Нулевая точка

— Значит, надо просто говорить?

— Не знаю, — сказал он. — Мне помогало. Не сильно, но помогало. Я больше ничего не придумал, понимаешь? Я же не учёный, я дорожник. Что под руку подвернулось, то и пробовал.

— А про себя, молча?

— Молча быстро уплывает. — Он поскрёб щетину. — Я ещё заметил, что про армию рассказывал, как про кино: помню, как рассказывал, а самой армии как будто и не было. А чайник бабушкин остался. Жёлтый, эмаль у носика отбита. Мелочь вроде, а держится.

Я хотела ответить, но свет мигнул.

Не фонарь. Окна. Они гасли не подряд, а как будто кто-то шёл вдоль улицы и щёлкал выключателями. Одно, второе, четвёртое. Тёплое жёлтое пятно ещё секунду висело в тумане и растворялось. Фонарь над нами продолжал гудеть, но свет стал плоским, как на дешёвой фотографии.

Под ногами что-то отозвалось. Не дрожь, а глухой ровный гул, как в пустой бочке, по которой водят рукой. Я вспомнила его слова про корку в два пальца и поджала ноги.

— Ануар…

— Я здесь.

Мне вдруг захотелось позвонить Ире. Просто сказать, что доехала, пусть соврать, чтобы она не волновалась. Я сунула руку в карман, и пальцы сами набрали на воздухе её номер, как набирали десять лет, на ощупь, без глаз. Первые цифры. Потом вторые. А потом…

Ничего.

Я смотрела на свою ладонь. Цифр не было. Я знала, что их одиннадцать, знала, что они начинаются с семёрки, и всё. Остальное будто стёрли ластиком, аккуратно, не оставив даже следа от карандаша.

— Я не помню номер Иры, — сказала я. Голос вышел тонким и очень спокойным, и это было страшнее всего. — Ануар, я не помню её номер.

— Эй. Эй, Аня.

Он подвинулся ближе, я услышала, как он зашипел сквозь зубы от боли в ноге.

— Говори что-нибудь, — сказал он. — Сейчас. Про неё. Любую ерунду, какая в голову придёт.

— Мы дружим пятнадцать лет, — начала я. — С универа. Она всегда…

Слова выходили гладкие, правильные, и ни одно не цеплялось. «Пятнадцать лет», «с универа», «всегда». Они звучали как строчки из чужой анкеты. Я слышала их и не могла вспомнить, каково это было.

— Не так, — сказал Ануар. — Мельче. Как тот чайник.

Я зажмурилась.

— Ира печёт печенье и забывает про таймер, — сказала я. — Поэтому у него всегда подгорают края. Она кладёт орехов втрое больше, чем в рецепте, потому что считает, что рецепт жадничает. У неё на кухне лампа с жёлтым абажуром, и когда её включаешь, она чуть жужжит, и Бублик ненавидит этот звук. Он уходит под стол и смотрит оттуда на лампу, как на врага.

Я не заметила, когда мои пальцы сжали что-то тёплое. Это была его рука. Широкая, шершавая, с ободранными костяшками. Она не держала меня, просто лежала поверх, не давя, как перила. Я не помнила, кто кого взял первым.

— Вот, — тихо сказал Ануар. — Ещё.

Глава 5

— Давай-ка в машину, — сказал Ануар. — Тут мы как на ладони. Не знаю, что с нами сделает посёлок, пока мы тут сидим, но в железной коробке мне как-то спокойнее.

— Это не железная коробка, это Мышка.

— Прости, Мышка.

Я попыталась встать и поняла, что руки разжимать не хочу. Это было глупо и унизительно, но стоило пальцам соскользнуть с его ладони, как в голове что-то дёрнулось, как при пропущенной ступеньке. Я остановилась, уже наполовину поднявшись.

— Что?

— Подожди. — Я нахмурилась. — Второго кота. Как его… Бублик и… Я помню, что он что-то роняет. И не признаётся.

— Тихон, — сказал Ануар.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня спокойно и немного виновато, как человек, который знает ответ на вопрос, на который не должен знать ответ.

— Ты сама сказала. Минуту назад. «Роняет вещи и не признаётся».

