Последний рейс наверх

Арсений Волжин

Последний рейс наверх

От автора

Глубина не прощает неточных чисел. Давление не интересуется добрыми намерениями, трос не становится прочнее от красивой речи, а подъёмная капсула не принимает лишнего пассажира только потому, что его история кажется важнее.

Но точность сама по себе ещё не отвечает на вопрос, что допустимо потратить ради спасения. Иногда машина расходует металл. Иногда — топливо. А иногда удобная техническая операция уничтожает свидетельство того, почему люди когда-то отказались идти опасной дорогой.

Эта история — о станции на океанском дне, где честность может быть жестокой, а сохранённое доказательство тяжелее человека. Героям придётся выбирать не между правдой и ложью, а между двумя настоящими обязанностями. Ни одна из них не исчезнет только потому, что решение уже принято.

Глава 1. Станция под станцией

Лев заметил второе дно по тому, как на него легла пыль.

Под левым ботинком склон уходил вниз ровно, будто его провели длинной линейкой. Ил, который здесь должен был собираться мягкими волнами, лежал плоской серой плитой. Из неё торчали три чёрных ребра, одинаково наклонённые к разлому. Камень так не ломался. Камень не помнил заводского шага между балками.

Лев остановился и прижал ладонь к скале. Перчатка передала слабую дрожь насосов «Кромки». Станция была над ним, за тридцать метров породы и старого осыпного щебня. Если поднять голову, всё равно ничего нельзя было увидеть: только конус света на взвеси и тёмная вода дальше. Но вибрация шла через уступ, и по ней Лев всегда знал, что дом ещё держит давление.

— Мара, я у нижней отметки, — сказал он.

Ответ пришёл с шорохом, словно пилот стояла не в рубке, а говорила через дождь.

— Вижу маяк. Ты на четыре метра ниже разрешённой полки.

— Разрешённая полка оказалась крышей.

Молчание длилось два удара сердца.

— Повтори.

— Под осыпью что-то есть. Три силовых ребра. Шаг восемьдесят сантиметров, старый стандарт.

Лев провёл лучом вдоль склона. Серые частицы вспыхивали и гасли. За крайним ребром темнела вмятина, похожая на след огромного пальца. Он достал из набедренного кармана короткий щуп, вогнал в ил и почувствовал под мягким слоем металл. Щуп прошёл по нему с негромким скрежетом.

— Не трогай, — сказала Мара.

— Уже тронул.

— Тогда не трогай второй раз. До тебя там никто не был сорок два года.

Лев посмотрел на борозду, которую оставил щуп. На чистом металле блеснула светлая полоса. Рядом, почти параллельно ей, уже была другая.

Он замер.

Старая поверхность под водой темнела равномерно. Всё, что касалось её недавно, снимало тонкую плёнку отложений. Светлая черта слева была шире его щупа и заканчивалась полукругом. Не царапина от камня. След захвата.

— Поправка, — сказал Лев. — Здесь были после аварии.

— Когда?

— Не знаю. Но не сорок два года назад.

Он опустился на колено. Костюм сжал суставы, помогая удержаться на склоне. За спиной натянулся страховочный трос, уходивший к малой лебёдке у шлюза. Лев отключил автоматическую выборку, чтобы машина не потащила его назад при каждом движении. Красный значок вспыхнул на краю стекла шлема.

— Ты снял возврат, — сказала Мара.

— На две минуты.

— На одну. Течение поворачивает.

Она не спрашивала, зачем. За девять сезонов совместной работы Мара усвоила: если Лев лёг животом в грязь, спорить с ним поздно. Зато она всегда называла время точнее, чем ему хотелось.

Лев расчистил ладонью узкую полоску между рёбрами. Ил поднялся густым облаком. Он подождал, пока поток унесёт серую муть к разлому, и увидел ряд заклёпок. Не сварка. Значит, модуль построили ещё до «Кромки», когда глубоководные оболочки собирали из сменных секций и стягивали на месте. Первая экспедиция жила в таких цилиндрах. По отчёту после обвала их лагерь ушёл в разлом целиком.

По отчёту.

Лев вынул мягкую кисть и очистил заклёпки. Между второй и третьей была выбита метка: короткая вертикальная риска, под ней две точки. Знак бригады Веры. Она ставила его на всём, что принимала после ремонта, хотя начальство считало личные метки детской привычкой.

