Последний рейс наверх

Мара посмотрела на него так, будто он решил пошутить в чужой манере.

— Можно. Спустись вслед за ними на семь километров, найди в осыпи и подними руками.

— Я про новый комплект.

— Его должен привезти верхний рейс. Чтобы пришёл верхний рейс, ему нужен безопасный коридор. Чтобы открыть коридор, нам надо поднять данные о нижнем течении. А датчики нижнего течения сидят за закрытым сектором. Нравится круг?

Она выбралась из ямы и разложила на кресле три прозрачных листа. На первом была вертикальная линия разлома, на втором — стрелы течений, на третьем — часы.

— Через двадцать девять часов верхний слой разворачивается на восток. Нижний пойдёт на запад чуть раньше или чуть позже. Между ними капсулу закрутит. «След» обычно даёт нам толчок через мёртвую зону. Без него мы можем пройти только до разворота.

— Насколько точны двадцать девять часов?

— Плюс-минус три. Поэтому безопасное окно закрываем через двадцать четыре.

— Инга знает?

— Она читает те же числа.

— И всё равно запретила «След».

— Ты видел датчик. Если кто-то привязал погребённый модуль к маршрутной паре, запускать машину до проверки нельзя.

Лев поднял на неё глаза.

— Ты на её стороне?

— Я на стороне капсулы, которая не рвётся пополам.

Мара собрала листы, выровняла края и сунула их ему в руки.

— Ты опять выбираешь удобного противника. Инга не украла у нас второй рейс. Второго рейса не было. Был один обычный и сколько угодно толчков «Следа», пока мы не знали, к чему они подключены.

Снаружи кто-то постучал в корпус. В люк заглянул Ото Нер. Его седая борода была перехвачена резинкой, на комбинезоне белела балластная пыль.

— Если вы закончили делить несуществующие рейсы, мне нужна пилот.

— Зачем?

— Проверить замки сброса. Инспектор приказала готовить обычный подъём.

Мара спрыгнула на настил.

— Когда?

— Решение в шестнадцать ноль-ноль. Старт может быть через четыре часа.

— Список пассажиров?

— Ещё нет.

Ото посмотрел на Льва, затем на открытый пол.

— Археолог, выберись. Плиты не любят, когда над ними думают.

Лев поднялся. Ото опустился в яму и провёл пальцем по красной полосе первой плиты. Под ногтем остался серый порошок.

— Намокла? — спросила Мара.

— Только пыль. Но третий замок ленится.

— Вчера был зелёный.

— Вчера его не просили держать жизнь восьми людей.

Ото снял кожух. Под ним блеснула пружина толщиной с палец. Он работал медленно, не потому что старел, а потому что никогда не давал инструменту опередить взгляд.

— Что случится, если третий не отпустит? — спросил Лев.

— Капсула накренится, — ответил Ото. — Мара попробует вытрясти плиту. Если не выйдет, вернётся сюда.

— А если уже прошла мёртвую зону?

— Тогда не вернётся.

Мара ударила ладонью по стене.

— Очень помогает.

— Он спросил.

На «Кромке» не любили слово «смерть», но не боялись описывать её механику. Лев подумал, что Инга здесь приживётся лучше, чем кажется.

Ото вынул пружину, очистил паз и кивнул на листы в руке Льва.

— Покажи окно.

Лев разложил карты. Мастер прижал их гайкой.

— Вот верхний разворот, — сказала Мара. — А вот предполагаемый нижний. Между ними двадцать минут спокойной воды, если прогноз верен.

— Не верен, — сказал Ото.

— Почему?

— Вчера ферма у четвёртой ноги натянулась раньше расчёта. На семь минут.

— Почему не записал?

— Записал. В журнал наружных нагрузок, который никто не читает, пока что-нибудь не оторвётся.

Мара выругалась тише, чем в мастерской.

— Семь минут за сутки дают почти час к развороту.

— Или ничего не дают. Один замер — не течение.

— Но безопасное окно сокращают.

Ото поставил пружину обратно.

— Поэтому инспектор готовит рейс. И поэтому вы двое сейчас пойдёте не ругаться, а считать массу.

— Ты командуешь пилотом? — спросила Мара.

— Нет. Я старше и пользуюсь этим, пока ты терпишь.

