Нувола

— Не понимаю, о чём ты, — напряглась Нувола, увязая в гудроне жалобных чёрных бусинок. — Оборотное зелье больше на меня не действует. Вчера я просто испугалась за Скуро. Я была уверена, что он погиб! Но всё обошлось, беспокоиться не о чем...

— Нувола, — Банши настойчиво поднесла Скуро вплотную к лицу ведьмы. — Признай, что облажалась!

Левый глаз мышонка задёргался. Упрямство Нуволы дало трещину.

— Не могу, — зажмурилась ведьма.

— Не можешь! — восторжествовала Банши, будто помогла ей разгадать уравнение. — Не можешь, и фульгур этим пользуется. Играет на твоих уязвимостях! Скуро, можешь моргать.

— Фух.

— Считаешь, что я не способна управлять фульгуром? — поникла Нувола.

— Я менестрель, а не счетовод, — Банши с серьёзным видом настроила ноту соль. — Но я не раз видела, как фульгур управлял тобой. Творил всё, что вздумается, когда ты теряла над собой контроль. Это он скрывает от тебя правду, которой ты боишься, и подавляет твои воспоминания! Оборотное зелье ни при чем.

Настройка нот ре, ля и ми прошла в гнетущей тишине.

— По-твоему, фульгур спалил Гримснест до тла и скрыл это от меня? — процедила Нувола с нарастающей холодностью.

— По-моему, у него был повод утаить от тебя события того вечера, — произнесла Банши, взвешивая каждое слово. — Но тебе необязательно возвращаться в Гримснест и рисковать своей жизнью, чтобы выяснить, что произошло. Достаточно уговорить фульгура вернуть тебе воспоминания и как следует всё обдумать...

Нувола стукнула кулаками по подлокотникам стула, и её кудри всколыхнулись от пробежавших по ним искр. Скуро испуганно юркнул в рукав Банши, прикрывшейся гитерном, словно щитом.

— Я облажалась, — через силу произнесла Нувола, и сокрушённо уронила голову на колени. — Фульгур меня сделал.

— Ты наконец-то честна с собой, — одобрительно кивнула Банши, робко выглянув из-за гитерна. — Это обнадёживает.

— Обнадёживает? — промычала Нувола.— Это пугает! Мне страшно, Банши!

— Так и должно быть, — умудрённо сказал Скуро.

— Ну, так как насчёт недельки-другой в Шарк-эль-Шане? — умоляюще спросила Банши.

Попытав мандрагору молчанием несколько секунд, Нувола с усилием приподнялась и приложила пальцы к ноющим вискам:

— Я долго размышляла над тем, почему оборотное зелье превратило меня в кролика, — сказала она вполголоса. — С досадой думала о том, что зелье могло превратить меня в кого угодно, если бы у меня была возможность разглядеть бирку с названием и сделать выбор... — тоскливо вздохнула ведьма. — Но теперь мне кажется, что, даже будь у меня выбор, я бы его не сделала. Каждый раз, когда мне было тяжело, грустно, страшно — я не хотела выбирать. Я хотела, чтобы всё это было не со мной. Я хотела... Убежать.

— Так, похоже в Шарк-эль-Шан мы не летим, — со смиренным протестом поджала губы Банши.

— Отныне я бегать не буду, — твёрдо сказала Нувола.

***

После таинственного исчезновения Вилли Зудсторма, по своей детской наивности согласившегося «закопать ведьму поглубже», никто из жителей Гримснэста не осмеливался приближаться домику Нуволы. Никто из жителей Гримснэста и не надеялся на то, что Вилли смог бы одолеть ведьму в одиночку (даже с благословением отца Цистуса), однако все они втайне радовались тому, что среди них нашёлся простачок, чья жертва стала достойным поводом проигнорировать все последующие призывы настоятеля повторить его подвиг.

