Тени Фустата

Артём Мишуков

Тени Фустата

Книга 1. Тени Фустата

Глава 1. Возомнивший себя богом

Каир, Египет. Май 1922 года.

Воздух Каира был густым коктейлем запахов. Сладковатый дым кальянов, резкая жареная бамия, вездесущий верблюжий навоз, пыль веков – и сквозь эту вязкую смесь отчаянно пыталась пробиться лёгкая нотка жасмина. Майское солнце, уже набравшее силу, но ещё не достигшее испепеляющей летней ярости, золотило минареты Аль-Азхара и купола коптских церквей. В воздухе висело предчувствие грядущей жары. Горячий утренний ветер, наполненный песком пустыни, устремлялся в город, заставляя жителей кутаться в полы одежды. Где-то вдалеке, над широкой лентой Нила, звучал протяжный, чуть хриплый гудок парохода – голос наступающей современности, настойчиво пробивающейся в древнюю землю фараонов.

Анри Гарде, высокий мужчина сорока четырёх лет с резкими чертами лица, отмеченными усталостью и складками у глаз, стоял на небольшом балкончике своей квартиры в Гарден-Сити. В руках он держал тонкую фарфоровую чашку с остатками крепкого, почти чёрного кофе. Его взгляд, острый и привыкший подмечать мельчайшие детали, медленно скользил по хаотичному морю крыш старого города. Он был одет в просторную белую рубашку с расстёгнутым воротом и льняные брюки – его утренний неформальный наряд перед выходом в город. Рядом, прислонённая к перилам балкона, стояла его изящная трость с набалдашником из тёмного, почти чёрного камня, вырезанного в форме священного скарабея.

Внутри комнаты на небольшом столике из тёмного дерева у окна лежал странный предмет: старинный бронзовый менат – ритуальный жезл богини Хатхор, увенчанный диском солнца, рогами коровы и подвесками в виде перьев. Рядом с ним стояла шахматная доска с фигурами, застывшими в напряжённой недоигранной позиции – пешечная цепь сдерживала атаку чёрного ферзя на прорвавшуюся белую ладью. Незадолго до этого Анри завершил свой утренний ритуал: несколько минут он держал холодный металл жезла в ладонях, ощущая его вес и прохладу, сосредоточившись на плавном дыхании. Этот простой акт медитации – концентрация на тактильных ощущениях и вытеснение посторонних мыслей – помогал ему «очистить канал восприятия» перед началом дня.

Но дар этот был капризным, как нильский ветер: он пробуждался не по его воле, а в моменты, когда прошлое само рвалось наружу – через холод металла артефакта, под гнётом стресса или в тишине руин. Гарде не мог «увидеть» живых, их ауру – только эхо минувшего, отпечатанное в предметах или местах. Иногда, в миг опасности, он ловил вспышки будущего, но они были зыбкими, как мираж в пустыне, истощая его, оставляя мигрень и тошноту. «Не дар, а проклятие», – подумал он, отпуская менат, чувствуя, как лёгкий озноб Пустоты, той самой, что он вдохнул под Ипром, отступает, но не уходит навсегда.

Теперь менат лежал на столе, а в комнате витал лёгкий запах воска и старого дерева, смешанный с ароматом кофе.

– Египет, – произнёс он хрипло, почти про себя, глядя на древний город. – Ты как старый папирусный свиток. На поверхности – яркие краски, могучие боги, великие цари и громкие победы. Но копни глубже, под верхний слой льстивых слов и позолоты веков… и найдёшь грязь, червоточины предательств, кровавые пятна истории, которые не отмыть даже водами вечного Нила. Ты хранишь секреты под песками, а под современным фасадом – лишь руины былого величия и тени древних страхов.

Он подавил лёгкий привычный кашель, щемящий глубоко в груди. Вечное напоминание об отравленных газах, осевших в лёгких во время газовой атаки немцев под Ипром в 1915 году. Иногда ему казалось, что ядовитый туман навсегда исказил его восприятие, сделав границу между прошлым и настоящим такой же зыбкой, как мираж в пустыне.

Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Не торопясь, Анри допил остатки остывшего кофе, застегнул ворот рубашки и направился внутрь. Накинув приготовленный льняной пиджак, он снял с вешалки галстук-бабочку и ловко завязал его у зеркала в прихожей. Затем взял шляпу и трость. Холодный менат остался лежать на столике рядом с немыми шахматными воинами. Француз открыл входную дверь. Его планы по отправлению телеграммы откладывались.

