Нулевая точка

Я остановилась.

— Это другая площадь, — сказала я. — Тут их несколько. Это просто другая.

Над входом в администрацию висели большие круглые часы с чёрными стрелками. Они показывали 19:02.

Глава 3

Телефон лежал в подстаканнике, куда я бросила его, не глядя, когда садилась в машину. Экран потемнел, и мне пришлось сначала нажать на кнопку, а потом ещё раз, потому что с первого раза он не отреагировал. Я знала, что это просто лаг, но всё равно почувствовала, как внутри что-то сжимается.

Экран вспыхнул. Заряд шестьдесят один процент. В правом верхнем углу, где должны были стоять палочки сети, не было ничего, только маленький перечёркнутый значок. А выше, в центре, большими цифрами светилось время.

19:02.

Я смотрела на эти цифры, пока они не стали расплываться. Потом нажала на значок телефона, открыла контакты, нашла «Ира». Палец на секунду завис над зелёной кнопкой. Я нажала.

В трубке было тихо. Не гудки, не «абонент недоступен», а просто ровная пустая тишина, как будто звонок ушёл в никуда. Через пятнадцать секунд экран сообщил: «Вызов не удалён». Это было не «не удалось», а именно «не удалён», будто опечатка в слове, которое слишком сильно хотели выговорить правильно.

Я сбросила и попробовала ещё раз. Потом набрала 112. Тишина.

— Нет вышки, — сказала я вслух, чтобы услышать собственный голос. — Конечно, нет вышки. Посёлок новый, ещё не подключили. Это же очевидно.

Это действительно было очевидно. В новых посёлках первое время нет ни связи, ни магазинов, ни людей, и именно так выглядит стройка, которую вот-вот сдадут. А время на телефоне берётся из сети: нет сети, и он показывает последнее, что запомнил. Всё просто. Я просто вышла от Иры в семь, и телефон застрял на этом моменте. Всё сходится.

Я быстро набрала Ире сообщение: «Я заблудилась, не могу выехать из посёлка за объездной, связь пропала. Позвоню, когда выберусь». Нажала «отправить». Рядом с сообщением появился красный кружок с восклицательным знаком.

— Ладно, — прошептала я. — Ладно.

Я положила телефон экраном вниз на торпеду и вцепилась в руль. На площади перед администрацией по-прежнему было пусто. Фонарь над клумбой горел ровно, без тени.

Я долго сидела, глядя на руль. Потом выключила двигатель, и тишина навалилась сразу, всей тяжестью, как одеяло на голову. Я взяла ключи, сжала их в кулаке так, чтобы зубцы впились в ладонь, и открыла дверь.

Воздух был холодным и абсолютно безвкусным. Ни запаха мокрой листвы, ни дыма из труб, ни бензина. Я вдохнула глубже и поняла, что ничем не пахнет даже сама Мышка: обычно у неё в салоне стоял запах старого пластика и Ириного печенья, но сейчас я не чувствовала и этого, словно нос выключили.

— Эй! — позвала я. — Есть кто-нибудь?

Голос ушёл в туман и не вернулся. Не было эха, которое должно отражаться от колонн и стен администрации. Он просто исчез, как камешек в вату.

Я прошла несколько шагов по площади, чувствуя, как подошвы глухо стучат по идеальному асфальту. Дом культуры стоял тёмный, с глухими окнами, колонны казались вырезанными из одного куска. Я положила ладонь на кирпичную стену здания администрации. Кирпич был холодным, гладким и совершенно сухим, хотя туман вокруг оседал на всём каплями: на моей куртке, на волосах, на капоте.

И тогда я увидела следы.

Они начинались у края площади, рядом с клумбой, и уходили к боковой улице: глубокие, чёткие отпечатки больших рабочих ботинок, влажные, с комьями настоящей грязи. Единственная грязь в этом вымытом, будто отмытом хлоркой месте. Я присела на корточки и коснулась ближайшего пальцем. Грязь была свежей, липкой, ещё не успевшей подсохнуть. Рядом тянулась тонкая борозда, как будто человек что-то волочил или сам прихрамывал.

— Рабочие, — сказала я шёпотом. — Охрана. Кто-то же должен здесь быть.