Один старый дровосек клялся, что на следующий день после исчезновения Вилли видел, как его призрак копал яму в лесу. Дровосек побоялся приблизиться к Вилли, в отличие от его жены, поплатившейся за свою отвагу: стоило ей подойти к землекопу и окликнуть его по имени, Вилли взглянул на неё ужасными, светящимися глазами — и в ту же секунду исчез вместе с несчастной старушкой. Как сквозь землю провалился! Сколько бы дровосек ни звал свою женушку, как бы ни пытался раскопать место её исчезновения топором, всё было тщетно... Мировой судья находил оправдания старика не слишком убедительными, но пересмотрел свою точку зрения, когда дровосек провалился сквозь пол тюремной камеры сразу после своего рассказа.

Слухи об этом происшествии распространились по деревне со скоростью пожара, и все гримснэстовцы уверились в том, что по вине ведьмы Вилли погиб страшной смертью, а его душа так и не обрела покой.

Нувола же обрадовалась, когда не обнаружила в домике землекопа, и понадеялась, что бедолага очнулся и ушёл восвояси. Стараясь не замечать тягостную обстановку в домике, она обратила все мысли к своему отражению в большом треснувшем зеркале и невольно подумала о том, что разведать обстановку в Гримснэсте было бы куда проще, останься она кроликом.

Нувола щёлкнула пальцами и на миг утонула в сияющем рое искр. Когда искры рассеялись, кудри Нуволы, мухоморовое платье Фави и единственный уцелевший в погроме белый плащ с широким капюшоном, выцвели в серый цвет, который, по её непоколебимому мнению, излучал тривиальность и потому делал её практически неузнаваемой.

— Выглядишь, как грозовая туча, — хихикнула Банши.

— Ещё нет, — пробухтела Нувола, и, наколдовав себе лицо, подозрительно напоминающее курносую мордашку Виперы Орсини из Литтлпита, повернулась к шляпке.

Та покрылась катышками.

— Больно не будет, — вкрадчиво пообещала шляпке Нувола, медленно приближаясь к ней.

— Ты не почувствуешь ни... Одной... Искры!

Вспышка схлопнулась на пустом месте, окрасив ковёр в менее тривиальный чёрный цвет. Исчезнув, шляпка появилась на подоконнике.

— Ну же, шляпка, иначе нельзя, ты слишком заметная! — воскликнула Нувола, и щёлкнула пальцами снова, но и на этот раз промахнулась, раскрасив в траур шторы.

За ними последовали обои, кресло из ивовой лозы, камин, разбитый шкаф и Скуро. Ведьма оперлась на колени и побеждённо опустила голову.

— Хорошо, хорошо, поняла, — пропыхтела она, — это выше твоих сил... Эй, откуда здесь красный колпак?!

Щёлк!

— Попалась, — вздохнула Нувола, опустив на голову шляпку из чёрного рами, и подняла виноватый взгляд на её понурые поля: — Обещаю, это не навсегда.

Каждый шаг по направлению к деревне наступал ведьме на горло, и когда за живым, пропитанным тёплой осенней затхлостью лесом показались испепелённые столетние деревья, у Нуволы перехватило дыхание. Вскоре за горельником выросло и кладбище печей, ещё недавно гревших ютившиеся у околицы дома.

Обугленные раны Гримснэста всё ещё разъедали воздух невыносимо горькими запахами гари и гнили, но жители, запятнанные пеплом, сажей и ожогами, казалось, его уже не замечали, как не замечали они рыдания и стоны, раздававшиеся то тут, то там, или туши скота на улочках деревни, так или иначе обречённой вымереть к грядущей зиме.

— Это ужасно, — прошептала Нувола, сквозь слёзы наблюдая за безумной женщиной, сидевшей посреди пепелища своего дома и баюкавшей осиротевшую куклу.

«Нувола, сосредоточься», — услышала ведьма голос Банши, и почувствовала, как мандрагора взяла её за руку.

Когда Банши довела Нуволу до таверны на рыночной площади, ведьму всё ещё трясло, и если бы ей хватило духу оторвать взгляд от земли, «Ноздря орка» принесла бы ей небольшое утешение: таверна осталась единственным невредимым зданием в деревне.