На пороге стоял молодой египтянин в форменном кителе колониальной полиции. Лицо его было нездорово бледным под смуглой кожей, глаза широко раскрыты.

– Месье Гарде? – выдохнул он на ломаном французском. – Капитан Рашид просит вас срочно… На руинах Фустата… нашли тело европейской женщины. И… там что-то не так. Капитан сказал: «Только Гарде поймёт».

Анри приподнял бровь. Капитан Мухаммед Рашид. Имя вызвало мгновенную волну воспоминаний – не каирских, а гораздо более старых, закопчённых порохом и пропитанных пылью иных пустынь. Они пересеклись в конце 1917-го на Ближневосточном театре Первой мировой, куда Гарде, ещё не до конца оправившись от последствий газовой атаки во Фландрии, был переведён как военный фотограф и топограф при штабе экспедиционных сил. Рашид – молодой, но толковый офицер местных формирований, знающий каждую тропу в Синае и Палестине. Именно Рашид, рискуя собой, вытащил контуженого и оглохшего от близкого разрыва снаряда Гарде из-под убийственного артиллерийского обстрела турецких батарей во время рейда близ Акабы. Если Рашид звал его напрямую, минуя формальности, дело пахло не просто скандалом, а чем-то глубоко нездоровым, напоминающим о тех военных днях.

– Рашид всегда умел заинтересовать, – сухо констатировал Анри, уже надевая шляпу. Его движения были экономными, без лишней суеты – привычка, оставшаяся со времён войны, когда каждая секунда могла стоить жизни. – Везите. И по дороге расскажите, что успели увидеть. Важна каждая деталь.

Дорога к Фустату пролегала через хаос города. Молодой полицейский, представившийся Шакиром, нервно рассказывал о найденной француженке-танцовщице, о грубой парусине, странных знаках и отсутствии крови, но чётком следе от плетёного ремешка на шее. Фотограф кивнул, мысленно отмечая детали: европейка, публичная профессия, ритуальный элемент, удушение, отсутствие борьбы. Картина складывалась тревожная.

Руины Фустата предстали перед ними как море красновато-коричневых, выщербленных временем кирпичей, громоздившихся в хаотичные холмы и фрагменты стен под беспощадным майским солнцем. Арки, некогда величественные, зияли пустотой, полуразрушенные стены мечетей и домов напоминали скелеты исполинов. У подножия одного из таких холмов в скудной тени полуразрушенной стены, где когда-то, возможно, стоял дом или лавка, толпились люди: полицейские в хаки, несколько любопытных местных мальчишек, которых отгонял крикливый сержант. Земля здесь была усыпана осколками кирпичей и керамики, редкие пучки выжженной травы торчали между камней. Запах пыли смешивался с едва уловимым, но уже проступающим сладковато-тяжёлым духом тлена. Среди полицейских выделялся капитан Мухаммед Рашид – высокий, плотный, с умными карими глазами и аккуратно подстриженными усами. При виде бывшего топографа его мрачное лицо на мгновение смягчилось знакомым выражением – смесь уважения, облегчения и понимания тяжести ситуации.

– Анри! – Рашид шагнул навстречу, пожимая руку крепче, чем того требовал формальный привет. В его обращении не было ни тени подобострастия, лишь деловое доверие людей, давно знающих цену друг другу. – Спасибо, что приехал. Дело… деликатное. И пахнет большими неприятностями. С ритуальным душком и древними знаками. Мои ребята хорошие, но это не их стихия. А твоя наблюдательность, твоё знание старины… да и просто твой взгляд со стороны, старина, – это то, что сейчас критически нужно. Помнишь дело с амулетом Птаха в прошлом году? Ты тогда нашёл нестыковку, которую мы все проглядели. Ты нужен. Как тогда, под Мединой, когда требовалось разгадать турецкие позиции по сбивчивым донесениям.

– Показывай, Мухаммед, – кивнул француз, опуская формальности. Их общение давно перешло на «ты», что было редкостью для Рашида с европейцами и говорило о глубине их взаимного уважения, зародившегося в окопах. – Шакир намекнул на нечто особенное.

Он мысленно вздохнул. Рашид звал его не первый раз за последние два года в Каире – то пропажа редкой рукописи, то загадочная смерть коллекционера, то воровство в хранилище древностей. Каждый раз капитан ссылался на его «опыт фотографа» перед начальством, каждый раз Анри Гарде находил ответ. Но отказать Рашиду… отказать человеку, который вытащил дезориентированного его из-под артобстрела, было невозможно. Долг.

