Жизнь среди Смерти (Хроники одного года) Книга 1. Часть 1

В столовой, правда, ей пришлось немного притормозить. В углу между фасадной стеной и «мужской лавкой» — Красный Кут. Это душа дома: три угловые полочки одна над другой, на которых строго по местам своего владычества обитают Кумиры Богов. На нижней, самой широкой, сразу за маленькой масляной лампой и продолговатой тарелочкой-дароносицей со свежим блином — Бог Род и Боги Прави. На средней — Боги Яви. А на самой верхней — Боги Нави. Под Кутом, на деревянном кругляше, стоит сноп овсяных колосьев, перевязанный широкой красной лентой.

Пройти и не поприветствовать Богов — невежливо. Кася старательно успокоила дыхание и пригладила волосы.

— Боги мои Родные! — Она протянула к Кумирам руки и почувствовала лёгкое покалывание в ладонях. — Похвалу несу вам и прошу благословения: прожить этот день по Прави во благо себе, своему роду и всему Мiру. Да будет так!

Кася хлопнула в ладоши над головой. Всё это, конечно, не по правилам. Но Боги, как никто, поймут! Какие могут быть правила, когда за окном такая красота? И хочется поскорее поделиться восторгом со всем светом! А в первую очередь — с бабушкой, которая обязательно оценит всю тонкость и изящество пейзажа за окном.

— Ба, ба! Ты видела?!

Ирина Пална — так звали бабушку Каси — стояла возле печи. Она подняла на внучку тёмно-васильковые глаза и улыбнулась. По её доброму лицу разбежались чуть приметные смешливые морщинки. Стремительным движением разогнав по дну сковородки жидкое тесто, Ирина Пална пристроила её в печь.

Кася разом охватила аппетитную картину утренней кухни. Угли бросали жаркие отсветы из раскрытого устья. Вторая сковорода с уже румяным блином шкворчала на трёхногой подставке на загнётке. Рядом, на шестке, мостились большая тарелка с готовыми блинами и глиняная маслёнка.

— С добрым утром, моя радость! Как спалось тебе, почивалось? — не отрываясь от священнодействия над сковородками, проворковала бабушка.

— Хорошо, ба! С добрым утром!

Кася глянула в кастрюльку с тестом, потянула носом и зажмурилась от удовольствия.

— М-м-м-м… Алабашники?

— Они самые, — с нежностью разглядывая розовое со сна радостное лицо внучки, подтвердила бабушка.

Эти блинчики на опаре из ржаной муки, с дымком и непередаваемым привкусом, который бывает у любой еды из печи, Кася обожала больше всех лакомств на свете. Но такое водилось только у бабушки с дедом.

Её родители разжигали иногда печного монстра для обогрева в безветренные дни ради экономии заряда аккумулятора. Мать Каси предпочитала электроплиту и микроволновку. Сама Кася — старенький, но ещё исправный молекулярный синтезатор. Хотя родители и говорили, что он не для еды. Но это они не пробовали волованы с грибами и курицей — чем бы эти штуки ни были с химической точки зрения. А папа вообще не касался готовки. И в случае чего его кулинарные фантазии осуществлял робот-компаньон, доставшийся родителям по случаю.

— Соскучилась по домашненькому?

— Очень, ба! — Кася зачерпнула пальцем тесто со стенки кастрюли и шустро засунула его в рот. Сырое! Кто ж этого не любит, если украдкой и понемножку?

Ирина Пална со смехом покачала головой. Мол, всё вижу: большая девочка, а ведёшь себя как маленькая.

— Чего ни свет ни заря прискакала, босоножка? — Пристроив очередную сковородку на таганок, бабушка приобняла Касю тёплой рукой и поцеловала её в кудрявый висок.

Кася в ответ звонко чмокнула бабушку в щёку и вдохнула её родной уютный запах. Ей сделалось необыкновенно хорошо и спокойно, как всегда бывало в этом доме.