— Чего мы ждём? — нетерпеливо осведомилась Банши. — В таверне наверняка получится узнать что-нибудь важное.

— Займись этим, — бросила Нувола, развернувшись к почерневшим от копоти медным шляпкам микорианского храма, возвышавшегося над восточной околицей.

— Как пожелаете, принцесса Морковка, — поддразнила её Банши, размашисто поклонившись. — Осмелюсь спросить, Ваше Королевское Высочество, что вы задумали?

— Сейчас не до твоих шуток, — отмахнулась от неё Нувола. — Я не могу войти в «Ноздрю», там меня сразу узнают, чары преображения мне не помогут. К тому же, есть ещё одно место, которое я должна навестить. Там меня тоже сразу узнают...

— Звучит донельзя логично, — с сомнением сложила руки на животе Банши.

— Отец Цистус знает меня с детства, и всегда относился ко мне хорошо, — сказала Нувола, словно убеждая себя в этом. — Я уверена, что он меня выслушает, и когда я объяснюсь с ним, тоже не станет скрывать от меня то, что ему известно.

— Раз мы снова разделимся, — протянула Банши, приняв неизбежное, — не хочешь оставить Скуро со мной?

— Ну уж нет, — поёжилась Нувола, схватив шляпку за поля. — Я ещё не забыла, чем это закончилось в прошлый раз.

— Банши не виновата, Нувола, — сказал писк из шляпки. — Она не могла знать, что Гроскипер нападёт на нас.

— Я вовсе не виню её, — поспешила внести ясность ведьма.

– Не винит она, как же, — надулась Банши.

— Просто мне будет куда спокойнее, если ты будешь рядом, Скуро, — сказала Нувола. — Храм на Ведьмином Кольце — самое безопасное место в Гримснэсте.

«Обычно с таких обещаний и начинаются наши злоключения», — подумал Скуро.

***

Микорианство на протяжении веков являлось господствующей религией Фарпитсгейта, соперничавшей, разве что, со спорианством, ненавязчиво приумножавшим своих последователей путём заражения их умов неудобными вопросами к микорианским догматам. Нуволу мало интересовали споры о зарождении мира и о том, что тридцать шестая богиня Руссула ела на обед на третий день сотворения Мицелии. Она в целом была равнодушна к любым религиям, но не могла избавиться от тоски по ощущению причастности к чему-то большему, чем она сама, канувшему в прошлое вместе с приютом «Грустный мотылёк» при Xраме бога Плеуротуса.

Эта тоска и привела её в Гримснэст после того, как Центелла изгнала её из замка. Благодаря смутным обрывкам сведений, которые ей удавалось выуживать у Центеллы, когда уставшая фея хотела поскорее отделаться от назойливого ребёнка, Нувола знала, что после пожара отец Цистус был переведён в эту деревеньку на севере Сэдрутшира, всего в ста восьмидесяти милях от долины Байнемит. После переезда в Гримснэст она нередко навещала старика в Ведьмином Кольце или в укрывавшемся в тени храма приюте «Минотавр».

Привязанность Нуволы к Цистусу походила на привязанность молнии к самому высокому дереву в лесу: она была односторонней. За все шесть лет жизни Нуволы в «Грустном мотыльке», отец Цистус ни словом не обмолвился о том, что у неё была могущественная покровительница. Он никогда не относился к Нуволе по-особенному, и если смотрительницы приюта находили поведение девочки недостойным, то наказывали её так же строго, как и других провинившихся. Кормили и одевали её не лучше других сирот, а о частных уроках грамоты и катехизиса и речи не шло. Но в то далёкое время завоевать симпатию маленькой Нуволы было не сложно. Ей было достаточно и того, что этот высокий важный человек с благородными чертами и мудрой сединой смотрел на неё без презрения и помнил её имя. А ещё, был рядом, когда она нуждалась в этом больше всего.