Рашид махнул рукой, сержант осторожно откинул угол серого брезента, открывая взору то, что было под ним спрятано.

Тело лежало на спине, в застывшей позе, напоминающей спелёнатого младенца. Это была молодая женщина. Она была завёрнута в грубую, пористую парусину цвета неотбелённого холста, напоминающую мешковину, но более плотную – настоящий импровизированный саван. Ткань была натянута нетуго на груди, оставляя обнажённые плечи, неестественно спокойное лицо с тёмными, чуть припухшими веками. Она была красива, даже в смерти – черты правильные, тонкий нос, высокие скулы, губы слегка приоткрыты, обнажая ровные белые зубы. Тёмные волнистые волосы рассыпались по плечам. На её шее, чуть ниже линии челюсти, ясно виднелся тёмно-бордовый, почти чёрный, чёткий горизонтальный след – глубоко вдавленный отпечаток узкого плетёного ремешка или шнура. Никаких следов борьбы вокруг – ни скомканной земли, ни обломков, ни царапин на кирпичах. Никаких брызг или пятен крови, лишь лёгкий запах тлена начинал смешиваться с пылью. На груди поверх парусины прямо над сердцем был нарисован угловатый иероглиф. Он был выполнен грубо, углём или сажей, но его форма была узнаваема: стилизованная фигура человека с поднятыми вверх руками. В древних текстах он мог означать ликование или множество, но здесь, на фоне смерти и савана, в его угловатых линиях читалось нечто иное – отверженность, изгнание из мира живых, клеймо проклятого. Рядом с телом валялась небольшая изящная бисерная сумочка.

– Маргарита Дюбуа, – тихо, но чётко произнёс Рашид, подходя ближе и указывая на сумочку. – Двадцать пять лет, если верить документам. Француженка. Танцовщица из кабаре «Эрмитаж» в Булаке. В сумочке были её удостоверение личности французского образца и визитная карточка кабаре с её именем. Ни денег, ни других ценных вещей мы не нашли. Жила одна, в небольшой, но дорогой квартирке недалеко от Булака. Последний раз её видели живой три дня назад, уходящей после вечернего представления около полуночи. Исчезла. И вот… нашлась.

Гарде медленно присел на корточки, его острый взгляд фотографа и исследователя сканировал сцену с холодной точностью, выработанной годами на фронте и в работе с древностями. Он машинально провёл большим пальцем по набалдашнику трости, ощущая знакомую прохладу скарабея. В голове промелькнуло: «Спокойствие… как у заснувшего ребёнка. Или у того, кто не видел удара. Ни земли под ногтями, ни сбитых каблуков. Значит, не сопротивлялась. Почему? Оглушили? Но на голове нет ран. Снотворное? Яд? Или… доверие? Убийца подошёл так близко, что она не успела среагировать, не почувствовала угрозы до последнего мгновения?»

– Ремешок или шнурок? – спросил он, глядя на след на шее.

– Не нашли. Видимо, сняли и унесли, – Рашид достал блокнот, показал зарисовку – точную и аккуратную – самого следа на шее: чёткую горизонтальную борозду, чуть шире в центре, с характерным отпечатком мелкой текстуры, напоминающей переплетение тонких нитей или кожи. – Похоже на след от тонкого кожаного шнура. Такие использовали для дорогих швейцарских карманных часов – женщины либо носили их как шейный шнурок, либо обматывали несколько раз вокруг запястья, превращая в элегантный браслет. Как думаешь? – Он спросил так, будто они снова обсуждали трофейное оружие или свежие траншеи противника. – Ни борьбы, Анри… Как будто она… позволила это сделать. Или была не в силах сопротивляться.

– И этот символ… – француз указал кончиком трости на иероглиф. – «Проклятый». «Отверженный». Сильный знак. Кто тут, кроме нас с тобой, Мухаммед, да пары десятков старых копателей, может такое знать наверняка? Антиквары? Учёные? – Он задал вопрос, зная, что Рашид понимает глубину подтекста: их общее знание региона и его тайн, добытое и в мирное время, и на войне, было ключом.

– Или кто-то, кто хочет, чтобы мы думали, что знает, – мрачно парировал Рашид, понимая ход мысли Гарде. – Театр. Как те ложные укрепления турок… Но театр этот… он для кого? Для нас? Или для кого-то ещё? И почему так… старательно? – Он посмотрел на друга, ожидая его мнения.

– Возможно, – согласился Анри, но в его голосе звучало сомнение. – Но театр требует знаний. Сторож?