В грузовом отсеке уже стояли ящики. Два с пробами породы, один с личными сообщениями, четыре с пустыми баллонами, которые наверху должны были наполнить лечебной смесью. На каждом светилась масса.

Мара взяла мел и написала на стене: «180».

— Что обязательно? — спросила она.

— Датчик, — сказал Лев.

— Он весит сорок граммов.

— И копии записи.

— Ничего не меняет.

— Журнал Веры, если найдём.

— Не нашли.

— Модульный регистратор может весить до тридцати килограммов.

Мара написала «30?» и обвела вопрос.

Ото указал на баллоны.

— Эти вниз уже не вернутся. Снимаем.

— Врач будет против, — сказала Мара.

— Врач остаётся здесь и сможет быть против лично.

Они перебирали груз, пока мел не испачкал пальцы. Каждая вещь на станции имела владельца и объяснение. Пустой баллон был обещанием лекарства. Образец породы — полугодием работы. Пакет писем весил меньше килограмма, но Лев не решился предложить его оставить. Чем ближе становился один рейс, тем яснее было: груз измеряют не только массой.

Дверь открылась без стука. Инга вошла вместе с Севом Краем, молодым гидрологом. Сев нёс переносной экран и старался не смотреть на опечатанный коридор машинного отсека. Он родился уже после первой аварии, но на станции все знали: его отец был в погибшей экспедиции.

— Край нашёл отклонение, — сказала Инга.

— Ото тоже, — ответила Мара.

Сев поставил экран на ящик. На нём двигались три цветные линии.

— Нижний поток ускоряется. Не сильно, на два процента, но раньше сезонной кривой. Если скорость сохранится, окно закроется через девятнадцать часов.

Мара стёрла со стены «24» и написала «19».

— Уверенность?

— Шестьдесят процентов.

— Для старта мало.

— Для ожидания тоже, — сказала Инга.

Лев указал на третью линию.

— Что это?

Сев приблизил график.

— Датчик под нижней полкой. Он проснулся сегодня утром. До этого шесть лет выдавал один короткий пакет в месяц.

В грузовом отсеке стало тихо.

— Шесть лет? — переспросил Лев.

— Я полез в архив после вашего номера пары. Станция считала пакеты помехой от насосов. Они совпадали с ежемесячной проверкой «Следа».

Инга положила на ящик распечатку.

— Датчик на модуле не единственный. Этот сигнал приходит с другой точки, на сто восемьдесят метров ниже.

— За погребённым лагерем? — спросил Лев.

— По направлению — да. Глубина неточная.

Мара посмотрела на часы.

— И вы всё ещё думаете отправлять единственную капсулу через четыре часа?

— Я готовлю возможность, — сказала Инга. — Решение зависит от проверки машины и списка людей.

— Если капсула уйдёт, кто привезёт новый балласт?

— Верхняя служба обязана отправить грузовой спуск после стабилизации течения.

— Через сколько?

— От девяти до четырнадцати суток.

— У нас кислорода на двадцать один, пищи на тридцать. Это переживём. Но склон двигается сейчас.

Инга кивнула.

— Поэтому часть людей должна уйти в этом окне.

— Какая часть?

— Я не составляю список одна.

— Но подпишете его вы.

— Да.

Сев провёл ладонью по волосам.

— Мой отец там внизу. Если датчики связаны с первой экспедицией, мне нужно остаться.

— Ты гидролог, — сказала Мара. — Именно поэтому тебя могут отправить наверх с данными.

— Данные можно передать по кабелю.

— Кабель рвётся при развороте.

— Тогда в контейнере.

— Которого у нас нет.

Лев слушал, как живые люди примеряют к себе восемь ложементов. Рейс ещё не назначили, список не открыли, а станция уже разделилась на тех, кто нужен наверху, и тех, кто нужен внизу. Самым опасным было слово «нужен»: оно позволяло не произносить «дороже».

— Нельзя выбирать по полезности, — сказал он.

Инга повернулась к нему.

— Тогда предложите правило.

— Сначала те, кому опасно оставаться.

— На станции нет детей. Трое имеют медицинские ограничения, но способны провести две недели здесь.

— Потом добровольцы.

— Добровольно уйти или добровольно остаться?

Лев не ответил.

— Любое простое правило прячет решение, — продолжила Инга. — Жребий прячет его в случайности. Должность — в пользе. Болезнь — в теле. Я не стану говорить, что выбора нет. Он есть, и кто-то его подпишет.