— Снег выпал. Ты видела?

— Да что ты? — притворно удивилась бабушка. — Уже?

— Такая красота!

— Погоди, сейчас отодвину сковородки от огня подальше, и пойдём смотреть.

Бабушка ловко сместила таганки с углей на камень загнётки.

— Теперь не сгорят, — себе под нос сказала она и подошла к окну, где Кася уже раздвинула занавески во всю ширь.

— Да-а-а-а… Красота… Через сорок дней ляжет постоянный снег, примерно числу к десятому Грудень-месяца, — прикинула бабушка. — Рано в этом году.

— А я о чём? Я как увидела, так обалдела!

— Фи, Кася! Что за «обалдела»?

— Ну, восхитилась.

— Вот так-то лучше. Чувствуешь разницу? — Бабушка любовно оглядела смеющееся лицо внучки, усыпанное задорными конопушками.

— Ба, ну я же просто так. — Кася обвила руками бабушкину шею и заглянула ей в лицо. Нет, бабушка не сердилась: в её глазах скакали озорные огоньки.

— Просто так — это для тех, кто просто так, — стараясь быть серьёзной, продолжила бабушка. — А со словами в нашем семействе, сама знаешь, играть чревато. Ты же помнишь, чья ты внуцка, да?

— Помню-помню, конечно. Как такое забудешь?

— Вот и славно. — Бабушка ласково провела по Касиным волосам крепкой ладонью. — Иди одеваться, будем завтракать. Мы вдвоём сегодня.

— А дед?

— Обещался к обеду, — возвращаясь к печи, через плечо бросила бабушка.

Дед Святослав Алексаныч, как его уважительно звали в деревне, обычно уходил в лес ещё затемно. Здоровкаться с зарей, как он говорил. Чаще всего он возвращался уже к завтраку. Но порой и к обеду, это смотря какой день.

Кася по пути к своей светёлке завернула в дедову библиотеку и заглянула в его рабочий календарь, висевший возле застеклённой в прямую решётку двери. Там скупо стояло:

1 Листопада, Молод Мисец

Обретение л. и с. счастья, деньги, люб. и здор., исп. ч. Обереги! Зах. Кашин, 11.30, Горлышевская.

Получалось, дед после Капища, на котором он здоровкался с зорей, отправится к какому-то Страждущему Захару Кашину в соседнее село. И поэтому вернётся только к обеду. А если больше никто к ним не явится с какой-нибудь неотложной надобностью, то остаток дня он проведёт дома.

Значит, можно будет сразиться в шахматы и поболтать. А заодно аккуратно выведать то, что занимало Касю последнее время: возьмут ли её дед с бабушкой в обучение чародейству сейчас, до её полного совершеннолетия, пока ей ещё нужно согласие родителей.

Она даже ради этого разговора выпросилась сюда на три дня раньше официального праздника проводов Водяного и Лешего. Терять почти два года до наступления двадцать первого дня рождения — ужасно обидно.

Только мама ни за что не согласится — Кася это отлично знала. Она и в этот-то раз отпустила дочь в деревню со скрипом. Касе пришлось её два дня уговаривать и улещивать, пока та, наконец, не сдалась под обещание вернуться в среду к началу занятий и вести себя паинькой.

Вся в мыслях о том, как бы половчее поговорить на эту болезненную для всех тему, она поднялась к себе. Из радиоточки бодро звучал поморский гимн. После него послышался позывной их местной сети. И густой дедов голос заговорил размеренно и плавно:

— Здраве и живе, мои дорогие! Нынче молод мисяц…

Кася ткнула кнопку на плоской коробочке радиоточки. Дед вчера записывал этот текст при ней, пока она сидела в его кабинете и изучала последние страницы обрядового календаря на этот год.

Кася приняла душ, старательно вычистила зубы, наскоро расчесала и заколола в шишку гриву вьющихся, вечно путающихся волос. Оставалось последнее: решить, в чём спускаться к завтраку.