До встречи с Сомой и Кином, у Нуволы был ещё один друг, о котором не знала даже Центелла. С четырёх лет Нувола часто помогала птичнице в курятнике, и особенно полюбилась чёрной несушке Молли. Курочка неслась к Нуволе на всех парах, едва завидев её на птичьем дворе, и принималась громко кудахтать до тех пор, пока Нувола не брала её на руки. Эта милая дружба не ускользнула от внимания птичницы, и она часто разрешала Нуволе задержаться в курятнике, чтобы поиграть с Молли. Но как-то раз, в закатный час, птичница прибежала в кабинет отца Цистуса с белым, словно куриный помёт, лицом, и сквозь истеричные восклицания сообщила ему о том, что её помощница ни с того ни с сего засияла, заискрилась и испустила несколько молний, поджарив кочета и нескольких кур, и едва не спалив курятник.

Незамедлительно прибыв к курятнику, отец Цистус увидел Нуволу: она сидела посреди птичьего двора, прижимая к себе тушку Молли и роняя на неё горькие слёзы.

— Меня клюнул петух, — проронила она, не смея взглянуть на отца Цистуса. — Он просто клюнул меня, и я... — Нувола зажмурилась и замотала головой. — Я не хотела, чтобы птичкам было больно. Не хотела, чтобы Молли умерла.

Девочка пришибленно сгорбилась, ожидая сурового наказания или неприятного выговора, но отец Цистус только присел подле неё и погладил Молли по опалённому крылу:

— Знаю, Нувола, — произнёс он без тени осуждения. — И Молли тоже знает.

— Молли не знает, — шмыгнула носом Нувола. — Она мертва.

— Уверен, что прямо сейчас Молли наблюдает за тобой из гиф Высшего Мицелия и не хочет, чтобы ты грустила, — сказал отец Цистус, позволив Нуволе уткнуть заплаканное личико в свою ярко-зелёную рясу. — Ведь боги ещё не раз даруют душе Молли возможность переродиться и вновь полюбоваться их величайшим творением — нашим миром.

— Но Молли уже не будет курочкой. Она станет рыбкой. Или мышкой. И мы не будем играть вместе, — всхлипнула Нувола. — Потому что она умерла из-за меня.

— Дитя моё, её погубила не ты, а твоя магия, — с сочувствием произнёс отец Цистус. — Ниспосланный богами дар, что дремал в тебе много лет.

— Пусть боги заберут свой дар обратно, — Нувола сердито посмотрела на Цистуса. — Он мне не нравится.

— Глупенькая, — с печальной улыбкой вздохнул отец Цистус. — Осуждать магию также бесполезно, как осуждать воду за то, что она топит корабли. Запомни: у магии две стороны. Она способна не только уничтожать, но и созидать.

— Но я не знаю, как созидазить, — вытерла слёзы Нувола. — Мне страшно, отец Цистус.

— Это хорошо, — сказал настоятель, и опустил на плечо Нуволы свою руку, тёплую, как его янтарные глаза. — Когда-нибудь ты научишься понимать суть своего дара и выберешь сторону со-зи-да-ни-я.

— Со-зи-за-ди-ня, — старательно повторила Нувола.

— А пока, прислушивайся к своему страху. Страх — это вопрос. Страх — это ответ.

Тогда Нувола запомнила эти слова, но их смысл остался для неё загадкой. Однако теперь она чувствовала, что как никогда прежде приблизилась к их пониманию: вопросы, которые она хотела задать отцу Цистусу, и ответы, которые ей хотелось от него получить, пугали её в равной степени. Бродя среди руин приюта, Нувола выискивала хоть какой-нибудь намёк на то, что фульгур не виноват в повторении трагедии, оставившей столько шрамов у неё на душе. Нувола искала хоть какой-нибудь намёк на это и в холодном, полном ненависти взгляде отца Цистуса, когда она встретила его на сиротском кладбище, значительно разросшемся вдоль северной стороны храма.