Я оглянулась. Туман стоял стеной, площадь вокруг была пуста, окна светились ровно и жёлто. Но следы тянулись по асфальту, как нитка, и в них было что-то неожиданно, невероятно живое: неряшливое, несовершенное, человеческое. После всего этого идеального, застывшего порядка я готова была расплакаться от одного вида чужой грязи.

Я выпрямилась и посмотрела туда, куда они вели: в узкий проход между двумя домами, где туман был особенно густым.

Я вернулась к Мышке почти бегом, хотя бежать было некуда. Села на водительское сиденье, повернула ключ ровно настолько, чтобы загорелись фары, и подвела машину ближе, пока лучи не легли точно в узкий проход между домами. Аварийка защёлкала, и оранжевые вспышки заплясали на заборах, на кирпиче, на подстриженной траве. После часа ровного жёлтого света это было почти приятно: что-то мигало, что-то менялось.

— Ты мой маячок, — сказала я Мышке. — Стой тут и свети.

Я положила телефон в карман куртки и включила фонарик. Карман был мелковат и телефон торчал из него, как будто подглядывал. Белый луч упёрся в первый отпечаток ботинка на асфальте. Я пошла.

Проход между домами оказался уже, чем выглядел с площади. Метра два, не больше. С обеих сторон тянулись глухие кирпичные стены, одинаково светлые, одинаково гладкие, без окон на этой стороне. Туман стоял здесь плотнее, как будто проход был его постоянным жильём. Следы тянулись прямо по центру: грязные, глубокие, с неровной бороздой слева. Человек, который их оставил, шёл тяжело. Я старалась ступать мимо, чтобы не затоптать.

Через полсотни шагов я остановилась и оглянулась.

Фары Мышки светили позади — два жёлтых пятна, пульсирующих оранжевым. Я прикинула расстояние и вдруг поняла, что оно не совпадает. Мне казалось, что я отошла метров на тридцать. А свет был таким, будто я ушла на сто. Он стал меньше, мягче, как лампочка в конце длинного коридора.

— Это туман, — сказала я. — Он глушит.

Я произнесла это негромко и всё равно не поверила. Но я знала, что стоять на месте глупее, чем идти. Я развернулась и пошла дальше, светя под ноги, считая шаги. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Грязные отпечатки не кончались, и на одном из них, в самой глубокой вмятине, блестела свежая лужица воды, не успевшая впитаться.

Звук раздался, когда я насчитала семьдесят.

Впереди, далеко, в тумане, что-то скрипнуло. Сухо, коротко: металл по камню или подошва по гравию. Потом всё стихло. Я замерла, вслушиваясь, и поняла, что впервые за этот вечер слышу звук, который сделала не я.

Я стояла и не дышала, пока в груди не стало больно. Звук не повторился. Туман впереди был таким же плотным и безмолвным, как и позади, и следы уходили в него, не меняясь.

Окликнуть? Это была первая мысль, и я почти открыла рот. Но потом вспомнила глубокую борозду слева от отпечатков. Человек, который так ходит, либо ранен, либо что-то тащит. И в том, и в другом случае у него есть причины не обрадоваться незнакомке с фонариком в такой час. В плохих фильмах героини вечно кричат «Эй, есть кто-нибудь?», и вечно им отвечают не те.

— Не сейчас, — сказала я шёпотом. — Давай не сейчас.

Я попятилась. Не развернулась, а именно попятилась, не отводя луча от прохода, и только метров через десять позволила себе повернуться спиной. Это глупо, я знаю. Но так было легче.

Дорога обратно показалась длиннее. Я считала шаги, как и в прошлый раз, и, дойдя до семидесяти, ждала, что вот-вот выйду на площадь. Не вышла. Восемьдесят. Девяносто. Сто. Свет от Мышки впереди то приближался, то будто замирал, и от этого начинала кружиться голова. На сто тридцатом шаге я наконец увидела её: дрожащие оранжевые вспышки, упёртые в туман, и сам силуэт, маленький и родной.

Сто тридцать, а не семьдесят.

