На пути к дьяволу

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Лицо было мокрым — слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. Я была в шоке. Я была в ужасе. Я была сломлена.

А потом мир начал светлеть.

Я медленно подняла голову и увидела, как небо над Пустошью меняет цвет. Чёрная пелена начала рассеиваться, уступая место розовому и золотому сиянию. Оно разливалось по горизонту, словно кто-то пролил краски на мёртвое полотно, и они растеклись по нему огненными разводами.

Рассвет.

Но Эдиан сказал, что в Нер'Таре нет солнца. Что здесь вечная ночь. Что свет — это просто две луны, которые освещают пустоту.

Тогда что это? Что это за свет, который разрывает тьму, как лезвие? Что это за огонь, который окрашивает мёртвый мир в цвета жизни?

Я смотрела на рассвет, и внутри меня закипала странная, горькая надежда. Я не знала, что это — но я чувствовала, что это важно. Что-то менялось. Что-то в мире ломалось, и этот свет был предупреждением.

Или обещанием.

А где-то вдалеке монстр с белыми глазами всё ещё кружил вокруг валуна, не давая мне уйти. И я сидела на камне, смотрела на рассвет и ждала. Ждала, когда всё это закончится. Или когда я пойму, что делать.

Но пока я знала только одно: Пустошь не отпускает тех, кто в неё попал.

И я была в Пустоши.

Глава 10. Путь в никуда

Поняв, что выбраться так просто не удастся, я решила осмотреться ещё раз — медленно, вжимаясь в холодный камень, будто он мог стать моей последней защитой. По сторонам от меня растекались бескрайние пустоши из чёрного, как сажа, песка и остроугольных скал, источенных ветрами, что выли здесь, словно голодные духи. Вдали, у самого края земли, прорезался тревожный, багровый свет — он пульсировал, словно живой, и до боли напоминал рассвет, но я отчётливо помнила: мой демон рассказывал, что здесь рассветов не бывает. Здесь правят две луны — тусклые, больные, вечно висящие в смоляном небе; так устроен этот мир. Это я вбила себе в память крепче, чем собственное имя. И если на горизонте что-то горит — это точно не солнце, и нет никакой гарантии, что это нечто безопасно для меня. Наоборот, оно пахло ловушкой, обманкой, поджаренной на медленном огне надеждой.

Но странная, почти запретная сила тянула меня к этому зловещему зареву, манила, шептала что-то на грани слуха, будто звало по имени. Всё внутри меня откликалось на этот свет — нутро сжималось, но в то же время рвалось вперёд, как будто там, в багровой пелене, было обещано нечто важное. А монстр всё ползал и ползал вокруг — его чешуйчатое тело бесшумно скользило по песку, оставляя влажную, слизистую дорожку, и я дышала через раз, каждым вдохом расплачиваясь за страх, который щипал лёгкие изнутри.

Но я была бы не я, если бы не придумала план. А план был один: побег. Исчезновение. Растворение среди этих проклятых камней. Раз я не могу призвать своего демона — своего дьявола порока и разврата, как я окрестила его в мыслях, — значит, мне нужно выжить любой ценой до того дня, когда я смогу вернуться к нему. Или, на крайний случай, просто добраться до цивилизации, до людей, до огня, который не будет обманчивым. Я снова и снова обшаривала взглядом округу: мои глаза жадно выискивали камни покрупнее, обломки веток, хоть что-то, что можно швырнуть, отвлечь, обмануть. Я решила продолжать двигаться по камням, но уже в сторону того зловещего зарева, что так настойчиво манило меня. Может, это ошибка. Может, там опаснее всего. Но я не узнаю этого, пока буду сидеть на месте, вжавшись в холод, как загнанная мышь. А я терпеть не могу сидеть на месте. И дело не только в том, чтобы сбежать от монстра — хотя и в этом тоже, конечно, — но изначально, глубинно, мне хотелось добраться до Эдиана и с размаху заехать ему промеж этих его прекрасных, лживых глаз, напомнив, что он обещал меня защищать. А я оказалась здесь — в пустоши, распластанная на камне, а рядом бродит тварь, роняя на меня тягучие, горячие капли слюны. Фу. Мерзость. До тошноты.