Он не сразу понял, что перестал дышать.

Воздух в шлеме стал тёплым. Автоматика пискнула, напоминая вдохнуть. Лев втянул его медленно, чтобы не задеть микрофон тяжёлым всхлипом.

— Нашёл обозначение, — сказал он.

— Чьё?

— Веры.

На этот раз Мара молчала дольше.

Вера Кост прожила тридцать три года, из них семь провела на донных работах и последние четыре месяца — в первой экспедиции под будущей «Кромкой». Она умела засыпать во время проверки сирены, различала марки герметика по запаху и однажды заставила Льва разобрать уже закрытую стену, потому что услышала под панелью свободную гайку. Когда склон сошёл, наверх передали двенадцать секунд шума. Ни тел, ни журнала, ни самого лагеря не нашли.

Семье выдали пустую урну, потому что так было легче оформить похороны.

Лев обещал её старшей сестре не могилу. Он обещал факт. Хоть один предмет, который можно положить на стол и сказать: это было здесь, это принадлежало ей, вот что с ней произошло.

— Сфотографируй и возвращайся, — тихо сказала Мара.

— След захвата проходит поверх метки.

— Лев.

— Кто-то чистил этот участок. Недавно.

— Насколько недавно?

Он приблизил лампу к металлу. По краям светлой полосы уже собирался тонкий бурый налёт. Здесь, в холодной бедной воде, он рос медленно. Неделя была бы слишком малым сроком, пять лет — слишком большим. Лев провёл по следу датчиком, но тот показал только состав поверхности и температуру.

— От нескольких месяцев до двух лет. Без пробы точнее не скажу.

— Тогда тем более возвращайся. Пробу возьмёшь с разрешением.

— Разрешение подпишет инспектор.

— Да.

— Та самая, которая прилетела закрыть нижний сектор.

— Та самая, которая сейчас слушает общий канал.

Лев медленно выпрямился.

В рубке кто-то переключил линию. Шорох исчез, голос Мары стал чище, а затем в наушниках прозвучал второй голос — спокойный, низкий, без злости.

— Инспектор Рей, — сказала женщина. — Нижний сектор ещё не закрыт. Решение будет после осмотра в десять ноль-ноль.

— Добро пожаловать на «Кромку», — ответил Лев.

— Благодарю. Вы находитесь на четыре целых две десятых метра ниже границы наряда и отключили автоматическую выборку страховочного троса сорок семь секунд назад.

Лев посмотрел на красный значок. Прошла почти минута.

— Хорошо считаете.

— Это показания вашей системы. Включите выборку.

— Сначала закреплю маяк.

— Нет. Сначала включите выборку. Потом закрепите маяк, если трос позволяет сделать это, не спускаясь ниже.

В голосе не было ни угрозы, ни желания показать власть. От этого приказ раздражал сильнее. Лев включил автомат. Трос сразу подтянулся, приподнял его за пояс и заставил переставить ногу выше.

— Вы довольны?

— Я буду располагать точными сведениями о вашем положении, — сказала Инга Рей. — Это не то же самое.

Лев достал маяк. Маленький цилиндр прилип к ребру магнитной подошвой и мигнул янтарным. На карте шлема появилась новая точка. Он обозначил её «нижний модуль», затем стёр и написал «модуль первой экспедиции». Если находку занесут в журнал, осторожное имя быстро превратится в удобное сомнение. Он не собирался дарить станции это время.

— Метка поставлена, — сказал он.

— Подтверждаю, — ответила Мара. — Теперь вверх. Течение уже разворачивает.

Вода ударила прежде, чем она договорила.

Лев почувствовал не толчок, а внезапное исчезновение веса под правой ногой. Ил сдвинулся целым пластом. Серый ковёр поплыл вниз, открывая ещё два метра корпуса. Вместе с ним к краю разлома поехал Лев. Трос натянулся, костюм сжал грудь. Он успел вбить левую перчатку между рёбрами и увидел, как щуп выскользнул из открытого кармана.

Тонкий инструмент кувыркнулся в свете лампы, коснулся корпуса и пропал в черноте.

— Выбираю! — крикнула Мара.

Лебёдка рванула его вверх. Лев удержался за ребро. Под ладонью что-то дрогнуло и отстало от металла. Он увидел тонкую пластину размером с ноготь, прикреплённую к тыльной стороне балки. Не часть старой станции: гладкая, светлая, с двумя свежими контактами.