Из чемодана, который так и не был распакован со вчерашнего вечера, Кася достала свежую майку и длинные, просторные штаны. Повертев их туда-сюда, она поняла, что вещи однозначно просят утюга. Бабушка в таком виде за стол не пустит — даже нечего и думать.

Вместо них она вытянула из середины чемодана трикотажное тёмно-синее платье. Только оно и выглядело более-менее прилично. В нём Кася отправилась завтракать, предвкушая утренний девичник с обожаемой бабулей. С ней тоже надо поговорить, но уже на другую тему.

Впереди маячил Покров. Подружки — и в городе, и здесь, в деревне — звали её на гадания. А после них предполагалось идти на «бесёду». Только в спартанско-деловом гардеробе Каси не было нарядов для народной гулянки. И она крепко надеялась на бабушкину помощь. Может, подскажет что. А может, и поделится чем-нибудь из своих запасов. Но не тут-то было!

В столовой за столом, уже накрытым свежей скатертью, сидел Касин отец.

— Папа? — удивилась Кася.

— Гостей спозаранку кормите? — вставая навстречу дочери, весело отозвался тот и раскрыл руки для объятий. — Ну здравствуй, Котенька! Не скучаешь тут с дедами?

— Ты откуда? — Кася повисла у отца на шее. — Ты один?

— Из дома, вестимо. Один, мама в городе.

— Останешься до завтра?

— Нет, Котенька, у меня срочное дело к деду. Вот дождусь и сразу назад. Завтра с утра рано вставать.

Кася разочарованно вздохнула. Её родители работали в городской обсерватории и в последнее время часто пропадали там, так что она с ними почти не виделась.

— Ну хоть до вечера… Воскресенье же…

— Кася, не канючь! На праздник приедем сюда все вместе, с мамой, обещаю. Или давай со мной домой? А?

— Домой? Ну нет! Раз приехала на проводы, значит, останусь.

— А то без тебя Водяного с Лешим не ублажат, — потёрся папа носом о нос Каси, будто она маленькая девочка.

— Мне ж это важно, — проговорила Кася. — Ты знаешь.

Отец разнял руки дочери и вернулся за стол. Кася примостилась рядышком. Тут вошла бабушка с блюдом алабашников.

— Что ж, будем гостя потчевать и сами покушаем, — радостно сообщила она. — Давай, внуцка, покличь Егора с Кондратом к столу, пора помощникам сделать перерыв. Да возвращайся помогать на стол собирать. Не застревай там у нашего зверинца.

Кася выпорхнула из столовой, хлопнула дверью в прихожей.

— Я тоже помогу, — поднялся было отец.

— Не-не! Ты, Володя, гость, тебе положено отдыхать с дороги. Так что сиди.

Кася вернулась из сеней:

— Не нашла никого… — огорчённо сообщила она.

— Ну, значит, позже поедят, — ответила бабушка из кухни.

Кася пошла к ней и тут же вернулась с вазочкой сметаны в одной руке и такой же вазочкой, но с вареньем, в другой.

— Икры не будет, — сказала она отцу. — Дядька Егор сказал, что в этом году лишнего не было, всё пустили в развод. А ту, что старые консервы, мы поели уже.

— Это хорошо, — ответил отец.

— Чего ж хорошего? — удивилась Кася, доставая из буфета десертные тарелочки и расставляя их по столу. — Ты с икрой любишь, я знаю.

— Значит, под Куполом, который прошлой зимой расширили по Северной Двине, уже достаточно почистили для мальков. Это-то и хорошо.

— Да-да, — подтвердила бабушка, опуская на стол селёдочницу с кусочками трески, томлёной в сливках с луком. — Почистили. Всю весну они с дедом бились тут вместе. Только Ведарей было человек десять. И других рабочих — тьма!