Его ответ был скуп и суров:

— Ты выбрала свою сторону, Нувола.

***

— То есть, Нувола знала того заезжего гостя? О чём они говорили?

Хозяин таверны — грузный безбородый мужчина, чья совесть была запятнана сильнее, чем его фартук, многозначительно пододвинул к мандрагоре оловянную миску.

Банши с неразборчивым ворчанием оставила в ней пятый по счёту фунго.

— Припоминаю, что речь шла о какой-то ерунде, — лениво протянул хозяин, халатно протерев кружку фартуком.

Банши забрала монету обратно.

— Угх... — сосредоточился хозяин. — Они говорили об эпидемии мухо-мора. Да! Парнишка тот, похоже, родом был из Олдпита, и чудом победил эту болезнь: на его лице живого места не осталось. Ещё они упоминали какую-то Собу... Сову...

— Сому?

— Да! Нувола как услыхала о том, что эта, как её, не пережила эпидемию... — хозяин поскрёб затылок. — Никогда бы не подумал, что эта язва умеет плакать. Сдаётся мне, от эля моего расчувствовалась. Лучшего эля в Сэдрутшире! — гордо похлопал себя по животу хозяин, и воскликнул: — Я прав, ребята?!

По таверне прокатилось одобрительное «ДАА!».

— Не отвлекайся, — грозно предупредила хозяина Банши, забрав миску.

— Больше ни слова от меня не услышишь, — покраснел от возмущения хозяин.

— Тогда поспрашиваю кого-нибудь ещё. Я права, ребята?!

— ДАА!

— Погоди, дай подумать, — собрался с мыслями хозяин. — Нувола узнала того паренька, когда услышала, как он расспрашивал меня об отце Цистусе, да только этот бедолага не мог позволить себе и пинты моего эля, не говоря уже о моих проверенных сведениях. Ну а наша Красная Шапочка на радостях выложила ему всё о нашем святоше, да ещё и угостила за свой счёт!

— А затем?

— А что, затем? — похлопал глазами хозяин. — Огонь. Пожар. И двух часов не прошло, как эта парочка ушла, и приют «Минотавр» загорелся.

— И все жители дружно решили, что в пожаре виновата Нувола, — сухо произнесла Банши.

— А кто ж ещё? — хмыкнул хозяин. — Говорят, она наведалась в приют со своим приятелем, и они что-то не поделили с отцом Цистусом. И потом, я сам и все мои завсегдатаи видели, как Нувола пришла на охваченную пожаром рыночную площадь, взмыла в небо, заволокла его тучами и начала метать молнии! Я прав, ре...

— Не надо, я поняла, — нахмурилась Банши, и, вернув миску хозяину, отправила в неё еще один фунго. — Скажи, как так вышло, что огонь не притронулся к «Ноздре орка»? Он даже храм стороной не обошёл.

— Сам удивляюсь, — вдумчиво вытер руки о фартук хозяин. — Но есть у меня одна догадка: тот парень забыл в таверне свой талисман — кроличью лапку.

— Кроличью лапку?

— Да. Так что, возможно, что мне просто невероятно повезло.

— Ээй, хозяин! Моя кружка пустаа...

— И на этом везение закончилось, — тихо простонал хозяин. — Снова она.

Банши обернулась на знакомый голос. К стойке медленно, но верно приближалась седовласая фея с молодым, но осунувшимся до эльфийской заострённости лицом. Её крылья, серые и пористые, словно летавший по улочкам Гримснэста пепел, медленно и тяжело болтались у неё за спиной. Под их грузом ноги плохо держали её, и она помогала себе идти, размахивая кружкой из стороны в сторону.

— Боги милостивые, — смущённо поморщилась Банши. — Ликви...

— Ты её знаешь? — хозяин с мольбой всучил миску Банши. — Я заплачу, только уведи её отсюда!

— А я говорила, — Ликвириция уставилась на дно кружки. — Говорила, что через шесть минут и тииидцать сееемь секунд она будет пуста!

