секунду, затем вытащил помятые клочки бумаги и положил их на стол с таким видом, будто они были раскалёнными.

– И да, вы правы, я забыл… Я… э-э… просто подобрал из корзины, когда она ушла на сцену, – забормотал он, избегая взгляда. – Подумал, вдруг это не просто розыгрыш? Но потом… ну, вы знаете, дела, шум, Марго смеялась… Засунул в стол и забыл. Пока вы не заговорили про второе письмо. – Он пододвинул обрывки бумаги к Гарде. – Тут… несколько смятых клочков. Она действительно порвала его. Я не склеивал.

Фотограф молча взял обрывки письма, осторожно развернул несколько скомканных кусочков бумаги пинцетом, стараясь не касаться их пальцами. На одном угадывалось слово «Анубис», на другом – «Фустат», на третьем – часть водяного знака с лотосом. Бумага была редкой, толстой, фактурной – точно такой же, как и на найденном письме. Он кивнул Рашиду: «Забираем». Затем его взгляд упал на мельчайшие синие блёстки, прилипшие к сгибам и рваным краям бумаги, видимые даже невооружённым глазом при ярком свете лампы кабинета. Каждая синяя блёстка казалась ему слезинкой Маргариты, застывшей в момент её страха.

«Подаётся холодным», – повторил француз про себя, запечатывая обрывки в подвернувшийся конверт. Теперь они становились уликой.

– Капитан, – обратился Анри к Рашиду, – возьмите и эту фотографию Маргариты. – Он кивнул на снимок девушки в стразовом наряде, стоявший на полке среди бутылок. – У неё в руках были карманные часы на тонком плетёном ремешке. Эти часы – возможно, тот ключ, повёрнутый в замке её судьбы.

Рашид тут же шагнул к полке и взял фотографию в тяжёлой серебряной рамке. Француз подошёл к нему. Рассматривая снимок, что держал египтянин перед собой, он специально сфокусировался на запястье Маргариты. На нём поверх перчатки блестел изящный корпус карманных часов на тонком тёмном кожаном шнурке – таком, какой женщины носили как украшение на шее или обматывали вокруг запястья.

Головная боль сдавила виски, Анри пытался размышлять: «Снял… или она сама поправила незадолго до кадра? Может, она их поправляла, любуясь подарком? Или… убийца снял их с её руки перед тем, как использовать ремешок? Холодный расчёт. Подарил часы и использовал их как орудие убийства. Унизительно. Ритуально. Забрал потом и часы, и ремешок – трофей и уничтожение улики. Но почему она не сопротивлялась в момент снятия? Опять доверие? Он стоял так близко, что его руки коснулись её запястья… и она позволила?»

– Э-э, месье… это же память! – залепетал Фабрицио, протягивая руку, но не решаясь забрать рамку. – Единственное хорошее фото в костюме со стразами…

– Памятью она и останется, месье Фабрицио, – жёстко парировал Рашид, вынимая фото из посеребрённой рамки. Её саму он вернул на полку. – Мы сделаем копию и вернём оригинал. А пока она нам нужна для опознания тех самых часов, о которых вы говорили. Вам же выгодно помочь следствию найти того, кто убил вашего… ангела, не так ли?

Фабрицио опустил руку, его лицо исказила гримаса досады и бессилия. Он кивнул, не глядя на следователей.

– Благодарю, месье Фабрицио, – сказал Гарде. – Мы вас больше не задержим, но будьте на связи.

Фабрицио, всё ещё ёрзая на стуле, как червь на крючке, внезапно замер, его глаза, мутные и хитрые, скользнули по лицу Гарде.

– Подождите, месье… Я не просто подобрал эти обрывки из корзины. Марго… она была, видимо, не первой, кто получал похожие «послания». Одна девушка пропала в прошлом году после получения записки, но я решил, что она сбежала с любовником. Теперь я так не считаю.

Его голос понизился до шёпота, пропитанного запахом коньяка и страха.

– Мне кажется, это ваше последнее письмо… оно не для неё. Оно для вас, детективов. Убийца хочет, чтобы вы увидели его спектакль.

Гарде кивнул, ощущая холодный озноб вдоль позвоночника, несмотря на душный кабинет.

– Значит, Анубис не просто убивает – он манипулирует. Похоже, Фабрицио, вы часть декораций?

Итальянец побледнел, промолчал, но его пальцы нервно барабанили по столу.