— Да откуда ж столько набрали? Я слышал, что большую работу сделали, но чтобы ценой таких усилий…

— Так вот! Эксперимент был, как муж сказывал. Теперь везде будут так. Народ в кучу собирать и быстро восстанавливать.

— Вот как? — удивился папа. — Значит, собрал-таки Святослав Алексаныч артель, как и обещал… Ну дела…

— А как же! — Ирина Пална величаво повела плечом. — Даже с Таймыра один был. Белый, старый, но ещё такой бодрый. Знавал бабушку Святослава Алексаныча, между прочим.

— Таймыр, значит, выжил?

— Говорят, частично, — вздохнула Ирина Пална. — Там же и наши Ведари живут, и шаманы. У них свои секреты.

— А у нас-то что ж в итоге?

— Ну что-что? Деактивировали, оживили, наладили всё. Сам, если хочешь, посмотри. Недалеко тут.

— И проходную стерлядь даже стали разводить, — подала голос Кася. — К следующему году обещали нам икры уже нашей, свежей, вместо этих столетних банок из Медвежьегорска.

— Оптимистичные обещания. Но я бы не стал рассчитывать.

— Отчего так? — удивилась Ирина Пална.

— Так к весне мы ещё больше расширимся, и потребуется ещё больше мальков и сеголеток. А те, которых сейчас вывели, к следующему году будут всего грамм по двадцать. Да и то только половина выживет.

— Печальная история, — огорчилась Ирина Пална. — Но мы доверимся тебе, как семейному рыбоводу.

— Да… давно это было, — смутился Владимир.

В семье знали: его родители с родственниками разводили осетров. И раков. Из-за этого рыбного бизнеса Касин папа лишился почти половины семьи в конкурентных разборках в пятидесятые.

— А дядька Егор говорит, у нас здесь с сёмгой пока никак не сладят, — поспешила замять неловкость Кася.

— Это правда, сёмужка то болеет в нашем питомнике, то и вовсе мрёт, — поддержала внучку бабушка. — Никак к ней ключик не подберут. И ведарям пока не до рыбы.

— Дело наживное, — уверенно ответил отец, макая алабашек в сметану и озорно подмигивая дочери. — Наладим нашу жизнь, Котька, нала-а-адим. Ещё и жемчуга пойдут по мелким нашим речушкам, как, говорят, до плотин и бумажных комбинатов водилось.

Какое-то время за столом было слышно только позвякивание посуды, довольное причмокивание да похвала алабашам и бабушкиному мастерству. Наконец все наелись и напились чаю с вареньем.

— Вот тут в самый раз был бы домашний робот, — мечтательно сказал Владимир, потягиваясь и закидывая крепкие жилистые руки за голову.

— Ты ж знаешь, Володя, дед не любит эти железки во дому, — сказала Ирина Пална.

Она была бы не против, но муж на дух не переносил электронику последних поколений. Так что даже стиральная машина у них была не самой новейшей из сохранившихся моделей.

— Дед говорит, вся такая техника обменивается сигналами и пытается что-то передать наружу, — вставила свои пять копеек в разговор взрослых Кася.

— Пытается, но не может, — парировал отец. — И не сможет, потому что Купол многократно дублируется и регулярно подновляется. Каким-то сплетникам-пылесосам и тостерам пробить такую конструкцию точно не под силу.

— А если снаружи кто-то пробьётся к ним?

— И это маловероятно.

— Ну а вдруг? Или те, кто выходит в рейды за Купол, вынесут с собой что-то такое?

— Что например? — рассмеялась бабушка. — Кухонный комбайн?

— Ой, ба! Скажешь тоже. Информацию же при желании можно и в телефоне спрятать.

— Полагаю, перед выходом спасатели проходят контроль тамошних Ведарей, — как-то уже не так жизнерадостно ответил папа.