— Да, — выдохнула я с облегчением. — Тихон.

Мы не стали это обсуждать. Он взял меня за запястье, как берёт врач, коротко и по делу, и мы пошли к машине: я впереди, он следом, хромая и озираясь на гаснущие за спиной окна. Его рука оказалась тяжёлой, как мешок с цементом, и горячей, и от него пахло так, что я теперь не отвернулась бы и под угрозой смерти. Дверь пассажирского сиденья открылась с обычным скрипом. Он сел, поморщившись, вытянул ногу в салон, насколько позволяла приборная панель, и сказал:

— Ты не обращай внимания на запах. Я знаю.

— Мне всё равно.

— Это хорошо. — Он потёр лицо. — Потому что мне тоже.

Я села за руль и захлопнула дверь. Мир снаружи сразу стал глуше, как всегда в Мышке. Печка давно остыла, но стёкла уже запотевали от нашего дыхания, и это было приятно: дыхание, пар, живое. Я нашла его руку на подлокотнике, ни слова не говоря, и он не стал ничего говорить тоже.

— Фары убавь, — сказал он минуту спустя. — Аккумулятор посадишь. Оставь габариты.

— А если…

— Оставь габариты. Тут и так светлее, чем нужно.

Я повернула ручку. Дальний свет погас, и туман обступил машину плотнее. В боковом зеркале мелькнул красный огонёк габарита и растаял в серой влаге. Фонарь на площади дрожал где-то вдали, как свеча на сквозняке.

Сквозь запотевшее стекло я видела ближайший дом. Свет в нём уже не горел. Он стоял чёрный, тихий, обыкновенный, и пока я смотрела, его угол, тот, что был ближе к нам, медленно, почти незаметно подался в сторону. Не рухнул, не накренился: просто сдвинулся, как кубик на столе, который толкнули пальцем.

Ануар тихо присвистнул.

— Началось, — сказал он.

Снаружи заскрежетало, не громко и не резко, а долго, на одной ноте, как будто по асфальту тащили тяжёлый шкаф. Я вздрогнула. Ануар сжал мою руку.

— Не смотри, — сказал он. — Смотреть полезно, но не всё время. Давай лучше ты. Что-нибудь мелкое.

— Что именно?

— Какая разница. Что вспомнится.

Я прикрыла глаза. За веками плыло что-то белое, как туман, и ничего не вспоминалось: ни Ира, ни дом, ни работа. Я открыла рот и вдруг сказала:

— Я в детстве ела мыло.

Пауза. Потом он хмыкнул:

— Чего?

— Земляничное. Мне было лет пять. Бабушка купила в киоске такое, розовое, с картинкой, и пахло оно как варенье. Я откусила кусочек, чтобы проверить. Оказалось, нет. Пена пошла изо рта, бабушка перепугалась, потом смеялась, потом снова перепугалась. Вызвала врача на дом, он сказал: «Ничего страшного, у нас каждый год таких любопытных пробовальщиков с десяток». И ушёл, а мы ещё долго сидели и ржали.

Скрежет снаружи на секунду затих, будто прислушивался.

— Ещё, — сказал Ануар.

— Я боюсь туннелей. Не любых, а длинных, где нет света в конце. Я их проезжаю, задержав дыхание, и считаю секунды. Ира знает, она поэтому всегда садится за руль на выезде из города, потому что там один туннель. — Я сглотнула. — Я левый носок надеваю первым. Всегда. Иначе весь день как-то криво. И я не умею есть арбуз, не наклонившись над раковиной, а все вокруг делают вид, что это нормально.

— Нормально, — сказал он. — Я тоже.

— Врёшь.

— Нет. Мне мама в детстве говорила: «Арбуз надо есть в тазике». Так и привык.

Мы одновременно коротко засмеялись, и я поймала себя на том, что за последние полчаса ни разу не посмотрела на часы.

— Теперь ты, — сказала я.

Он помолчал. В боковом окне по запотевшему стеклу медленно ползла капля. Где-то рядом глухо стукнуло, будто упал шкаф, но не здесь, а этажом выше.

— Шрам, — сказал он наконец. — Тот, что был. Про него расскажу.