Он зажал пластину пальцами.

— Отпусти корпус! — сказала Мара.

— Секунду.

— Сейчас!

Новый поток ударил сбоку. Маяк сорвало. Янтарная точка метнулась вниз и погасла. Лев отпустил ребро, и трос протащил его по склону. Камни застучали по щиткам. На мгновение он повис над открывшейся частью модуля и направил туда свет.

Внизу было круглое окно шлюза. Его внешняя крышка стояла приоткрытой.

Старый лагерь не погиб с закрытыми дверями. Кто-то открыл его уже после обвала — или пытался выбраться, когда сверху лежали тысячи тонн осыпи.

Потом склон заслонил находку, и Льва потащило к «Кромке».

— Я цел, — сказал он, хотя никто не спрашивал.

— У тебя правый наплечник показывает удар, — ответила Мара. Голос её стал резким. — Герметичность?

Лев посмотрел на числа. Давление внутри держалось. Расход воздуха вырос, но не опасно.

— Зелёная.

— Внешний слой?

— Царапина.

— Это я решу в шлюзе.

Инга Рей всё ещё была на линии. Она не вмешивалась в проверку и не торопила. Когда Мара закончила перечислять показатели, инспектор сказала:

— Вы что-то сняли с корпуса.

Лев сжал кулак. Пластина упиралась краем в перчатку.

— Да.

— Что именно?

— Не знаю.

— Положите в наружный контейнер костюма. Не заносите в жилой объём до осмотра.

— Это не биологическая проба.

— Вы не знаете, что это.

Она была права, и Леву не нравилось, что это можно доказать одной фразой. Он открыл круглый контейнер на груди, положил пластину внутрь и закрыл крышку. Контрольная полоска стала синей.

— Выполнено, — сказал он.

— Благодарю.

— Всегда разговариваете так, будто составляете акт?

— Нет. В актах я не благодарю за соблюдение обязательных мер.

Мара коротко фыркнула и тут же сделала вид, что связь хрипнула. Лев позволил тросу тянуть себя по склону. Над ним проступили опоры «Кромки» — четыре массивные ноги, вцепившиеся в уступ. Между ними висели грузовые сети, пустые контейнеры и балластные плиты. Станция казалась перевёрнутым портом, к которому корабли приходили сверху.

У нижнего шлюза горели две белые полосы. Мара включила направляющие огни, хотя Лев знал путь. Он всё равно был благодарен. После черноты разлома любой прямоугольник света казался обещанием, которое металл ещё способен выполнить.

Шлюз принял его вместе с потоком серой воды. Внешняя дверь закрылась. Насосы загудели под ногами, уровень начал падать. Лев стоял неподвижно, пока вода не ушла ниже колен, и только тогда заметил, как дрожит правая рука.

Он разжал пальцы. В ладони ничего не было, пластина лежала в контейнере, но тело всё ещё помнило её острый край.

На внутренней стене шлюза кто-то много лет назад написал краской: «Если вернулся — не спеши». Буквы перекрашивали вместе со стеной, и теперь надпись проступала как старый шрам. Лев обычно считал её глупостью. В этот раз послушался.

Он восстановил увиденное по порядку. Три ребра. Метка Веры. Свежий захват. Сдвиг ила. Открытая крышка шлюза. Пластина на тыльной стороне балки.

Лишним было именно последнее. Археологи крепили маяки снаружи, чтобы их находили аппараты. Спрятанное устройство предназначалось не для навигации. Оно либо слушало металл, либо передавало через него слабый сигнал. И установить его можно было только после того, как кто-то расчистил корпус.

Внутренняя дверь открылась. Мара ждала в рабочем комбинезоне, с рыжим платком на коротких волосах. За её плечом стояла высокая женщина в тёмно-сером инспекторском костюме. Никаких блестящих знаков, только белая полоса на воротнике и планшет в руке.

Мара шагнула первой, проверила замки шлема и провела ладонью по правому наплечнику.

— Царапина, — сказал Лев.

— Вмятина.

— Неглубокая.

— Она либо есть, либо нет. Неглубокой бывает лужа.

— Вы с инспектором уже нашли общий язык.

Женщина за её спиной не улыбнулась.