Я не стала разбираться. Просто дошла, села за руль, захлопнула дверь, нажала на блокировку и только тогда выдохнула. Руки лежали на руле, и я смотрела на них, как на чужие. В салоне было тепло, пахло так же, как всегда: пластиком и немного печеньем. Я зачем-то глубоко вдохнула этот запах, и мне стало легче, аж глаза защипало.

Странно, но сейчас я вспомнила не Иру и не дом. Я вспомнила офис. Серые коридоры, одни и те же лица, одни и те же разговоры, один и тот же вопрос, на который нет ответа: «Как у тебя дела?» Я ходила по этому лабиринту третий месяц, и никто не видел, что я давно потерялась. А тут, по крайней мере, всё честно: заблудилась, значит, заблудилась.

Фары Мышки по-прежнему светили в проход. Я не стала их выключать.

— Подождём, — сказала я. — Не ночь же ещё.

Не знаю, почему я это сказала.

И сколько я так просидела, не знаю. Часы на торпеде упорно показывали 19:02, телефон тоже, и время стало вязким, как остывший кисель. Я убавила печку, потому что от жары тянуло в сон, а засыпать было нельзя. Опустила стекло на ладонь, чтобы слышать звуки снаружи, и холод тут же потёк в салон тонкой струйкой.

Тишина стояла такая, что я начала различать звуки собственного тела: стук сердца, шорох куртки, тонкий звон в ушах. Я уже почти убедила себя, что скрип в проходе мне померещился, когда услышала это.

Шаг.

Далеко, глухо, где-то в глубине тумана. Потом пауза. Потом снова: шаг, и следом за ним что-то тянущееся, шаркающее. Шаг и волочение. Шаг и волочение. Я замерла, не отнимая рук от руля.

Те самые следы с неровной бороздой слева.

Шаги приближались, и я стала считать их, как до этого считала фонари. Раз, шарк. Два, шарк. Ритм был слишком ровным, без единой запинки, как у записи на плёнке, и это испугало меня сильнее любой неровности. Человек так не ходит, у живого всегда есть сбой: то остановится, то вздохнёт, то оступится. А здесь всё шло по линейке, и если бы я закрыла глаза, то поверила бы, что кто-то включил метроном.

Но потом, где-то на двенадцатом или тринадцатом шаге, ритм сбился. Коротко, на долю секунды: человек споткнулся, выругался сквозь зубы, одним словом, тихо, хрипло, и я не разобрала, каким. После этого шаги пошли заново, уже не такие ровные, с едва уловимой усталой нерешительностью.

Живой. Он живой, подумала я, и ладони снова стали мокрыми, а в горле встал ком.

Я включила дальний свет, чтобы луч бил точно в проход. Фары Мышки вырвали из тумана узкую полосу асфальта, мокрую, блестящую. Шаги приближались. Я уже слышала, как грязь чавкает под тяжёлыми подошвами, как что-то глухо задевает бордюр. Десять метров. Пять.

И остановились.

Прямо на границе света, там, где жёлтый луч переходил в серую муть, было пусто. Просто туман, без силуэта. Но шаги замерли, и я чувствовала, что он стоит там, совсем рядом, и слушает меня так же внимательно, как я слушала его.

Рука сама легла на блокировку дверей и сжала её, хотя замки и так были закрыты.

Глава 4

— Не выключай.

Голос пришёл из тумана, хриплый, надтреснутый, как у человека, который давно не разговаривал вслух. Я вздрогнула так, что ударилась коленом о руль.

— Фары, — сказал он. — Пожалуйста, не выключай фары.

Я ничего не ответила. Горло пересохло, слова застряли где-то на уровне ключиц. Пальцы всё ещё лежали на блокировке дверей, и я поймала себя на том, что нажимаю на неё снова и снова, хотя она была давно опущена.

— Я не причиню вреда, — продолжил голос, и в нём было что-то странное: не угроза, а усталая осторожность, как у человека, который разговаривает с птицей, боясь её спугнуть. — Я просто хочу посмотреть. Можно?

— Покажись, — выдавила я. Голос сорвался и прозвучал тоньше, чем хотелось. — Выйди на свет. Медленно.