Француз поправил шляпу на голове, и они с Рашидом вышли из гротескно-роскошного кабинета в липкую, пропитанную джазом и духами ночь Булака. Рашид аккуратно положил фотографию Маргариты в свой портфель. Капитан шёл молча, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Молчаливое пренебрежение Блэквилла осело в нём свинцовой тяжестью. Его сдержанность была страшнее любой ругани. На прощание француз и Рашид договорились встретиться утром у Анри.

* * *

Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, выхватывал из полумрака стопки книг, развёрнутые карты и коробки с образцами камней и керамики в кабинете Анри Гарде. На столике у окна по-прежнему стояла шахматная доска с застывшей недоигранной партией. Луч солнца лёг золотой полосой на шахматную доску, подсвечивая замерших в неравной борьбе деревянных воинов. Анри, в просторном домашнем жилете поверх рубашки с расстёгнутым воротом и мягких тапочках, склонился над мощной лупой, прикреплённой к столу. Перед ним под защитным стеклом лежали обрывки первого письма Маргарите, аккуратно разглаженные. Рядом – лист с текстом, восстановленным Рашидом со слов кордебалета, о том, что они слышали, когда Маргарита зачитывала письмо с угрозами. Пинцетом мужчина аккуратно извлёк несколько микрочастиц синего пигмента из глубоких складок и разрывов бумаги и поместил их на стеклянную пластинку. На миг сосредоточившись, он почувствовал знакомое напряжение в глазных яблоках – и пигмент на обрывках первого письма словно замерцал чуть ярче, особенно там, где бумага была скомкана наиболее интенсивно, оставляя в воздухе слабый дрожащий ореол. «Страх? Ярость?» – мелькнула мысль, прежде чем лёгкая волна тошноты заставила его отвести взгляд. Он поместил пластинку под линзу. Под стеклом искрились крошечные синие кристаллы.

– Интересно… очень, – прошептал он, придвигая пластинку к линзе. – Одинаковый пигмент.

Он достал другую пластинку с образцами, взятыми с оригинала второго письма с тела Маргариты. Сравнил.

– Полное совпадение. Но откуда они взялись именно на порванных обрывках? Значит, пигмент был на оригинале первого письма тоже… до того как Маргарита его порвала. Эти частицы – мертвенно-синие, как глубины Нила под луной. Цвет предупреждения и исполненной угрозы – ключ к чернилам? К бумаге? И к тому, кто это написал.

Тихий стук в дверь, а затем её скрип прервали его размышления. На пороге стоял капитан Рашид. Его лицо всё ещё сохраняло суровость после вчерашнего визита Блэквилла, но в руках он держал дымящуюся жестяную кружку с крепким кофе – явно принесённую с собой.

– Утро, Анри, – кивнул Рашид, делая глоток. – Что-то новое нашли?

Он подошёл к столу, его взгляд скользнул по пластинкам. Рашид держался с привычной сдержанностью, но его взгляд, скользя по древним артефактам в комнате друга, выдавал уважение к этой тихой силе истории – так непохожей на кричащую мишуру «Эрмитажа» и спесь колонизаторов.

– Следы одного и того же редкого пигмента на обоих письмах, – пояснил фотограф, отодвигая лупу. – Это не случайность. Нам нужен эксперт. Не просто по бумаге, а по таким… древностям.

Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, ощущая накопившуюся усталость.

– Музей. Египетский музей в Булаке. Там есть отдел папирусов, реставрационные лаборатории. Если эта бумага с водяным знаком «лотос-анкх» действительно редкая, если этот синий пигмент – что-то особенное, они должны что-то знать. И там работает Лейла Шадид – я читал её работы. Она разбирается в технологиях древних материалов.

Рашид мрачно кивнул.

– Логично. Фабрицио ничего внятного не сообщил, Блэквилл прикрыт сомнительным альбионским алиби и своей спесью. Остаётся идти по следу улик. Поехали. Только вот надежда… тонкая, как папирус.

– Иногда и на папирусе пишут правду, капитан, – хрипло ответил Анри, надевая пиджак и шляпу. – Особенно если он древний и хранит секреты.

* * *

Ближе к полудню этого же дня Гарде и Рашид были в прохладных запасниках Египетского музея в Булаке. После бесплодной ночи в «Эрмитаже» и тупика с Блэквиллом, а затем утреннего анализа в кабинете француза они остро нуждались в экспертизе бумаги и чернил. Встреча с экспертом была назначена в её профессиональной среде. Тишина в запасниках гулко отдавалась, насыщенная шёпотом веков. Тени от стеллажей с папирусными свитками ложились длинными полосами, напоминая Гарде о тенях в руинах Фустата. Они ждали в небольшом кабинете, заваленном папками и коробками с артефактами.