— Инга Рей. До снятия костюма контейнер остаётся закрытым.

— Лев Арс. До снятия костюма я всё равно не смогу его открыть.

— Сможете. Аварийный замок рассчитан на перчатку.

Она подошла ближе и показала на маленький красный рычаг под крышкой. Лев знал, для чего он, но промолчал. Инга не старалась поймать его на лжи. Она просто убирала неточность, как Мара убирала слабину троса.

Вместе они прошли в сухую камеру. Мара закрепила костюм на стойке, сняла с Льва шлем и сразу поднесла к его лицу лампу.

— Зрачки ровные. Тошнота?

— Нет.

— Голова?

— Целая.

— Это не ответ.

— Не болит.

Она осмотрела шею и плечи. Инга стояла у стены и не мешала. Вблизи она выглядела старше, чем на служебной фотографии: тонкие складки у рта, седая прядь над левым виском, бледный след ожога на кисти. Человек, который не раз смотрел на неисправность с слишком близкого расстояния.

— Ушиб, — решила Мара. — В лазарет после разбора.

— После анализа находки.

— После лазарета.

— Анализ можно провести в лазарете.

— Если ты принесёшь туда донную грязь, врач проведёт анализ твоего тела после того, как я тебя им ударю.

Инга перевела взгляд с одного на другую.

— Сначала изоляционный стол, затем лазарет. Я буду присутствовать при вскрытии контейнера.

— Почему? — спросил Лев.

— Потому что вы извлекли предмет из сектора, который я прибыла проверять. И потому что ваше описание свежего следа меняет исходные сведения.

— В какую сторону?

— Пока ни в какую. Сведения либо есть, либо их нет. Вывод будет позже.

Они сняли костюм и перенесли наружный контейнер в маленькую мастерскую рядом со шлюзом. Здесь ремонтировали датчики, которые не пускали в чистые отсеки. Стены были в царапинах, на столе под прозрачным колпаком лежали инструменты, а вытяжка гудела так громко, что приходилось говорить отчётливо.

Мара осталась у двери, скрестив руки. Лев надел тонкие перчатки. Инга включила запись на планшете и назвала время, место и присутствующих.

— Открывайте, — сказала она.

Лев снял пломбу и положил пластину на белый лоток.

Без донной мути предмет выглядел проще. Прямоугольник длиной в два пальца, серый корпус, два контактных зубца и круглое тёмное окошко. На краю — след от инструмента Льва. На обороте сохранилась крупинка старого герметика.

Мара наклонилась.

— Передатчик?

— Слишком маленькая антенна, — сказал Лев.

— В воде корпус мог быть антенной, — возразила Инга.

Лев посмотрел на неё впервые с интересом.

— Вы работали внизу?

— Девять лет. Потом научилась не считать личный опыт достаточным основанием.

Она не сказала где. Лев не спросил. Он взял увеличитель и осмотрел контакты. На одном был свежий светлый скол. Второй покрывала тёмная плёнка. Значит, устройство прижималось к металлу неравномерно или его недавно сдвигали.

— Питание от вибрации корпуса, — предположил он. — Один контакт снимал дрожь, второй передавал данные.

— Какие данные?

— Состояние модуля. Удары, движение, работу механизмов.

Мара медленно опустила руки.

— Механизмов? Там ничего не должно работать.

— Я говорю, для чего это могло быть сделано. Не что оно нашло.

Инга приблизила планшет к пластине. Камера дала резкое увеличение. Под налётом на боковой грани показалась строка цифр.

— Серийный номер, — сказала она.

Лев протёр край тампоном. Цифры стали яснее. Первые две обозначали год выпуска.

Не сорок два года назад. Шесть лет.

Мара прочитала их вслух и выругалась.

— Кто имел доступ к нижней полке шесть лет назад? — спросила Инга.

— Никто официально, — ответил Лев.

— Я спросила не про официальный доступ.

— Тогда список начинается со всех пилотов, водолазов и ремонтников «Кромки». И заканчивается теми, кто мог спуститься с отдельного судна без захода на станцию.

— Отдельное судно осталось бы в журналах поверхности.

— Если журнал вёл тот, кто хотел его оставить.

Инга подняла глаза.

— Вы быстро переходите от предмета к обвинению.

— Я перехожу к возможности.