Пока Рашид говорил со сторожем – пожилым арабом в галабее, дрожащим от страха и клянущимся, что ничего не видел и не слышал, кроме шакалов, – Гарде заметил, что уголок той самой грубой парусины-савана, накрывавшей тело, слегка завернулся внутрь, обнажая край одежды под ней – что-то блестящее, возможно бисер или стеклярус.

– Капитан, осмотр? – спросил он, уже зная ответ.

Рашид лишь кивнул, делая знак сержанту – жест, отточенный в совместных операциях.

– Пока только визуальный. Ждали тебя.

Кончиком трости Анри осторожно отогнул край грубой парусины чуть больше, стараясь не сдвинуть тело. Под тканью мелькнуло что-то тёмно-синее, расшитое серебристыми нитями и блёстками – вечернее платье сценического фасона, открывающее плечи. Но его внимание привлекло не оно. Между телом женщины и внутренним слоем парусины, прямо у её правой руки, лежал небольшой, аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги. Он был необычного качества – толстый, с явной фактурой, матовый. Мужчина не прикасаясь наклонился ближе, ловя отблеск солнца на поверхности.

– Бумага ручного литья. Дорогая. Видишь водяной знак? – Он указал тростью на едва заметный просвет в бумаге, когда луч света упал под нужным углом: сложный, изящный узор, напоминающий переплетённые стебли лотоса и символ анкх – ключ жизни. – Видел такое… Год, может полтора назад, у антиквара Ибрагима в глубинах Хан эль-Халили. Ибрагим – старый торговец древностями и редкостями, его лавка – кладезь всякой всячины. Он говорил, что это остатки партии с маленькой частной мануфактуры где-то в Александрии. Закрылась ещё до войны. Делали бумагу для особых случаев – любовных посланий богачей, свадебных приглашений или… официальных документов очень высокого уровня. Редкость сейчас. – Его знание материалов, приобретённое за годы исследований после войны, работало на опережение.

Рашид присвистнул, оценив информацию:

– Любовное письмо? Записка? – Его тон был таким же, как при обсуждении перехваченной депеши.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака небольшой стальной пинцет в кожаном футляре и аккуратно извлёк листок, не касаясь его пальцами. Развернул его с той же осторожностью, положив на раскрытый блокнот, поданный сержантом. На бумаге стояли строчки, написанные от руки чернилами фиолетового оттенка, чётким, почти каллиграфическим, но нарочито безличным почерком, на безупречном французском языке:

Маргарита, свет «Эрмитажа», чьи ноги знали поцелуи сцены, а глаза – восторг глупцов.

Анубис, Страж Весов, Пёс Пустыни, не дремлет.

Тень Его чёрная падёт на твоё сердце,

когда последний луч заката коснётся рваных кирпичей Фустата.

Ищи знак отверженных у стены, что помнит времена Амра ибн аль-Аса.

Там, в пыли предков, обретёшь вечный покой от суеты мира сего.

Гарде перечитал текст вслух, медленно, разделяя строки. Его голос был ровен, но в глазах вспыхнул холодный азарт охотника, заглушая на мгновение привычную усталость. Рашид слушал, хмурясь, его лицо стало сосредоточенным.

– Предсказание? – пробормотал капитан. – До? Или после, для нас?

– «…когда последний луч заката…» – процитировал Анри. – Убийство вчера вечером. – Он понюхал бумагу. – Чернила… запах лазурита? Египетская синь?

– Значит, наш «Анубис» имеет доступ к редкой бумаге, старинным чернилам, знает символы… и поэтичен, – резюмировал Рашид. – Безумие! Или… очень умный театр. Тут без твоих знаний не обойтись, друг.

– Или расчёт, – поправил Гарде, помещая письмо в конверт. – Тщательно поставленный спектакль. Маргарита Дюбуа… лишь первая актриса. Сомневаюсь, что последняя. – Он вспомнил бессмысленную череду смертей в окопах. И подумал, что этот спектакль может оказаться куда длиннее.

Гарде выпрямился, окидывая взглядом руины. Сухой майский ветер, несущий песок из пустыни, пробежал по коже, но детективу-любителю стало не по себе от иного холода – предчувствия, усиленного ледяной поэзией письма.

– Капитан Рашид, – сказал он твёрдо. – Тебе понадобится человек, который разбирается в древностях, бумагах, чернилах… и в театральных постановках. Похоже, в городе завёлся новый, мрачный режиссёр. И я, кажется, только что купил билет в первый ряд. – Он произнёс это с горьковатой усмешкой, осознавая, что билет этот «приобретён» не по доброй воле, а по воле старой дружбы и долга.