Я ВСТАЛА. Схватила первый попавшийся камень — острый, шершавый, ещё хранящий ночной холод — и швырнула его как можно дальше, в песок, к противоположному краю от моего укрытия и от направления моего пути. Бросок вышел знатным. Среагировал не только тот монстр, что вился рядом, но и второй, тот, что уже успел дожрать человека — он тоже рванул через пески, вздымая чёрные фонтаны, рыча и щёлкая челюстями в поисках добычи. А я застыла, глядя, как они бросаются друг на друга, обезумев от голода, думая, что перед ними — добыча, и вгрызаются в гнилую плоть собратьев. Я очнулась только тогда, когда одна тварь вцепилась второй в горло, и, не мешкая ни мгновения, стала отчаянно перепрыгивать с камня на камень, несясь в сторону «рассвета». Я бежала, бежала и бежала — ноги горели, песок хрустел под подошвами, воздух резал горло сухой пылью. А когда силы иссякли, я обернулась и застыла в ещё большем, ледяном ужасе… обе твари лежали мёртвыми, распоротые, словно ножом, а рядом с ними возвышалось нечто. Монстр с крыльями, как у исполинской летучей мыши — перепончатыми, рваными, с рогами, закрученными в бараньи спирали, с копытами вместо ног, с огромным волосатым телом, покрытым шрамами и бурой коркой засохшей крови. Огромные клыки торчали из пасти, когти длиной с мою ладонь сжимали внутренности поверженных. Он с хрустом вгрызался в их тела, перемалывая кости, и я, не помня себя, побежала дальше. Сильный пожирает слабого — банальная пищевая цепочка, но здесь, в этом мире, она казалась пугающе живой, осязаемой, почти разумной.

Я добежала до огромного каменного выступа и застыла на краю обрыва. Камни кончились. Внизу расстилалось поле — зелёное, сочное, огромное, неестественно ровное. Но оно было противоестественным. Чуждым для этого мира. Чересчур совершенным, слишком приветливым, и все мои инстинкты вопили, орали, бились в черепной коробке: не верь глазам! Я не понимала, почему сознание так отчаянно сопротивляется, но я привыкла доверять чутью — оно ещё никогда не подводило меня. А это было слишком хорошо, особенно для пустоши. Слишком уж благостно, слишком сочно. Не зря это место называют проклятым, и, видимо, есть причина, по которой его так величают.

Я обернулась. Монстр уже доедал змееподобных тварей, облизывая окровавленные клыки, и теперь неторопливо, тягуче двигался в сторону оазиса. По спине побежали мурашки, холодные, как змеиный хвост. Я лихорадочно шарила глазами по сторонам: куда спрятаться? Где укрыться? Ведь этот явно был зрячим — его маленькие, маслянистые глаза горели тусклым, но осмысленным огнём, и это пугало сильнее всего. Однако он будто не замечал меня, словно шёл в гипнозе, покорно, как заведённый, ступая на зелёную траву. Дойдя до центра, он присел на корточки, потом потянулся, зевнул, обнажив чернеющую пасть, и улёгся, почти по-детски поджав лапы, и уснул. А дальше — о, дальше началось самое жуткое зрелище, которое я когда-либо видела в своей жизни. Все эти ужасы из дешёвых страшилок — чушь, ничто. Даже то, как тварь вгрызалась в живого мужчину, брызгая кровью и хрустя суставами, — тоже ерунда. Но то, чему я теперь лицезрела, пробирало до самых костей, до зубного скрежета. Это был первобытный, древний, генетический ужас, ибо картина, развернувшаяся передо мной, была поистине чудовищной: Монстр, только что перемалывавший челюстями кости своих сородичей, теперь лежал на изумрудной траве, как огромное, обессилевшее дитя. Он глубоко и ровно дышал — его волосатая грудь мерно вздымалась, а когти, ещё недавно сжимавшие внутренности, безвольно разжались. Идиллия. Тишина. Слишком идеально для этого проклятого места.

А потом началось превращение.

Сначала я подумала, что мне показалось — просто блик света или игра теней. Но нет. Трава у его лап стала шевелиться не от ветра, а с целью. Тонкие, почти невидимые нити, похожие на изумрудную паутину, отделились от общего ковра и поползли к его телу, словно живые змеи, почуявшие добычу. Они не ломались и не рвались — они стелились плавно, вкрадчиво, касаясь его шкуры почти невесомо, как любовные поцелуи.