— Нет. Возможность — что устройство изготовлено шесть лет назад. Обвинение — что журналы могли скрыть намеренно. Не смешивайте.

Лев почувствовал знакомое желание спорить до тех пор, пока собеседник не устанет. Обычно оно помогало находить слабые места в отчётах. С Ингой Рей оно могло погубить остаток дня.

— Хорошо, — сказал он. — Устройство не старше шести лет. Его нашли на модуле, который считается потерянным сорок два года. Крепление было скрыто. Рядом есть след захвата примерно того же возраста или моложе. Это факты.

— Да.

— Крышка внешнего шлюза модуля приоткрыта.

— Вы видели её меньше двух секунд во время неконтролируемого перемещения.

— Я умею узнавать шлюз.

— Я верю в ваш навык. Но запись с шлема всё равно проверим.

Мара подошла к настенному экрану и вызвала видео. Первые секунды показывали серый склон, затем изображение дёрнулось. Луч Льва прошёл по круглой раме. Они остановили кадр.

Крышка действительно стояла под углом. Между нею и рамой чернела щель.

На внутренней стороне крышки виднелась белая полоса.

Лев увеличил изображение. Полоса распалась на четыре коротких прямоугольника.

— Метки положения, — сказала Мара. — Их наносили, чтобы аппарат видел, закрыта дверь или нет.

— На старых шлюзах было три, — возразил Лев.

Инга пролистала справочник на планшете.

— До модернизации — три. Четвёртую начали добавлять двадцать лет назад.

Никто не говорил несколько секунд.

Если белая полоса была настоящей, кто-то не просто нашёл погребённую станцию. Кто-то открыл её, обновил разметку и оставил датчик. Потом снова закрыл находку илом — или позволил течению сделать это.

— Теперь у нас есть направление вывода? — спросил Лев.

— Теперь у нас есть основание закрыть нижний сектор немедленно, — сказала Инга.

— Именно этого вы и хотели до спуска.

— До спуска я собиралась решить вопрос в десять ноль-ноль. Сейчас решение принято в восемь сорок три на основании новых данных.

— Закроете доступ — тот, кто поставил датчик, успеет убрать остальное.

— Нижний сектор будет закрыт для всех, включая человека, которого вы предполагаете.

— Если он подчиняется вашим замкам.

— Замки заменят. Посты поставят у обоих шлюзов. Наружные аппараты переведут в общий ангар.

Лев упёрся ладонями в стол.

— Мне нужно вернуться до следующего сдвига ила. Окно может закрыться на месяцы.

— Нет.

— Там журнал Веры.

— Вы нашли метку Веры. Не журнал.

— Её модуль.

— Возможно.

— Вы каждое слово будете уменьшать до того размера, который удобно запереть?

Инга выключила запись. Только после этого ответила:

— Я уменьшаю утверждение до размера доказательства. Иначе завтра на основании вашей уверенности вниз полезет второй человек, склон сойдёт, и у станции будет ещё одно тело без журнала.

Мара отвернулась к экрану, но Лев увидел, как напряглась её спина. Инга ударила точно, сама того не зная. Или уже прочитала его дело и знала всё.

— Я спускаюсь один, — сказал Лев.

— Вас вытягивает пилот, обслуживает мастер, страхует лебёдка и принимает шлюз. Один вы только принимаете риск за других.

Лев хотел ответить, но в мастерской изменился гул.

Вытяжка продолжала работать. Насосы шлюза тоже. Новый звук шёл через стол — частая слабая дрожь, будто внутри стены проснулся маленький мотор.

Пластина на лотке мигнула.

Тёмное круглое окошко налилось тусклым зелёным светом и погасло. Затем снова вспыхнуло.

Мара первой отключила настольную лампу. В полумраке стало видно ритм: два коротких сигнала, пауза, один длинный.

— Она без питания, — прошептала Мара.

Лев поднёс датчик поля. Стрелка качнулась на каждом ударе насосов станции.

— Питание от вибрации, — сказал он. — Я угадал.

— Что она передаёт? — спросила Инга.

— Может, ничего. Может, накопленное сообщение.

Он поставил рядом приёмную рамку. Пластина мигнула ещё три раза. На экране появилась неровная линия, потом четыре группы чисел.

Первая была временем. Вторая — давлением. Третья походила на глубину. Четвёртая повторялась без изменений.