Гарде достал свой «Кодак». Щелчок затвора прозвучал резко. Первый кадр нового, мрачного альбома.

– Начнём расследование, Мухаммед? – спросил Анри. – Нужно узнать всё о Маргарите Дюбуа. О круге её общения. И особенно о тех, кто мог прислать письмо на такой бумаге.

Рашид мрачно кивнул.

– Да, Анри. – И, повернувшись к сержанту, добавил. – Заводи протокол. Месье Гарде будет консультировать. Официально.

Он бросил взгляд на сержанта. Формальности были соблюдены. Охота началась.

Несмотря на майское солнце, француз почувствовал ледяную полосу холода вдоль позвоночника. Тень Анубиса, казалось, сгустилась над руинами. Где-то вдали снова завыли шакалы. В висках упрямо стучало.

Глава 2. Призраки «Эрмитажа»

Ночной Каир был иным городом. Дневная пыль, крики муэдзинов и запах верблюжьего навоза к вечеру уступали место густому мареву дорогих духов, дыму гаванских сигар и липкому ритму джаза, навязчиво выбиваемому усталым саксофонистом. Звук пробивался сквозь гул голосов и хриплый смех. «Эрмитаж» сиял, как наглый бриллиант в потёртом бархате Булака. Неоновая вывеска с полуобнажённой танцовщицей мигала над входом, отражаясь в лужах на мостовой. Свет неона кроваво-розовым отблеском заливал белую рубашку Гарде, делая её призрачным пятном в этом царстве пота и глицериновых улыбок. Отсюда, из этого храма иллюзий, шагнула в вечность Маргарита Дюбуа. Спустя всего несколько часов после того, как её тело нашли в руинах Фустата, тень её смерти уже легла на яркий фасад кабаре.

Анри Гарде стоял под аркой служебного входа, поправляя галстук-бабочку. Он был в тёмно-сером твидовом пиджаке поверх белой рубашки, со шляпой в руке – наряд, более подходящий для вечернего визита в заведение вроде «Эрмитажа», чем его дневной льняной костюм. Пыль на ботинках и лёгкая тень усталости под глазами выдавали нелёгкий прошедший день. Его рубашка казалась ярким пятном в этом липком полумраке, где пахло прокисшим вином, затхлым потом кулис, дешёвым жасминовым одеколоном и чем-то подгоревшим – сладковато-тошнотворной смесью фальшивого праздника.

Гарде закурил папиросу, втягивая едкий дым, который щипал глаза, но хоть как-то перебивал клубнично-гнилостную вонь из открытой двери кухни. Гарде размышлял: «Египет меняет кожу ночью, как змея. Днём – музей под открытым небом. Ночью – бордель под звёздами фальшивых богов. И где же истина? Под песками Фустата или под слоем грима в "Эрмитаже"?»

Капитан Рашид вышел из тени, его лицо под фуражкой было напряжённым, тени под глазами были глубже обычного.

– Владелец, месье Фабрицио, ждёт в кабинете. Согласился на встречу не сразу, брюзжал о репутации и «деликатности момента». Говорит, готов сотрудничать, но от него веяло страхом, как из открытого склепа, и… эта боязнь была прикрыта расчётливостью. Как тухлые устрицы, приправленные дорогим соусом.

– Страх – лучший соус для правды, капитан, – хрипло ответил француз, бросая окурок под ноги. – Подаётся холодным и часто скрывает яд. Пойдёмте, мой друг.

Кабинет Фабрицио был гротеском роскоши: бархатные шторы, хрустальные штофы с коньяком, пошловатая картина с одалисками на стене. Сам хозяин, толстый итальянец с седыми закрученными усами и глазами, как у выдолбленной тыквы – мутными и запавшими, восседал за массивным столом из красного дерева. Пальцы, унизанные перстнями, нервно барабанили по столешнице. На лице – маска гостеприимства, но в уголках рта застыла гримаса раздражения.

– Месье Гарде! Капитан! – голос Фабрицио визгливо заискивал, но глаза оставались холодными. – Ужас, ужас! Маргарита… ангел мой! Кто мог?! Это же удар по заведению!