— Вы?

— Я и совет станции. Открыто, с основаниями по каждому месту.

Мара провела черту под числом «180».

— Сначала решим, взлетит ли капсула. Сев, мне нужны сырые данные. Ото, полная проверка замков. Лев, ты идёшь со мной на верхний узел.

— Зачем?

— Увидишь, что означает «окно» снаружи.

Верхний узел находился на самой крыше «Кромки», в прозрачном пузыре размером с кладовую. Выходить в воду не требовалось: узкая шахта вела к двум креслам перед иллюминатором. В обычные дни здесь дежурил пилот, принимая капсулы сверху. Сегодня за стеклом не было ничего, кроме вертикального дождя из частиц.

Мара выключила внутренний свет.

Сначала Лев увидел только собственное отражение. Потом глаза привыкли, и в темноте проявились длинные светящиеся нити. Они тянулись слева направо, изгибались и исчезали. Мара включила наружный прожектор. Нити рванулись разом, как трава под ветром.

— Это верхний поток, — сказала она. — Через несколько часов он пойдёт в обратную сторону.

Она нажала кнопку. Из корпуса вышел маленький поплавок на тросе. Его потащило вправо. Счётчик быстро показал нагрузку.

— Капсула поднимается медленно первые сорок минут. Она ещё тяжёлая, а плиты сбрасываем ступенями. Поток тащит её к стене разлома. Я держу двигателями, но топлива мало. Потом начинается мёртвая зона: верх тянет в одну сторону, низ — в другую. Без «Следа» её надо пройти точно между разворотами.

— А если раньше?

— Нижний поток прижмёт к склону.

— Позже?

— Верхний отнесёт над разломом. Трос поверхности не достанет, а своего хода до платформы не хватит.

Она втянула поплавок. Трос дрожал так, что катушка звенела.

— Вот почему рейс гарантированный только на бумаге. Гарантия означает, что мы приготовили всё, что умеем. Вода ничего не обещала.

Лев приложил ладонь к стеклу. Где-то далеко внизу лежал модуль Веры. Между ним и этой точкой работали два неизвестных датчика. Сверху ждал путь домой, который существовал девятнадцать часов, а потом превращался просто в пустую воду.

— Ты хочешь вести капсулу? — спросил он.

— Это моя работа.

— Я не об этом.

Мара долго смотрела на светящиеся нити.

— Хочу, чтобы она ушла и вернулась за нами. Не хочу выбирать первый глагол отдельно от второго.

В динамике щёлкнула связь.

— Верхний узел, ответьте, — сказал Сев.

Мара включила канал.

— Слушаю.

— Новый пакет с нижнего датчика. Он передал прогноз разворота.

— Наш прогноз?

— Нет. Свой. Семнадцать часов сорок минут.

Лев и Мара переглянулись.

— Он точнее наших приборов? — спросил Лев.

— Не знаю. Но шесть предыдущих пакетов из архива совпали с фактическим разворотом до минуты.

Мара закрыла глаза, пересчитала что-то про себя и написала пальцем на запотевшем краю стекла: «14:40».

— Что это? — спросил Лев.

— Последнее время старта с запасом. Через четырнадцать часов сорок минут люк должен закрыться.

— Датчик помогает нам.

— Или ведёт капсулу туда, куда надо тому, кто его поставил.

Инга вышла на связь сразу после неё.

— Все руководители служб в центральную рубку. Решение по рейсу через тридцать минут.

— Инспектор, — сказал Лев, — нижний датчик знал время прошлых разворотов.

— Слышала.

— Значит, его данные можно проверить.

— Уже проверяем.

— Если совпадут, вы откроете сектор?

— Нет.

— Почему?

— Потому что точный неизвестный источник опаснее неточного, если вы собираетесь доверить ему единственную капсулу.

Связь отключилась.

Мара стёрла цифры со стекла рукавом.

— Она права, — сказала она.

— Знаю.

— Тогда почему споришь?

Лев смотрел, как за иллюминатором поток гнёт светящиеся нити.

— Потому что под нами есть ответ, а у нас осталось четырнадцать часов сорок минут, чтобы даже задать вопрос.

Когда они спустились в центральную рубку, на стене уже висела схема капсулы. Восемь пустых строк для имён. Ни одной пока не заполнили.