— Ты уверен? — Кася многозначительно приподняла брови, почувствовав эту его слабину. — Тогда что они такое собирают по нашим домам и передают друг дружке? Наш ФеФа, например? А может и мой мобильник! И главное — зачем?

— Давай лучше, ребёнок, посуду соберём, — отшутился отец. — И передадим её бабушкиной посудомойке.

— Не уводи тему, — обиделась Кася. — Я уже не маленькая.

— Не маленькая, конечно, — ласково вмешалась в разговор Ирина Пална. — Поэтому берём, как взрослые, тарелки-чашки в руки и несём мыть.

С этими словами она встала и начала собирать в стопку грязную посуду. Кася подхватила блюдо с оставшимися алабашниками и скрылась в кухне.

Глава 2. Первого дня Мисеца Листопада (День)

До обеда времени было ещё полным-полно. Отец взял дедов квадроцикл и умчался на нём смотреть восстановленный участок реки. Бабушка осталась хлопотать на кухне.

Набросив короткий тулупчик, крашеный отваром ольхи в цвет мокрого песка, Кася замотала шею вязаным шарфом с бордовым узором «засеянное поле». И отправилась слоняться по двору. Надо было срочно разогнать дремоту после сытного завтрака. А то так заснёшь над книжкой — и прощай дневная норма заученных страниц.

Сначала она прошлась по свежему снежку возле клумб. Потом свернула к пруду, слегка затянутого узорным, стрельчатым ледком. Оттуда — к ветряку, сегодня совсем недвижному. Потопталась вокруг него, наслаждаясь смачным поскрипыванием под подошвами ижемских пимов. На этот звук прибежали дворовые псы.

Один — здоровый, серый с чёрными пятнами, отдалённо смахивающий на алабая. Дед назвал его Акелой. Другой явно имел в ближайшей родне добермана. Он был новым в хозяйстве. На ошейнике висел медальон с именем Резвун. Кася вернулась в сопровождении собак к дому. От нечего делать она повозилась с ними на крыльце, покидала мячик, потрепала по загривкам, почесала радостно подставленные животы.

Потом Кася зашла к скотине в стайку, прихватив из холодных сеней кусок позавчерашнего каравая и корзинку мелких яблок, которые обычно шли на компот. Она угостила коз. Поиграла с козлятами-подростками, отселёнными от мамок в отдельный загончик. Они родились, когда Кася приезжала сюда в середине весны, и до сих пор считались ещё молодняком.

Самый маленький и слабенький тогда козлик, беленький, с серым вихром на лбу, вырос в бойкого пацана, бодливого и нахального. Схрупал своё яблоко и попытался отнять лакомство у соседней козочки. А когда Кася не позволила ему разбойничать, начал настырно тыкаться мордочкой в её руку, выпрашивая добавку.

«В начале-то, после рождения, он всё никак не мог встать на тонкие подламывающиеся ножки, — вспомнила она. — Лежал смирно в уголочке и только поводил большими дрожащими ушками».

Бабушка забрала его в дом и устроила козлёнку постель в тёплых сенях в ящике из-под помидоров. Кася несколько дней поила несчастного козьим молоком из бутылочки, бережно придерживая его несуразно большую головёнку.

Помнится, все так радовались, когда он начал вставать и ходить. Как его назвали? Каплей, кажется. Вот тебе и Капля! Вырос беспредельщик какой-то.

После коз Кася забрела в конюшню. Там, зарыв крупные морды в сено, уныло стояли две лошади-мезенки. Бабушкина смирная серо-пегая Крошка — с сивым хвостом и гривой, заплетёнными в мелкие косички. И дедушкин караковый своенравный жеребчик Алмаз. Он любил порой покозлить, внезапно подкинув всадника на крупе. Только у деда и нашлось характера, чтобы приводить эту дурную скотину в чувство.

Увидев Касю, лошади оживились. Бросили разом кормушки, затоптались у дверок и потянулись к ней мордами. Наверное, решили, что их сейчас выведут размяться. Кася разломила им оставшуюся горбушку и отдала последние яблоки.