— Давай.

— Мне было шестнадцать. Лето, у дяди в гараже. Мы пилили доску на заднем дворе, дядя Ерболат, он тогда ещё жив был. Я пилил, а он что-то мне рассказывал, не помню что, смеялся. Я отвлёкся. Пила соскочила, пошла по руке, вот здесь, — он поднял левую ладонь и провёл большим пальцем по гладкой коже у основания большого пальца. — Не больно было. Сперва вообще. Только тепло потекло. Дядя посмотрел, сказал: «Ну, джигит, теперь у тебя есть история». Перевязал майкой, мы пошли пить чай. Мама потом ругалась три дня. Шрам был длинный, белёсый, я его в школе показывал, как медаль.

Он замолчал и сжал мою руку чуть сильнее.

— Я его помню, — сказал он. — Пока рассказывал. Вот прямо сейчас помню.

— Он был с этой стороны, — сказала я. Я взяла его левую ладонь в свою и провела пальцем по тому месту, где кожа была гладкой. — Длинный. Белый. Пила. Дядя Ерболат. Чай. Майка.

Он не сразу ответил.

— Ты запомнила.

— Конечно, запомнила, — сказала я. — Ты же мне рассказал.

Снаружи что-то огромное медленно проползло мимо машины, и в боковом стекле на секунду потемнело, как при затмении. Мы оба замерли. Потом всё стихло, и он тихо выдохнул.

— Ещё, Аня.

— Ещё, — повторил он. — Про работу давай. Ты вечером ни слова не сказала, только «плохо».

— Это скучно.

— Нам нечем быть занятыми, кроме скуки. Давай.

Я посмотрела на запотевшее стекло, на красную точку габарита, расплывшуюся в нём, и поняла, что с чего начать, не знаю. Всё, что приходило в голову, было огромным и бесформенным: «три месяца», «новый начальник», «всё развалилось». Слова звучали правильно и совсем ничего не весили.

— Мельче, — подсказал Ануар. — Как чайник.

— Хорошо. — Я потёрла лоб. — У нас на этаже кулер. Нормальный, на двадцать литров, и каждый месяц он стоит в новом месте. Не потому что его двигают, а потому что двигают всё остальное. Новый начальник решил, что нам нужно «динамичное пространство». Каждый месяц перегородки переставляют, столы меняют местами. Я за три месяца сменила четыре места. В третий раз пришла в понедельник и пошла к своему столу, а там сидит человек из бухгалтерии, а мой стол уже у принтера.

— У принтера плохо?

— У принтера ужасно. Он вечно зажёвывает бумагу, и все приходят ко мне, потому что я рядом, и спрашивают: «Ты не знаешь, как его открывать?» Я не знала. Но уже научилась.

Ануар тихо хмыкнул.

— Начальника как зовут?

— Рустем Маратович. Он носит жёлтые носки. Я не шучу. Каждый день разные жёлтые носки: лимонные, горчичные, в горошек. И когда он с тобой разговаривает, то смотрит куда-то над твоим плечом, как будто там висит табло с цифрами. Я пытаюсь понять, что на нём написано. Наверное, мой рейтинг.

— А ты что?

— А я молчу. Раз в день хожу к нему на планёрку в девять, сижу и молчу. Не потому что нечего сказать. А потому что любое слово потом вернётся мне новой «ямой». Я уже научилась не говорить лишнего. Сначала это казалось мудростью. Теперь кажется, что я просто пропала. — Я замолчала. — У меня в нижнем ящике стола чай. Три вида. Я его заваривала всегда, когда было совсем плохо. Теперь стол у принтера, ящик заедает, и я не заваривала чай с августа.

Я не заметила, как заговорила тише. Ануар слушал, не перебивая, не кивая на каждом слове, как это делают, когда хотят показать участие. Он просто сидел рядом и держал мою руку, и от его молчания не становилось ни легче, ни тяжелее, а как-то ровнее.

— Рустем Маратович, — повторил он тихо. — Жёлтые носки. Перегородки. Принтер. Чай в нижнем ящике, три вида, с августа не заваривала.

Я повернулась к нему.

— Ты запомнил.