Дверь открылась, и вошла Лейла Шадид. Ей было около двадцати пяти, с выразительными чертами лица: высокими скулами, прямым носом и полными губами, которые сейчас были плотно сжаты. Её фигура, подчёркнутая практичным платьем цвета охры, была стройной и женственной, но без намёка на вульгарность – в ней чувствовалась сила и достоинство. Тёмные, почти чёрные волосы были собраны в строгий узел, но несколько непослушных прядей выбивались на высокий лоб. На груди – единственное украшение: кулон серебряный скарабей на цепочке. В руках – кожаный портфель и несколько папок с надписями на арабском и французском. Её появление словно впустило струю свежего воздуха в пыльный кабинет. Аромат лаванды, который она принесла с собой, мгновенно вытеснил музейную затхлость старых бумаг. Но больше всего поражали её глаза – тёмные, миндалевидные, невероятно внимательные и живые, они сразу же оценили обстановку и присутствующих.

– Капитан Рашид? Месье Гарде? – Её французский был очень хорош, с лёгким, приятным каирским акцентом. – Лейла Шадид, ассистент куратора отдела папирусов. Простите за задержку, разбирали новое поступление из Фив. Вы прислали запрос о бумаге с водяным знаком… лотос и анкх? – Её взгляд скользнул по Анри, задержавшись на его остром, усталом лице и светлом костюме, выделявшемся среди древностей. – Месье Гарде? Я читала вашу статью о технологии изготовления папируса в фиванских мастерских Нового Царства в Bulletin de l’Institut d’Égypte. Очень точные наблюдения о составе грунтовки. Рада наконец встретиться лично.

– Спасибо, мадемуазель Шадид, – бывший топограф слегка наклонил голову, поймав её проницательный взгляд. В нём читался не только острый ум, но и волевой характер, тщательно скрытый под профессиональной сдержанностью.

– Надеюсь, ваша экспертная оценка поможет нам разобраться с бумагой, ставшей частью мрачной загадки. Вот оригинал второго письма, найденного на месте происшествия, – он осторожно извлёк из специального картонного футляра с тем самым зловещим посланием Анубиса, помещённым между листами чистой бумаги, и протянул его Лейле, не выпуская из рук. – И фрагменты первого письма, полученного жертвой тремя днями ранее и порванного ею. На них мы нашли микрочастицы, похожие на те, что были обнаружены на оригинале второго письма.

Он показал второй футляр с обрывками под стеклом и стеклянные пластинки с образцами пигмента с обоих писем.

Пока она надевала тонкие белые хлопковые перчатки и готовила лупу, Анри бегло провёл взглядом по письму. Глубокие синие штрихи текста отозвались лёгким, неровным мерцанием – интенсивность пигмента была разной в разных частях букв, словно чернила наносились с паузами или разным нажимом. «Неуверенность? Или расчёт?» – промелькнула догадка у него в голове, прежде чем он отвел взгляд, сглатывая комок тошноты, вызванной видением.

Лейла взяла футляр с оригиналом второго письма и развернула лист на столе под сильной настольной лампой. Её пальцы в тонких перчатках двигались с уверенностью хирурга, а в тёмных глазах горел холодный огонь исследователя, столкнувшегося с уникальной головоломкой. Когда она наклонялась над письмом, выбившаяся прядь волос касалась щеки, смягчая строгость образа.

– Бумага ручного литья, – констатировала она через несколько минут. – Толщина, фактура, реакция на свет… – Она аккуратно поднесла лист к окну, ловя лучи солнца. Водяной знак проступил чётко: переплетённые стебли лотоса и символ анкх – ключ жизни. – Да, это продукция небольшой частной мануфактуры «Аль-Магриби» в Александрии. Основана в 1905 году Халедом аль-Магриби, потомком андалузских беженцев. Специализировалась на эксклюзивной бумаге для состоятельных клиентов – свадебные приглашения, дипломатическая переписка, любовные послания. Использовали при производстве египетский хлопок высшего сорта с небольшой добавкой льняного волокна для прочности. Закрылась в конце 1915 года. Халед аль-Магриби погиб под Верденом.

Она отложила лупу и открыла одну из принесённых папок, быстро пролистав пожелтевшие страницы с записями и счетами.

– Архивы сохранились плохо, но вот… список крупных закупок за 1913–1914 годы. Колониальная администрация, несколько иностранных консульств, банкирский дом Суэца… и частные лица: коллекционеры, антиквары, художники.