Ко всеобщему прискорбию, фея не ограничилась этим заявлением. Она запела:

— И пуусто на душее у фееи одиноокой, о кааак же без тебяя порхааать под этим нееебом...

— Какой кошмар, — пробормотала Банши, зажав уши. — У неё совсем нет слуха.

— Со вчерашнего дня тут порхает, — проскулил хозяин.

Подбежав к Ликвириции, Банши успела подхватить фею под руки прежде, чем та свалилась на пол.

— Ликви, эй, — потрясла её мандрагора. — Эй! Это я, Банши!

— Госпожжа Банш... Шш... — Ликвириция медленно моргнула на мандрагору сначала правым глазом, потом левым. — Вы выросли. Удобрения?

— Какая пикси тебя укусила? — недоумевающе спросила Банши, насилу усадив фею за свободный стол. — Если Центелла увидит, в каком ты состоянии... — мандрагора схватилась за голову. — Центелла! Раз ты здесь, то и она тоже!

— И что с того? — отпила из пустой кружки Ликвириция. — Я ей больше не нужна. Ввот. Ей плевать на бедную, жаалкую Ликви.

— Не о тебе сейчас речь! — огрызнулась Банши.

— Не обо мне, — кивнула Ликвириция, и, стоило Банши привстать, с неожиданной силой схватила её за руку и усадила обратно на скамью. — Речь никогда не обо мне. Знаете, госпожа Банш... Ши, как меня называли семьсот лет назад?

— Прекрасно обойдусь без этой информации.

— Ликвидация Дракоонов! — усадила фея Банши во второй раз. — Я в одиночку сразила трёх драконов во время Красного Снега. Спасла сотни городов и деревень Фарпитсгейта. Все почитали меня, как героиню! А что же теперь? Ликвидность, подхалимка Центеллы. Вот как меня называют за глаза.

— Ликви, давай обсудим это позже? — прошипела Банши, из последних сил сдерживая желание её оглушить. — Некогда мне тут с тобой рассиживать, я должна найти Нуволу!

— А эта её новая помощница? — пренебрежительно скривилась Ликвириция. — Эта... Хурма... Тьфу! Да она только и умеет, что всем рот затыкать, как будто госпожа Центелла сама с этим не справляется, — фея уронила голову на стол, и горестно заголосила на всю таверну: — Госпожа Центееллаа, почему вы со мной так жестоокии?!

«Она и правда не понимает, почему её жизнь такая жалкая, или притворяется?» — подумала мандрагора, зашикивая фею и неловко оглядываясь по сторонам.

— У Центеллы новая помощница? — сдалась Банши.

— Госпожа Центелла прогнала меня, как только поняла, что я помогла Нуволе сбежать из замка, и сразу же отправилась в Гримснэст с этой воображалой Хурмой, — промямлила Ликвириция из-под седых прядей. — Госпожа Центелла хотела лично убедиться в том, что пожар учинила госпожа Нувола. Она здесь со вчерашнего дня, ищет доказательства. А я ищу дноо этой круужки.

— Выходит, нам повезло, что мы не попались на глаза её мечницам, — покачала головой Банши.

— Это уже не имеет значения, — произнесла Ликвириция, будто кого-то передразнивая.

— Раз ты больше не служишь Центелле, зачем приехала сюда? — без интереса спросила Банши. — Надеешься заполучить прощение карги? Ждёшь, что она прилетит сюда, погладит тебя по головке и разрешит заваривать ей ромашковый чай, пока у тебя крылья не отвалятся?

— Я жду Скуро, — зевнула Ликвириция.

— Ага, — сказала пустота в голове Банши. — Кого?

— Скуро, — повторила Ликвириция, указывая на край стола, не поднимая головы. — Он появится здесь через три, две, одну...

— Банши, Нувола в беде!