Лев смотрел на последнее число, пока смысл не стал очевиден.

— Это номер пары маршрутов, — сказал он.

Мара покачала головой.

— «След» появился на «Кромке» двенадцать лет назад. Этот модуль старше на тридцать.

— Датчик поставили шесть лет назад, — напомнила Инга.

— Зачем слушать мёртвую станцию и привязывать её к подъёмному маршруту?

Никто не ответил.

За стеной включилась большая лебёдка. Пол задрожал сильнее, и пластина выдала ещё один длинный пакет. На экране возникло новое время — текущее, с отставанием на три секунды. Давление совпадало с наружным. Глубина тоже.

Значит, устройство не просто хранило старую запись. Оно работало сейчас.

Инга снова включила запись.

— Восемь сорок семь. Обнаруженный датчик активен и связан с номером маршрутной пары подъёмной машины. Нижний сектор закрывается. Доступ к машине «След» ограничивается до выяснения связи.

В коридоре за дверью загорелся красный свет. Станционный голос, усталый и женский, объявил приостановку наружных работ.

Лев смотрел на мигающую пластину. Под их ногами, под жилыми отсеками, балластными баками и машиной, которая должна была поднять людей наверх, лежала другая станция. Её считали мёртвой сорок два года. Но кто-то спускался к ней шесть лет назад, открыл шлюз и заставил старый корпус слушать каждый запуск «Следа».

— Я хочу копию всех четырёх чисел, — сказал он.

— Получите, — ответила Инга.

— И запись с моего шлема.

— Получите.

— И доступ к журналу машины.

— Нет.

— Тогда ваша честность кончается у двери машинного отсека.

Инга посмотрела на него без раздражения.

— Моя честность не обязывает меня давать вам доступ. Она обязывает прямо сказать, что я его запретила и почему. Вы нашли связь, происхождение которой неизвестно. Пока мы не поймём, кто установил датчик и может ли он влиять на машину, никто не запустит «След» и никто не спустится к модулю.

Мара медленно сняла платок и сжала его в руке.

— Если вы остановите «След», — сказала она, — у нас останется обычный подъём на балласте.

— Я знаю.

— Один.

— Я знаю и это.

Лев услышал, как за стеной меняют режим насосы. Где-то наверху люди уже читали приказ и считали места в капсуле. До этой минуты находка под станцией принадлежала прошлому: Вере, первой экспедиции, пустой урне. Теперь она вошла в настоящее и сразу отняла у «Кромки» все пути, кроме одного.

Пластина мигнула ещё раз.

Два коротких сигнала. Один длинный.

Словно погребённый модуль не просил открыть его.

Он просто сообщал, что слышит их.

Глава 2. Окно наверх

Мара привела Льва в капсулу не для того, чтобы показать кресла.

Кресла он знал: восемь узких ложементов вдоль круглой стены, ремни на груди, мешки для воды под сиденьями. На «Кромку» он спускался в такой же железной косточке, слушая шесть часов, как за оболочкой потрескивает холодный металл. Сейчас Мара сняла настил между креслами и посветила вниз.

Под полом лежали двенадцать серых плит. Каждая была толщиной с ладонь, с ручками по краям и красной полосой посередине.

— Балласт, — сказал Лев.

— Последний комплект, который можно сбросить целиком. Не «ещё один рейс». Вот он, один рейс, у тебя под ногами.

Она шагнула в яму и ударила ключом по первой плите. Звук был короткий, плотный.

— Восемь пассажиров, пилот и сто восемьдесят килограммов груза. Если течение останется в расчётном коридоре. Если оболочка не наберёт воду. Если верхний трос примет нас на двух тысячах метров.

— А если снять груз?

— Получим запас на течение, не девятое место. Люди дышат, двигаются и требуют аварийный воздух. Журнал можно положить под кресло. Модуль — нет.

Лев присел у края проёма. После лазарета плечо налилось тупой болью. Врач заклеил ушиб охлаждающей полосой и велел не надевать костюм сутки. Инга Рей тем временем опечатала оба шлюза и машинный отсек. По станции уже ходили слухи, что инспектор нашла диверсию, живых людей под дном и тайный склад топлива. Правду — маленький датчик с номером маршрутной пары — никто не считал достаточно интересной.

— Почему плиты нельзя вернуть? — спросил Лев.