– Частные лица… – француз подошёл ближе, его взгляд пробежал по списку. – Есть знакомые имена?

– Пока нет очевидных, – ответила Лейла, – но это лишь часть списка. Нужно время.

– У нас его нет, – глухо сказал Рашид.

Лейла кивнула и снова, взяв лупу, принялась изучать сам текст письма, особенно сине-фиолетовые чернила, а затем переключила внимание на стеклянные пластинки с образцами пигмента.

– А теперь самое интересное… – Она придвинула мощную лупу на штативе к пластинкам. – Видите эти микроскопические вкрапления в штрихах? Синие, с явным металлическим отливом?

Она перенесла щипцами несколько мельчайших частиц с пластинки на предметное стекло микроскопа.

– Это не просто краситель. Это пигмент. Очень редкий и очень старый. – Она посмотрела сначала на образцы с оригинала второго письма, затем с обрывков первого. – Одинаковый. Лазурит высочайшего качества. Но не просто толчёный камень. Видите этот специфический металлический отлив и текстуру? Это похоже на старинные рецепты «истинной египетской сини» – caeruleum, о которых я читала в манускриптах. Для столь глубокого и стойкого оттенка пигмент могли обрабатывать с добавлением гашёной извести, воска… возможно, меди. Чтобы подтвердить состав наверняка, нужен химический анализ в лаборатории, но я почти уверена. Это не современная имитация.

Говоря об этом, её голос приобрёл почти религиозное благоговение.

– Её использовали для росписи гробниц фараонов в Фивах… и в ранних коптских иконах. Секрет её приготовления считался почти утраченным после упадка римских провинций, но в Египте его хранили в некоторых закрытых мастерских. Рецепт требовал точности и знаний.

Гарде кивнул, не в силах оторвать взгляд от пластинки. Подобранные Лейлой частицы светились ярко и ровно, но те, что остались в глубоких складках бумаги письма, мерцали тревожно, как тлеющие угольки. «Глубже… старше?» – подумал он, чувствуя, как боль сжимает виски.

– Кто сегодня владеет этим секретом? – спросил исследователь, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая тяжесть. Слишком много деталей, слишком много слоёв… мозг пытался их сопоставить, вызывая лёгкую тошноту.

– Очень немногие, – Лейла сняла перчатки. – Во-первых, высочайшего класса реставраторы, работающие с подлинниками, например, в нашем музее или в Лувре. Во-вторых, – её голос понизился, – искусные поддельщики антиквариата. Те, кто создаёт «новоделы» под старину, способные обмануть даже экспертов. Они охотятся за старыми рецептами.

Её взгляд на мгновение стал осторожным, скользнув к глухой двери, словно стены музея могли иметь уши, принадлежащие тем, кто охотится за древними секретами.

– И в-третьих… – она сделала паузу, – некоторые хранители древних некрополей в Фивах или Саккаре. Старики, передающие знания изустно. Те, кто до сих пор помнят, как готовили краски их деды.

– Значит, наш «Анубис» – не просто поэт-убийца, – резюмировал Рашид. – Он художник? Реставратор? Или торговец подделками?

– Или человек, имеющий доступ к их мастерским и материалам, – добавил Гарде. Его взгляд снова упал на фотографию Маргариты, которую Рашид достал из портфеля и положил на стол перед Лейлой. На снимке, сделанном на сцене, на её запястье поверх перчатки блестели дешёвые браслеты… и изящный корпус карманных часов на тонком, тёмном кожаном ремешке. – Мадемуазель Шадид, взгляните. Эти часы на руке Маргариты… вы видите? Мы не нашли их ни в её квартире, ни… на месте преступления. Фабрицио упомянул, что это был подарок от неизвестного поклонника.

Лейла внимательно изучила фотографию через лупу.

– Корпус… изящный, вероятно золотой или позолоченный, явно женская модель Patek Philippe начала века – крохотное солнышко роскоши на фоне дешёвых стразов. Или очень хорошая копия. Ремешок тонкий, кожаный, плетёный. С какой-то не очень хорошо видимой пряжкой на снимке. Такие носили как ожерелье или браслет.

– Пряжка плохо различима, – мрачно согласился Рашид. – Часы – ключ? Мотив? Трофей убийцы?

– Возможно, и то, и другое, и третье, – сказал фотограф, подходя к окну. За стеклом кипел дневной Каир – крики торговцев, гудки машин, запах кофе и выхлопов. Где-то там, среди этого хаоса, скрывался убийца с часами Маргариты в кармане и флаконом «истинной египетской сини». Человек, знающий цену древним секретам и не ставящий ни в грош женскую жизнь. Человек, игравший в Анубиса.