— Извините, лошадки, — сказала она. — Но приказа вас седлать сегодня не поступало. Так что без обид.

Кася присела на седло в углу конюшни, где была аккуратно развешана конская упряжь, и привалилась спиной к прохладным доскам стены. Лошади вернулись к меланхоличному жеванию сена. Кася засмотрелась на них. Мысли её потекли сами собой.

Вот у Крошки был прошлой зимой жеребёнок, тёмный, как горький шоколад. Правда, к осени его продали. Вернее, обменяли на снегоход и двадцать канистр топлива к нему. А Кася так хотела, чтобы этого красивого жеребёночка оставили для неё. Только бабушка сказала, что им тяжело стало обихаживать так много скотины, и с кормами сложно.

Хотя Купол всё время расширяется и земля на этих участках восстанавливается, но и людей становится больше. Каждый — с собственным хозяйством, своими животными… На земле сытнее, как говорят все… Особенно в городе.

Там в последние годы распахали общественные огороды. Сажают картошку с морковкой и капустой сами для себя. По большим теплосетям развели парники. Но от осени до осени всё равно не хватает. У многих к огородам есть или дачи, или дома в деревне, или родственники — фермеры.

А животины, если подумать, у деда с бабушкой и правда много получается. Кроме коз и лошадей, у них несколько кур с бойким молодым петушком и цыплятами-подростками. И четыре большие клетки кроликов. Сколько их там, никто никогда не считал.

У клеток выход в просторный вольер, граничащий с лесом. Так что кроличье поголовье регулируется, с одной стороны, хозяевами, которые не отказывают себе в блюдах из крольчатины. С другой — лисой, которая живёт где-то поблизости. А с третьей — самими кроликами, которые плодятся, как считают нужным.

Собаки и кошки вроде как не в счёт, но тоже требуют кормежки и заботы. Поэтому дед недавно даже взял себе второго помощника по хозяйству. Не для кошек, конечно.

Здоровый мужик, заросший чёрной с проседью бородой по самые глаза. А ручищи! Ужас, что за грабли! И угрюмый, как сыч.

Старый помощник, дядька Егор, тот всегда и поговорит со всеми, и посмеётся, и детям смастерит нехитрую игрушку. А этот — дикарь какой-то! А куда деваться? Помощь и правда нужна.

Но мало кто сейчас хочет быть козаком и жить при чужой усадьбе. Интересных и важных дел везде много. Люди, особенно проверенные и верные, нарасхват. В село коровам хвосты крутить, как говорит дед, никого не дозовёшься — все норовят завести собственное хозяйство.

Дядька Егор — другое дело. Он всегда здесь жил. Тут у него родня, знакомые. Всё схвачено, всех знает, и его самого знает вся округа. И жена его похоронена на местном кладбище, на другом конце деревни.

Дети в город уехали, только он к ним не захотел. Но одному в деревне плохо, вот он к дедову хозяйству и прибился. Кстати, дядька Егор этого второго помощника и привёл. А всё равно, получается, рук не хватает. Иначе бы дед оставил жеребёнка для Каси, как она мечтала…

От тягучих мыслей её отвлекла резкая боль чуть ниже колена.

— Ай! — вскрикнула она и, отшвырнув пустую корзинку из-под яблок, которую, оказывается, обнимала всё это время, обнаружила на уровне коленей некое странное существо.

Оно напоминало маленького, не выше полуметра ростом, человечка. На тёмном — то ли от загара, то ли от грязи — лице сверкали из-под лохматых бровей бусины злых глаз. Коричневая войлочная шапка с завёрнутыми наружу обгрызанными краями была надвинута на торчавшие во все стороны серые, спутанные, как пакля, волосы.