Туман дрогнул. Из серой мути, прямо на границе луча, выступила фигура. Сначала только контур, потом куртка, потом лицо. Мужчина лет тридцати пяти, а может, сорока: трудно было сказать из-за щетины и грязи. Рабочая куртка, когда-то оранжевая, выцветшая до цвета старой ржавчины. Штаны вымазаны глиной до колен. Он стоял, чуть склонившись набок и перенеся вес на правую ногу, левая была неловко вытянута, как у человека, которого ещё не отпустила боль.

Глаза у него были красные, воспалённые, но живые. Это я почувствовала сразу: в них было то неприятное, неуклюжее человеческое выражение, которого не было ни у женщины на остановке, ни у её ребёнка. Он смотрел на меня так, как смотрят на воду в пустыне.

— Господи, — сказал он тихо. — Ты настоящая.

— А ты? — спросила я.

Он усмехнулся. Не весело, а как-то надломленно, одним уголком рта.

— Не знаю. Подожди.

Он поднял руку и потёр лоб, будто пытаясь стереть что-то, что мешало думать.

— Меня зовут… — начал он и замолчал.

Пауза затянулась. Я видела, как по его лицу прошла тень, сначала растерянность, потом страх, такой чистый и такой голый, что мне стало неловко смотреть.

— Подожди, — повторил он шёпотом. — Сейчас. Оно было совсем рядом. Минуту назад.

Я не открыла дверь. Даже не потянулась к ручке. Какая-то часть меня, та, что всё ещё была взрослой, осторожной женщиной с кредитом и страховкой, кричала: нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Незнакомец в тумане, грязный, хромой, потерявший собственное имя. Если бы такую сцену показали в кино, я бы сама крикнула героине: «Не открывай!»

Стекло было опущено всего на ладонь. Я оставила так.

— Стой, где стоишь, — сказала я. — Ближе не подходи.

— Правильно, — тихо ответил он. — Не открывай. Я бы тоже не открыл.

Он не сделал ни шага. Только поднял обе руки ладонями вперёд, медленно, как показывают, что ничего не прячут. Ладони были чёрные от грязи, с содранной кожей на костяшках. Он смотрел на меня сквозь щель, и я заметила, что он не пытается заглянуть в салон, не шарит глазами по сиденьям, не оценивает. Он смотрел только мне в лицо, жадно и внимательно, как смотрят на что-то, что боятся потерять.

— Как давно ты здесь? — спросила я.

— Четвёртый день. Или пятый. — Он потёр лоб. — Я считал по ночам, но потом сбился. Здесь трудно считать.

— Четыре дня, — повторила я, и слова показались мне нелепыми. — А я приехала час назад.

— Знаю, — сказал он. — Видел свет.

— Как ты сюда попал?

Он помолчал. Потом усмехнулся тем же надломленным уголком рта.

— Так же, как и ты. Туман, дорога, съезд, которого там не должно быть.

У меня внутри всё оборвалось. Я не говорила ему про съезд.

— Откуда ты знаешь про съезд? — тихо спросила я.

— Потому что он единственный. — Он опустил руки. — Все сюда попадают через него. Те, что попадают.

Я хотела спросить, сколько их было, но не спросила. Вместо этого я вцепилась в руль и сказала самое разумное, что пришло в голову:

— Здесь есть выход?

Он посмотрел куда-то мимо меня, в туман, и лицо у него стало очень усталым.

— Скоро ночь, — сказал он. — Тебе лучше не быть одной, когда она начнётся.

Он сел прямо на асфальт, на границе света, кряхтя и придерживая левую ногу двумя руками, как чужую. От него пахло. Потом, сырой землёй, дешёвыми сигаретами. Это был первый запах за весь вечер, и я поймала себя на том, что вдыхаю его через щель, как дура.

— Ты не поверишь, — сказал он.

Он сидел и смотрел на меня снизу вверх, прищурившись от фар.

— Нет, серьёзно. Я сам бы не поверил. Я дорожник, понимаешь. Был. Мастер на участке, двадцать с лишним лет на этой трассе. Асфальт клал, ямы латал, разметку подновлял. — Он коротко усмехнулся. — Каждый километр знаю. Каждую трещину. Мне за эти года чего только не рассказывали: и про призраков на сорок втором километре, и про дальнобоя, который по ночам с фарами выключенными ездил, и про девку в белом. Я всё это слушал и думал: ну-ну, мужики, меньше надо в смену пить. А теперь вот сам сижу.