– Ангелы редко танцуют канкан за пиастры, месье Фабрицио, – парировал Анри, снимая шляпу и кладя её на колени. Его серо-голубые глаза, острые и усталые, скользнули по полкам с бутылками, остановившись на фотографии Маргариты в стразовом наряде. Её улыбка на снимке была ослепительной, но Гарде поймал в ней что-то натянутое, как струна перед разрывом. Или это была проекция, знание финала? – Расскажите о её последних днях. Кто её видел? С кем общалась? Получала ли странные письма или подарки? Особенно в последние дни.

Фабрицио вытер платком лоб, тяжело вздохнул.

– Письмо? Да, одно было… Ровно три дня назад. Вечером, перед выступлением. Принёс мальчишка-посыльный. Марго… она сначала нахмурилась, потом посмеялась, показала девчонкам из кордебалета: «Смотрите, у меня тайный поклонник с воображением! Грозится, что Анубис заберёт меня в Фустате при закате!» – Он залпом выпил рюмку коньяка и поставил её с грохотом на стол. – Мы все, честное слово, думали, что это чей-то злой розыгрыш! Какой-нибудь пьяный офицерик из колониального клуба, решивший напугать. Марго была… легкомысленна порой. Я обратил внимание на бумагу, она была не такой как на которой обычно приходит корреспонденция. Но она демонстративно смяла листок и бросила в корзину для бумаг у рампы. Потом уборщик вынес мусор.

– Но сегодня на теле Маргариты мы нашли другое письмо, – жёстко вступил Рашид, пристально глядя на Фабрицио. – Видимо, на той же редкой бумаге и угрозой в Фустате. Только датированное вчерашним вечером. И куда более… конкретное. Как объясните?

Фабрицио побледнел так, что его щёки стали цвета глины.

– Другое письмо? На её теле? Боже милостивый! Я… я не знаю! – Он схватился за сердце. – Может, тот же маньяк прислал второе? Или она… она не уничтожила первое? Но нет же, я сам видел! Она его порвала!

– Возможно, то, первое, письмо было предупреждением, а второе… констатацией факта, оставленное убийцей как часть его ритуала, – тихо сказал Гарде, наблюдая за паникой Фабрицио. – Кто мог отправить первое? Были у неё враги? Ревнивые поклонники? Долги? Особенно те, кто мог использовать редкую бумагу?

Фабрицио заёрзал, избегая взгляда.

– Враги? Нет, ну что вы! Её любили! Публика обожала! Поклонники… да, были. Офицеры, купцы, дипломаты даже. Доктор Хассан из фонда «Лотос» ей интересовался. Но особенно докучал капитан Блэквилл, англичанин из гарнизона. Он дарил ей дорогие подарки… шёлк, духи. Возможно, он и часы ей дарил. Она их на руке носила. Но Марго держала дистанцию. Умница была. Говорила: «Джентльмены покупают билеты на шоу, Фабрицио, а не меня». Хотя… капитан был настойчив. Очень. Однажды она смеялась: «Он дарит мне время… но время-то идёт!» – про какой-то подарок от другого поклонника. Часы, наверное. Но кто именно… не помню.

Дверь кабинета резко распахнулась без стука, словно входящий считал себя вправе не соблюдать формальностей. В проёме возникла фигура в идеально сшитом кителе королевских стрелков. Капитан Артур Блэквилл. Высокий голубоглазый мужчина с выхоленными усами и холодным, как нильская галька, взглядом. На жилете поблёскивала золотая цепочка карманных часов. Его появление было внезапным, но не случайным – как офицер гарнизона и частый, влиятельный посетитель «Эрмитажа», он, несомненно, узнал о визите полиции и поспешил явиться, чтобы лично оценить ситуацию и, возможно, повлиять на ход разговора.

Фабрицио, увидев его, сделал нервный вздох, похожий на всхлип облегчения.

– Капитан! – выдохнул он. – Я… я послал за вами, как только узнал, что полиция здесь. Вы наш… уважаемый клиент, я подумал…

– Фабрицио? – с лёгкой картавостью обратился исключительно к хозяину кабаре Блэквилл. Капитан Рашид, стоявший рядом с Гарде, был проигнорирован как не стоящий внимания элемент интерьера. – Я слышал о… несчастье. Шокирован. Потрясён. – Только теперь его взгляд, скользнув по французу с лёгким, но отчётливым презрением, коснулся на мгновение Рашида – он был холодным, оценивающим, без тени приветствия. – Месье Гарде, верно? Фотограф, коллекционирующий древние камни и помогающий нашей колониальной полиции с… криминальными расследованиями? Ищете колорит и сюжеты для сенсационных репортажей в парижской газете?