Такая же паклевая борода закрывала нижнюю часть его морщинистого крючконосого личика. Из-под драного серого пальтеца торчали худые ноги в мятых полосатых штанах. Они были заправлены в малюсенькие сапоги с налипшим на подошвы навозом. Наряд этой странной фигуры довершала серьга кольцом в левом ухе.

Кася даже не успела ещё ни удивиться, ни испугаться, как существо протянуло к её коленке сухую жилистую лапку и ткнуло длинным полусогнутым пальцем с острым ногтём в траурной рамке.

— Вставай-от давай! — прокаркало оно громко. — Хватит дрыхнут-то.

— Т-ты кто вообще? — с трудом приходя в себя от изумления и возмущения такой наглостью, спросила Кася.

— Хто-хто? — передразнило существо и снова нацелилось ткнуть. — Конь в пальто. Дед Пихто! Вставай давай, нито всё проспишш!

— Э, нет! — запротестовала Кася и ловко увернулась от атаки на коленку. — Ну-ка отвечай мне!

— Ишшь, рас-с-командовалас-с-с она тут-та! — Человечек от возмущения аж подпрыгнул, смешно задрыгав в подскоке тонкими ножками. — Вставай, неча лежат-то! Велено тя подымат и слат куды дальшеё. Вот и фсе дела!

— Че-го-о-о? — изумилась Кася, наполовину не разобрав сказанного.

— И это што? Элака дылдёнь самая тута сообр-р-р-разительна? — с гневным рыком парировало существо. — Всё хто, да чё, да куды! Идём-от! Тобе сказано — тудатт!

И выбросило ручонку в указующем жесте в сторону двери.

— Кем сказано? — Кася пыталась извлечь хоть какую-то информацию из своего будителя.

Но существу, видимо, надоели препирательства. Оно ухватило Касю повыше запястья жёсткой ладошкой и неожиданно сильно потянуло к выходу из конюшни. Пришлось встать. Нога от долгого сидения в неудобной позе немного занемела. Прихрамывая и перемогая покалывание в ноге ниже лодыжки, Кася покорно поплелась на выход.

А сзади ей в ноги над коленями упирался и настойчиво подталкивал этот, с серьгой в ухе, и что-то бормотал. Даже, кажется, рычал.

«Вот же недомерок злобный! — с досадой подумала она. — Ещё и толкается».

На пороге Кася вопросительно оглянулась на существо: куда теперь? «Злобный недомерок» указал куда-то перед собой тем же грязным скрюченным пальцем. Впереди стояла косая изгородь с ёлками по обе её стороны, правее — летняя кухня, левее — выход к бане, пруду и лесу. Спрашивается: и куда?

Но, когда Кася ещё раз обернулась за разъяснением, позади никого уже не было. Только две лошади как ни в чём не бывало буднично жевали сено. Она шагнула за дверь, и та с громким треском захлопнулась у неё за спиной.

Кася рефлекторно оглянулась. Дверь не просто затворили. На щеколде болтался замкнутый замок!

«Ерунда какая-то, — подумала Кася. — Этот грубиян что, турбовертолётный, что ли?»

Но додумать свою мысль она не успела. Пространство двора внезапно вздрогнуло, покосилось и метнулось ей навстречу, по пути теряя видимую плотность и чёткие контуры. Раз! Мимо лица пролетели размытые тени. И Кася, задохнувшись от неожиданности, очутилась в каком-то поле по пояс в тумане. Под ногами хрупала примороженная травка, по коленкам шоркались сухие колючие былки. Она в испуге стала озираться по сторонам.

На горизонте виднелись очертания леса. А по сторонам, насколько хватало взгляда, ничего, кроме тумана, не было. Где солнце и какое, хотя бы примерно, время суток? Кася точно помнила, что утром она завтракала дома с бабушкой и папой. А потом болталась по двору. И уснула у денников… Ведь уснула? Этот, с серьгой в ухе, кричал: «Вставай! Всё проспишь!»