Он засмеялся, коротко и хрипло, и закашлялся, и я вдруг поняла, что он смеётся не мне, а просто потому, что давно не смеялся.

Я приоткрыла стекло шире, чем собиралась, потому что орать через щель было глупо.

— Подожди. Ты кто?

— Дорожник, — повторил он. — Мастер участка. — Он ткнул большим пальцем себе за плечо, куда-то в туман. — И я точно знаю, что того съезда нет! Я ж говорю, я эту трассу как свой карман знаю, и вдруг щит. Ты видела щит?

— Видела.

— Чистый такой. Ни ржавчины, ни помёта птичьего. Таких щитов вообще не бывает, они ж вечно устряпаны! А этот как вчера повесили! А, кстати, как тебя?

— Аня.

— Аня. — Он кивнул, как будто аккуратно сложил имя в карман. — Хорошее. Короткое, не потеряешь.

— Ладно, — сказал он. — Короче. Я вообще не маньяк, если что. Маньяки обычно чище. — Он глянул на свои ладони и поморщился, затем потёр левую руку большим пальцем правой, у основания большого пальца, там, где на тыльной стороне кожа была слишком гладкой, и тут же убрал, будто поймал себя на чём-то... — Извини, я как радио: включили, и не выключишь. Пять дней ни с кем. Хотя нет, четыре. Или десять, кто его тут разберёт. Ты тут сколько? Час? Вот, а я уже как будто целую жизнь здесь прожил.

— А с кем ты разговаривал?

— Да ни с кем. С собой. Это не считается, сам себя перебиваешь, и вообще. — Он втянул воздух носом, коротко, по-звериному, и вдруг замер. — Слушай. У тебя там что, печенье?

— Что?

— Печенье, ага. С орееехами. — Он закрыл глаза и улыбнулся. — Погоди. Не говори пока ничего. Дай мне секунду.

Я не знала, куда смотреть. Через щель в салон ползли запахи улицы: сырость, земля, дешёвые сигареты, от него. Он сидел с закрытыми глазами, и лицо у него было как у человека, который слушает музыку из соседней квартиры.

— Подруга испекла, — сказала я. — Подгорело чуть.

— Подгоревшее самое вкусное. Я от мамы ехал. Она мне баурсаков в дорогу дала. Полный пакет, как будто в армию. Я их тут растянул на два дня, а потом доел и сам себя ругал, что не съел сразу, на второй день они к ночи стали безвкусные, как будто пластиковые. Дурак. Ладно, не об этом. — Он открыл глаза и посмотрел вдруг цепко, по-рабочему. — Я пока про асфальт не рассказал. Это важно. Он здесь, кстати, свежий. Этого года. Я такой сам стелил на объездной, знаю, как он пахнет и как отзывается под ботинком. А тут пахнет... ничем.

Он поднял на меня глаза. Они были красными от недосыпа, но взгляд оставался твёрдым.

— Я сначала и не понял, что не так. А в одну ночь я пяткой постучал у бордюра. И понял: звук-то как по крышке погреба! Я нож достал, поддел край, а там корка в два пальца и всё. Под ней нет ничего. Ни щебёнки, ни песка. Я на дорогах двадцать два года, Аня, так не бывает.

— Я не пугаю. Просто лучше знать. Хотя... ты пока всё равно ещё не поверишь.

Я опустила руку в карман куртки и нащупала пакет с печеньем, который Ира всё-таки сунула мне в дорогу, пока я натягивала ботинки. Мы всегда так делали, этакое продолжение вечера, частичка тепла с собой.

Вот тогда я и решилась. Не потому, что поверила ему, просто выдержать эту тишину в запертой машине было труднее, чем сидеть рядом с мужиком, который пахнет землёй и, кажется, немного сошёл с ума.

— Не вставай, — сказала я.

— Я и не собирался. — Он усмехнулся. — У меня нога только за, чтоб не вставать.