Он обернулся.

– Мадемуазель Шадид, – его голос был хрипл, но твёрд. – Сможете ли вы продолжить исследование? Сравнить пигмент с эталонными образцами? Попытаться найти в архивах мануфактуры «Аль-Магриби» не просто списки покупателей, а заказы, где могла быть использована именно такая бумага? Возможно, с указанием желаемого качества или водяного знака? И… узнать больше о тех, кто сегодня может знать рецепт этой сини?

Лейла встретила его взгляд. В её тёмных глазах горел ответный огонь азарта исследователя, столкнувшегося с уникальной загадкой.

– Смогу, Месье Гарде. Это займёт какое-то время, но я постараюсь ускорить процесс. У нас есть лаборатория. И контакты с реставрационными мастерскими. Если этот пигмент уникален, его можно отследить, – она аккуратно упаковала стеклянные пластинки с образцами, письмо и обрывки обратно в футляры. – Я свяжусь с вами, как только что-то обнаружу.

– Благодарю, – кивнул Гарде. – Капитан, нам нужно снова к Фабрицио. Проверить всех, кто покупал эту бумагу в 1910-х, особенно из списка мадемуазель Шадид: антикваров, художников, коллекционеров. Особенно тех, кто интересуется… рецептами фараонов. И… выяснить, наконец, кто подарил Маргарите те часы.

Он бросил последний взгляд на фотографию сияющей Маргариты.

– Ангел «Эрмитажа» получил в подарок время… и убийца забрал его обратно. Нам нужно найти того, кто считает себя богом, раздающим и отбирающим время.

Когда они выходили из прохладного полумрака музея в майскую жару, Гарде на секунду зажмурился, прикрывая глаза ладонью от резкого света. Затылок гудел, а в левом виске пульсировала знакомая тупая боль. «Слишком много… слишком много сегодня», – подумал он с горечью, опуская руку и надевая фетровую шляпу.

Рашид хрипло пробормотал:

– Часы… часы. Ключ ко всему? Или просто ещё один признак того, как здесь все считают себя хозяевами?

– Один из ключей, Мухаммед, – ответил бывший топограф. – Их всегда несколько в хорошем замке. Но этот… блестит. И, возможно, принадлежит человеку, который слишком уверен в своей неуязвимости.

Лейла Шадид, оставшаяся в кабинете, аккуратно закрыла папку с архивом мануфактуры «Аль-Магриби». Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от возбуждения. Она взяла стеклянную пластинку с синими кристаллами и поднесла к свету. Они переливались таинственным глубоким синим, цветом ночного неба над пустыней и… цветом смерти Маргариты Дюбуа.

– Капитан был прав, – тихо сказала она пустому кабинету, вспоминая слова Рашида, брошенные на ходу перед уходом, когда Гарде уже вышел в коридор. – Он видит тени прошлого, этот француз. И тени… иногда кусаются. Но сможет ли он ухватить тень настоящего?

Охота на шакала, возомнившего себя богом, только начиналась.

Глава 3. Шёлк и песок

Каир пылал. Солнце, достигнув зенита, било свинцовым молотом по крышам, выжигало последние капли влаги из камня и тела. Воздух в узких улочках Булака, где ютились мастерские и лавки ремесленников, стоял густой, как кисель, пропитанный запахами горячего масла, кожи, металла и человеческого пота. Анри Гарде шёл рядом с капитаном Мухаммедом Рашидом, его белый костюм уже утратил свежесть, пропитавшись пылью и городским маревом. Они только что закончили бесплодный допрос владельца часовой мастерской в Булаке – старик клялся, что ремешки Patek Philippe последний раз видел год назад у какого-то греческого коммерсанта. Тупик.

– Проклятая жара, – проворчал Рашид, вытирая платком шею. – И проклятый наш «Анубис». Как призрак растворяется. Ни свидетелей, ни следов. Только эти театральные письма.

Гарде молча кивнул. Его мысли возвращались к Лейле Шадид, с которой они встретились утром в Египетском музее. Молодая женщина подтвердила его догадку: чернила на письме Маргариты действительно были растёртым лазуритом, египетской синью. Редкий пигмент, используемый только реставраторами высочайшего класса… и, как она добавила с ледяной точностью, некоторыми мастерами, расписывавшими частные гробницы в Долине Царей до того, как их национализировали. Круг сужался, но оставался слишком широким.