Монстр даже не дрогнул. Он спал всё глубже — его веки тяжело сомкнулись, из пасти вырвался низкий, утробный вздох, похожий на предсмертный стон.

А трава — о, эта проклятая трава — уже впивалась.

Первая нить вошла в его копыто — мягко, с едва слышным чавкающим звуком, будто игла, прокалывающая плотную кожу. В месте входа выступила капля чёрной, маслянистой крови, но её тут же, жадно, слизнула другая травинка. Затем вторая нить проникла в лодыжку, третья — в коленный сгиб, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Они ползли по его телу, как нервные окончания, ища щели, стыки, поры — любую брешь, чтобы войти внутрь. Он застонал во сне, откинув голову, и я с ужасом увидела, как трава начала прорастать сквозь его шерсть — зелёные ростки пробивали волосяной покров, как всходы сквозь весеннюю землю, и они были такими яркими, такими свежими, такими живымина фоне его тёмной, умирающей плоти.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Потому что дальше стало ещё страшнее.

Трава, проникшая внутрь, не просто питалась — она перестраивалаего изнутри. Я видела, как под кожей, там, где раньше перекатывались мышцы, теперь вздувались и ходили ходуном зелёные узлы — корни, сплетающиеся в клубки, прорастающие сквозь сухожилия, обвивающие кости. Они росли с неестественной скоростью: одна минута — и из его плеча вырвался толстый стебель с листьями, тёмно-зелёными, маслянистыми, с прожилками, пульсирующими, как вены. Вторая — и из шеи монстра выстрелил цветочный бутон, закрытый, туго скрученный, но пульсирующий в такт его замедляющемуся сердцу.

Монстр дёрнулся — в последний раз, инстинктивно, — его когти царапнули землю, вырывая борозды, но трава уже держала его, опутывая, как саван. Она вползала в ноздри — тонкими, извивающимися усиками, — и я видела, как его грудь вздымается всё слабее, потому что воздух поступал уже не к нему, а к ней, к этой жадной, всё поглощающей зелени. Из уголков его глаз поползли крошечные корешки, пробивающие веки, и потекли по морде, как чёрные слёзы, прорастая в щелях между клыками, обвивая язык, который уже начал разлагаться, становясь влажной питательной средой.

Самое жуткое было в том, что он не просыпался. Гипноз оазиса держал его в объятиях сладкого, обманчивого сна, и даже когда его внутренности начали рваться наружу зелёными побегами — когда из разорванного брюха, фонтанируя чёрной жижей, вылез целый куст с колючками и ядовито-алыми ягодами, — он лишь улыбнулся во сне, будто видел нечто прекрасное.

Его кожа стала бледнеть, сереть, обтягивать кости, потому что вся влага, вся жизнь уходила в землю, в корни, в этот безумный, цветущий ковёр. Копыта рассыпались трухой, рога облезли и превратились в сухие, ломкие отростки, покрытые мхом. А из его глазниц, когда они провалились внутрь, выросли уже не стебли — целые деревца, с тонкой корой и серёжками, колышущимися от малейшего движения воздуха.

И последним, что осталось от чудовища, была его голова — на глазах у меня она растворялась, как сахар в кипятке, уступая место жёлтому, крупному цветку, раскрывшемуся на мгновение в полной красоте, а затем опавшему в ту же секунду, оставив после себя только горсть пепла и скелет, сросшийся с корнями, переплетённый с ними так, что уже было невозможно разобрать: где заканчивалось животное и начиналась трава.

Оазис жевал, пережёвывал, усваивал. Вокруг места, где лежал монстр, зелень стала ещё гуще, ещё сочнее, ещё сытее. Земля жадно втянула остатки крови, а на том месте, где ещё минуту назад был клыкастый убийца, теперь колыхались невинные луговые цветы, источающие приторный, тошнотворно-сладкий запах — запах переваренного ужаса.

Я стояла, и зубы мои выбивали дробь о собственную ладонь. Оазис был жив. Он был голоден. И он звал меня точно так же, как монстра. Тягуче, ласково, обещая покой.

Но я видела, чем кончается этот покой.

Гл