Инга стояла перед ними и держала в руке лист с приказом.

— До проверки датчиков машина «След» не запускается, — сказала она. — Обычный рейс готовим к старту через двенадцать часов. Список утвердим за шесть. Если прогноз ухудшится, старт переносим раньше.

— А нижний сектор? — спросил Лев.

— Закрыт.

— Тогда вы отправляете людей по прогнозу устройства, которое запрещаете исследовать.

— Нет. Мы отправим их по собственным измерениям. Неизвестный прогноз используем как предупреждение, не как основание.

Ото положил на стол разобранный третий замок.

— Есть ещё одно предупреждение. Пружина треснула у основания. Запасной нет.

Мара побледнела.

— Можно переставить с грузовой кассеты.

— Размер другой.

— Выточить?

— За сутки. Если металл не поведёт.

Инга посмотрела на часы.

— У нас меньше.

Ото кивнул.

— Поэтому мне нужен один короткий запуск «Следа». Не для подъёма. Толчок разгрузит плиту, и замок отпустит без пружины.

Все посмотрели на Ингу.

Она не отвела глаз и не стала делать вид, что решения ещё нет.

— Нет, — сказала она. — Пока не доказана безопасность связи, машину не запускаем. Найдите механический способ.

— Тогда гарантия рейса исчезла, — сказала Мара.

— Да.

Это короткое слово изменило комнату сильнее тревоги. Восемь пустых строк остались на стене, но теперь они обозначали места в капсуле, которая могла не уйти.

Лев подошёл к схеме и посмотрел на третий замок. Простая пружина, кусок металла длиной с ладонь, стала границей между станцией и поверхностью. Под ними неизвестный прибор точно предсказывал воду. Рядом стояла машина, способная дать толчок, но связанная с погребённым модулем. Каждый возможный путь уже содержал причину отказаться от него.

— Покажите мне журнал пары, номер которой передал датчик, — сказал Лев.

Инга покачала головой.

— Доступ по-прежнему закрыт.

— Тогда смотрите сами. Не запуск, только запись. Узнайте, какой маршрут лежит во второй карте и почему его отвергли.

Инга перевела взгляд на схему капсулы, потом на Ото.

— Запись посмотрю я. В присутствии мастера. Вы получите вывод и копию допустимых данных.

Лев хотел потребовать всё, но остановился. Впервые за день запрет сдвинулся хотя бы на толщину листа.

— Когда?

— Сейчас.

Она повернулась к двери машинного отсека. Красная пломба ещё лежала поперёк замка.

За стеной гудела «Кромка». Где-то глубже ей отвечал датчик на мёртвой станции. А над ними окно наверх уже начало закрываться — не как дверь, которую можно придержать рукой, а как встреча двух течений, равнодушных ко всем восьми именам.

Глава 3. Честная инспекция

Инга Рей не любила запечатанные двери. Печать ничего не останавливала: она только делала нарушение видимым. На суше этого часто хватало. На глубине, где за дверью могла расти трещина или нагреваться кабель, знак на замке иногда превращался в разрешение ничего не замечать.

Перед машинным отсеком висела её красная лента. Ото Нер стоял рядом с ящиком инструментов и ждал, не прикасаясь к замку. На его ладонях белела балластная пыль.

— Печать цела, — сказал он. — Можете записать победу.

— Запишу, что никто не входил после закрытия.

— Это и есть победа инспектора.

— Нет. Победа будет, если мы поймём, почему датчик под мёртвой станцией знает номер действующей пары.

Инга поднесла личный ключ к замку. Красная нить погасла, втянулась в металлическую головку, и дверь отошла на несколько сантиметров. Изнутри пахнуло тёплым маслом и каменной сыростью. Ото придержал створку плечом.

— Только вы и я? — спросил он.

— Пока да.

— Археолог просил присутствовать.

— Археолог нашёл датчик и дважды нарушил границу работ. Оба факта записаны. Ни один не даёт ему права входить сюда.

— Вы умеете благодарить так, что хочется вернуть подарок.

Инга не ответила. За дверью начинался узкий мостик, перекинутый над круглой шахтой. Внизу, этажом ниже, стоял «След». Машина была меньше, чем представляли люди, впервые слышавшие о ней. Никакой громады, способной вытолкнуть капсулу сквозь километры воды. Две бронзовые колыбели, зажатые в чёрной раме, и между ними светлый стержень толщиной с руку. Тягу давал не размер. Её давало различие, которое машина умела разрушить.