***

Несмотря на плачевное состояние Храма на Ведьмином Кольце, лишившегося всех старинных витражей и фресок, и устраивавшего дни открытых дверей по случаю их полного отсутствия, на паперти было довольно оживлённо: она полнилась прихожанами, добросовестно стекавшимися к вечерне со всех уголков деревни. Гримснэстовцы как никогда нуждались в вере в чудо. А Банши, Ликвириция и Скуро, притаившиеся за уцелевшей кирпичной стеной приюта, как никогда разделяли их чаяния. По словам Скуро, именно в этом храме теперь была заключена Нувола.

— Они зашли в храм, в какую-то комнату, — рылся в памяти мышонок, беспокойно переступая с лапки на лапку у Банши на плече. — Сидя в шляпке, я услышал, как Нувола щёлкнула пальцами, чтобы снять чары преображения, и моя шерсть снова стала бурой. А затем она рассказала отцу Цистусу всё, что помнила о дне, когда произошел пожар.

— И как он воспринял её рассказ? — спросила Банши, пусть и не ожидала услышать ничего хорошего.

— Сначала отец Цистус молча ходил туда-сюда. Потом сказал, что воспоминания Нуволы были неполными. Что тем вечером Нувола совершила большую ошибку, приведя в приют Кина Ротборна. Когда Кин увидел отца Цистуса, то стал обвинять его в том, что это он сжёг приют «Грустный мотылёк» и обрёк на смерть сирот. А когда отец Цистус стал всё отрицать, Кин пришёл в бешенство и набросился на него с клинком, крича, что проверит, есть ли в груди мерзавца сердце. Сильно ранить отца Цистуса он не успел: Нувола испугалась и убила Кина молнией... А когда Нувола поняла, что её друг мёртв, то обезумела и принялась метать молнии во всё подряд, после чего покинула горящий приют и направилась в сторону площади.

Мышонок замолчал, с трудом утихомиривая дыхание.

— И Нувола поверила словам этого святоши?

— О да, — понурил мордочку Скуро. — Каждому слову. Она сняла шляпку и сказала, что хочет предстать перед судом. Я продолжал сидеть в шляпке и, как всегда, ничего не мог сделать, — тяжело вздохнул Скуро. — Нувола строго-настрого запретила мне вмешиваться. Но, как только отец Цистус увёл её в подвал храма, мы со шляпкой сразу прилетели к тебе.

— Ты всё сделал правильно, Скуро, — почесала его за ушком Банши. — Умный мышонок.

— Нувола не могла так поступить, — негодующе проворчал Скуро.

— Нувола не могла, — нервно прикусила губу Банши. — А вот фульгур — вполне.

— Ты тоже думаешь, что она виновата? — с горечью спросил Скуро.

— Не знаю, что и думать, — покачала головой мандрагора. — Поэтому должна поговорить с Нуволой. Я не доверяю отцу Цистусу так сильно, как она. Но должна признать: к его версии событий не подкопаешься.

— Буду признательна, госпожа Банши, если вы меня в неё посвятите, — хрипло выдавила Ликвириция, сидя на корточках и держась за раскалывающуюся от похмелья голову.

— Ты что же, не слышала Скуро? — с раздражением спросила Банши.

Ликвириция тускло взглянула на неё, и негодование мандрагоры сменилось вынужденной жалостью.

«Гиперпространственная моль и то бодрее выглядит», — подумала она.

— Мы можем вылечить её, — сказал Скуро.

— Ну уж нет, — нахмурилась Банши.

— Что он говорит?

— Ничего.

— Банши, пожалуйста, — ткнул мандрагору носиком Скуро.

— Она всё ещё предана Центелле, — неуверенно затопталась на месте Банши. — Она тут же сдаст нас карге!

— Вас я, вообще-то, прекрасно слышу, госпожа Банши, — насупилась фея.

— Ликви спасла Нуволу от Центеллы, — с жаром вступился за фею Скуро. — Поверила в неё, когда все отвернулись. Нувола просила меня об этом не рассказывать, но я должен был это сделать!

— Расслабься, герой, — усмехнулась Банши, наконец поддавшись его уговорам. — Ликви тебя опередила.