— Конечно. Ты же мне рассказала.

Я хотела сказать что-то ещё. Что мне давно никто не повторял моих слов так, чтобы они возвращались целыми. Но не сказала. Снаружи скрежет затих, и в этой паузе я услышала собственное дыхание.

— Всё, — сказала я. — Хватит обо мне. Теперь ты. Давай про твою работу. Ты как вообще в дорожники попал?

— А. — Он усмехнулся в темноте. — Долго рассказывать.

— Ну так и мы не торопимся, у нас вся ночь впереди.

— Это да. — Он поёрзал, устраивая ногу. — Мне семнадцать, школа кончилась, в институт не прошёл, дома сидеть стыдно. Дядя Ерболат к тому времени уже умер, а у него друг был, бригадир на ремонте трассы. Пойдёшь, говорит, подсобным, сто пятьдесят в день, обед за счёт конторы. Я пошёл. Думал, дорожники это те, кто стоит, курит и смотрит, как другие копают.

— А оказалось?

— Оказалось, что курить некогда. Первым делом мне дали лопату и сказали: «Вон та яма, закопай». Я закопал. «Теперь вон та». Я закопал. К обеду у меня руки отваливались, а мастер, Семёныч, старый такой, в панаме, вдруг смотрит на мою яму и говорит: «Плохо закопал». Я говорю: почему? Он: «Потому что сверху ровно, а внутри пустоты. Через месяц просядет». И заставил откопать и сделать заново. Утрамбовывать, слоями.

Он помолчал.

— Знаешь, чем пахнет асфальт, когда его только положили? Утром, в шесть, на холоде, пар идёт? Битум этот, горячий, чёрный, чуть сладкий? Я до сих пор не могу, понимаешь. Самый лучший запах на свете. Мне жена потом смеялась… то есть, не жена. Просто одна. Говорила, ты как наркоман. — Он вдруг замолчал, и я почувствовала, как его рука дёрнулась. — Подожди. Это не туда. Я не про неё.

— Ничего. Не про неё, так не про неё.

— Ладно. — Он выдохнул. — В общем, Семёныч меня и вырастил. Всему научил: как катком работать, как щебёнку подбирать, как не пускать воду под полотно. Говорил: «Дорога, Ануарчик, она не там, где асфальт, а там, где основание. Хорошее основание, значит, сто лет простоит. Плохое, зальёшь хоть золотом, а через год всё едино – развалится».

— Про основание ты мне уже говорил.

— Говорил, да. Это у меня навязчивое, прости.

Я улыбнулась в темноту. Снаружи что-то снова проползло, скрипнув, как огромная дверь.

— А потом был ещё один человек, — продолжил он. — Серёга, геодезист. Очкастый такой, худой, всё с рейкой бегал. Мы с ним на одном участке три сезона. Он мне как-то про карты рассказал. Это я сейчас вспомнил, видишь, как оно, тянет за ниточку. Он говорил: настоящая карта всегда с враньём. Нарисуют где-нибудь улочку, которой нет. Или городишко, которого нет. Нарочно. Чтобы если кто срисует, сразу видно: ага, украл. Это у них вроде подписи.

Я перестала дышать.

— Он рассказывал, что где-то в Америке так нарисовали деревню, ну, название придумали, пару домов. А потом люди по этой карте поехали, и построили там магазин. И деревня появилась. Настоящая. Ты чего?

— Ануар, — сказала я. — А если это она?

— Кто?

— Эта улица. Этот посёлок. Он… нарисован. На какой-то карте. Нарочно. Как подпись.

В салоне стало очень тихо. Даже скрежет за окном будто отступил на шаг.

— Серёга ещё говорил, — медленно произнёс Ануар, — что у любой карты, у любой съёмки есть точка. Нулевая. Откуда всё начинают мерить. Если что-то нарисовано ложно, то и начало у него есть. Где-то. Где его рисовали.

— Значит, его можно найти.

— Значит, можно.

Мы сидели, не двигаясь. Потом он сжал мою руку чуть крепче, и я почувствовала в этом пожатии что-то новое, не страх, а злое упрямство.

— Утром, — сказал он. — Когда стены встанут. Пойдём искать.