На стене висели кассеты маршрутных пар. Каждая напоминала плоскую косточку с двумя прозрачными пластинами. На одной оставался путь, которым капсула действительно прошла. На второй — путь, рассчитанный теми же приборами в то же время, допустимый по топливу, давлению и состоянию корпуса, но отвергнутый пилотом. Пока обе пластины хранились вместе, приборы могли читать не только линии, но и приложенные к ним замеры. Когда пару разряжали, вторая пластина мутнела. Машина получала короткий подъёмный толчок, а люди теряли возможность узнать, почему второй путь не состоялся.

Инга спустилась к шкафу учёта. Номер с пластинки Льва она помнила без записи: КР-17-041. Ото включил местный свет. На полках проступили белые цифры.

— Семнадцатый год, сорок первая пара, — сказал он. — Старая.

— Шесть лет.

— Для железа не возраст.

— Для действующего датчика под станцией, погибшей двадцать три года назад, возраст.

Нужная ячейка оказалась пустой.

Инга проверила номер над ней, затем соседние кассеты. Сороковая лежала на месте, сорок вторая тоже. В глубине сорок первой ячейки темнел прямоугольник пыли, обведённый чистым краем.

— Когда её брали? — спросила она.

Ото провёл пальцем по краю.

— Не сегодня. Пыль вернулась. Может, год назад, может, пять.

— Журнал выдачи.

Они поднялись в комнату управления. Старый журнал состоял из бумажной книги и коротких записей в местной памяти. Бумага нужна была потому, что солёная вода не уважала уверенность людей в электронике. Ото положил книгу на стол и нашёл семнадцатый год.

Сорок первая пара была принята после грузового спуска с верхней платформы. Пилот выбрала восточный обход. Западный отвергла из-за бокового потока у склона. Через восемь месяцев кассету переставили в резервный шкаф. Ещё через год проверили. Последняя подпись принадлежала Ото.

— Ваша? — спросила Инга.

— Моя.

— Кассета была на месте?

— Иначе написал бы.

— Вы помните её?

— Я за жизнь видел несколько тысяч пар. Помню те, которые ломались у меня в руках, и те, из-за которых хоронили людей. Эта не сломалась и никого не убила.

Инга перелистнула страницу. В электронном учёте после проверки появились ежемесячные отметки. «Состояние: допустимо. Разряд: нет». Под каждой стояла служебная подпись машины.

— Если кассеты нет, что проверяли каждый месяц?

— Шкаф проверяет проводимость ячейки. Внутри есть ответная пластина. Можно обмануть куском металла.

— Зачем?

— Чтобы журнал не ругался.

— Зачем кому-то нужно, чтобы он не ругался?

Ото опёрся руками о стол.

— Вы задаёте один вопрос дважды.

Инга открыла схему шкафа. От ячейки сорок один шёл тонкий провод к общей шине, но перед шиной на рисунке стоял старый разъём обслуживания. В самой машине разъём был закрыт новой крышкой. Винты на ней отличались: два заводских потемнели, два блестели.

Ото достал ключ.

— Стойте, — сказала Инга.

Она сняла крышку сама. Под ней к контактам был припаян тонкий серый кабель. Он уходил за стену вместе с линиями наружных датчиков.

— Шесть лет, — произнёс Ото. — Примерно тогда меняли узел связи.

— Кто?

— Верхняя бригада и двое наших. Список найдём.

Инга проследила кабель до прохода в переборке. Изоляция выглядела чистой, без случайных петель и временных скруток. Тот, кто его вёл, не прятал работу от взгляда мастера. Он прятал её внутри обычной работы.

— Отключить можно? — спросила она.

— Можно всё. Вопрос — что после этого замолчит.

— Значит, сначала измеряем.

Ото подключил ручной прибор. По серой жиле шли короткие импульсы, равные по длине ежемесячной проверке шкафа. Между ними дрожал слабый постоянный ток.

— Питание, — сказал он. — Небольшое. Хватит датчику, если тот спит большую часть времени.

— И номер пары передаётся по этой жиле.

— Похоже.

— Не похоже. Датчик показал сорок первую пару. Здесь пустая сорок первая ячейка и чужой кабель. Это связь. Мы пока не знаем, для чего она нужна и куда ещё ведёт.

Ото усмехнулся без веселья.

— Любите точные слова.

— Нет. Я люблю, когда после аварии нельзя заменить одно слово другим и снять с себя ответственность.

Она сделала снимки, опечатала пустую ячейку и весь шкаф. Затем сняла со стены список действующих запретов. Красная строка уже закрывала нижний сектор и машинный отсек. Инга добавила к ней наружные работы ниже второй опоры и все запуски «Следа», включая проверочные.

— Ферму у четвёртой ноги надо разгрузить, — сказал Ото. — Течение тянет её сильнее расчёта.

— Насколько?

— Вчера на семь минут раньше. Сегодня уже на девять.

— Без «Следа»?

— Можно перетянуть стропу изнутри. Два человека, четыре часа, риск заклинить привод. С коротким толчком — двадцать минут.

— Делайте изнутри.

— Эти четыре часа мы заберём у подготовки капсулы.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал Ото. — Вы услышали число. Понимать будете, когда назовёте Маре, что из-за вашего запрета третий замок останется без полной переборки.

Инга закрыла журнал.

— Тогда пойдём и назовём.

В мастерской Мара Соль лежала под стойкой балластного сброса. Из-под металла торчали её ботинки. Рядом Сев Край перебирал датчики давления, а Лев Арс держал лампу левой рукой, щадя ушибленное плечо.

— Машину не запускать, — сказала Инга.

Мара выехала из-под стойки на низкой тележке.

— Мы это уже слышали.

— Теперь есть основание. Кассеты КР-17-041 в шкафу нет. Ячейка отвечает машине через подменную пластину. От неё идёт кабель наружу, установленный при ремонте шесть лет назад. Он питает неизвестную линию и передаёт номер пары.

Лев поставил лампу на пол.

— Куда идёт кабель?

— Пока неизвестно. Вероятно, к одному или обоим нижним датчикам. Это предположение, не вывод.

— Кто забрал кассету?

— Не установлено.

— Для чего?

— Не установлено.

Мара села на тележке.

— Что установлено для нас?

Инга повернулась к ней.

— Ото перенаправит двух техников на внутреннюю перетяжку фермы. Работа займёт четыре часа. Полную переборку третьего замка до раннего старта закончить не успеют.

— Тогда раннего старта не будет.

— Либо будет старт с заменой только треснувшей пружины и двумя проверками сброса вместо пяти.

— Вы предлагаете мне поднять восемь человек на замке, который проверяли две пятых положенного?

— Я называю доступные варианты. Первый: не трогать ферму и закончить замок. При усилении течения четвёртая опора может потерять наружную стропу. Второй: перетянуть ферму, заменить пружину и провести две проверки. Третий: задержать старт, сделать обе работы полностью и, вероятно, потерять спокойный промежуток между течениями.

— Четвёртый: коротко включить «След».

— До выяснения связи с нижней станцией этот вариант закрыт мной.

— И цена вашего решения — восемь человек в капсуле с непроверенным замком.

— Нет. Цена решения может быть отмена рейса. Вы как пилот не обязаны принимать капсулу. Не перекладывайте на запрет то, что должны решить сами.

Мара поднялась. Тележка откатилась и ударилась о шкаф.

— Удобно. Вы отрезаете безопасный способ, а потом оставляете мне свободу отказаться.

— Не удобно. Именно так распределена ответственность. Я отвечаю за запрет опасной машины. Вы — за подъём. Ото — за замок. Совет — за список пассажиров. Если я подпишу всё одна, остальным станет легче, но капсула безопаснее не станет.

Лев смотрел на неё так, будто пытался найти место, где точность превращалась в уловку.

— Вы знали о пустой ячейке, когда закрывали сектор? — спросил он.

— Нет.

— О кабеле?

— Нет.

— Значит, вчера закрыли без доказательства.

— Вчера у нас был современный датчик под погибшим модулем, передающий номер действующей машины. Этого достаточно, чтобы остановить работы до проверки. Теперь данных больше. Запрет остаётся тем же, основание стало точнее.

— А если из-за задержки мы не поднимемся?

— Тогда в отчёте будет написано: мой запрет участвовал в задержке. Не «погода помешала», не «обстоятельства сложились». Мой запрет.