Я заглушила двигатель, фары оставила, а ключи от квартиры сжала в кулаке так, чтобы торчал самый длинный зубец. Дверь открылась с обычным скрипом. Воздух снаружи ударил по лицу: холодный, пустой, без запаха. Я обошла Мышку и остановилась в трёх шагах от него, в круге света.

Сесть на асфальт оказалось неожиданно сложно. Он был чистый, как пол в больнице, и мне почему-то было неловко его пачкать. Я села, подтянув колени, на расстоянии вытянутой руки. Не ближе.

— Аня, — сказала я зачем-то ещё раз.

— Ануар. — Он вытер ладонь о штанину и показал: — Руку не дам, грязная.

— Я заметила.

— Ну вот. Хоть кто-то замечает.

Я достала пакетик. Бумага зашуршала так громко, что мы оба вздрогнули. Печенье внутри было немного раскрошившееся, чуть темнее по краям, с выступающими орешками. Я вытащила одно и протянула ему.

Он не взял сразу. Смотрел на него, как на что-то, что можно неосторожным движением спугнуть. Потом осторожно, двумя пальцами, принял, и я заметила, что у него дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть.

— Овсяное, — сказал он, понюхав. — Точно.

— Ну да.

— Ты не думай, я не… — Он махнул рукой. — Просто у меня тут последние дни всё как будто картонное. Что ем, что пью. Нормально, а вкуса нет. Как в ковид, помнишь?

Он откусил. Прожевал медленно, с каким-то усилием, глядя в одну точку. Я ждала, что он скажет что-нибудь, а он молчал так долго, что я забеспокоилась.

— Вкусно, — наконец сказал он. И добавил, без паузы, будто это была одна мысль: — Подгорело как надо.

Я рассмеялась. Не специально, само вышло: коротко, нервно, с каким-то всхлипом на вдохе. И он тоже, тихо, в кулак, пряча лицо.

— Ешь, — сказала я и протянула пакетик. — Бери сколько хочешь. Мне всё равно столько не съесть.

— Нет. Давай по штуке. — Он посмотрел на меня. — Растянем.

Я кивнула. Мы сидели на чистом асфальте под светом чужих фонарей и грызли печенье, которое испекла моя подруга в другой жизни, там, где ещё шёл вечер и в чайнике закипала вода.

Мы доели по печенью и ещё по одному, «последнему», потом договорились, что последнее было предпоследним. Крошки Ануар аккуратно стряхнул себе в ладонь и отправил в рот, и я сделала вид, что не заметила.

— У подруги кот есть? — спросил он. — Ты сказала «подруга испекла», а про кота не сказала, а кто печенье печёт без кота?

— Два. Мейн-куны. Бублик и Тихон.

— Это которые с кисточками на ушах?

— Ага. Бублик на меня смотрит как на должницу. А Тихон роняет вещи и не признаётся.

— У мамы во дворе тоже кошка живёт. — Он потёр небритый подбородок. — Не её, подъездная. Мама ей по утрам варёную рыбу таскает с балкона, на верёвочке спускает. Я говорю: ма, ты шейку бедра сломала, какая рыба? А она: так не ходить же. Придумала. Мужики-соседи уже посмеиваются.

Я улыбнулась и вдруг заметила, что давно не улыбалась. Не вежливо, а по-настоящему, так, что скулам стало непривычно.

— А ты сама чем? — спросил он. — По профессии. Я-то про себя с самого начала всё вывалил, как этот, радио.

— Да ничем интересным.

— Не ври. Ты как-то сказала это не так.

Я молчала секунду. Потом, не глядя на него, ответила:

— На работе уже три месяца всё плохо. Не катастрофа, меня не увольняют. Просто… каждый день какая-то новая яма. Я одну закрою, а там уже следующая. Устала латать.

Ануар хмыкнул.

— Знаешь, как у нас говорят? Если яма на одном и том же месте возвращается каждый раз, значит, не яму надо латать. Основание смотреть. Что-то там внизу ушло.

— Это ты сейчас о моей работе или об асфальте?

— О чём угодно, — сказал он. — Асфальт, он везде одинаковый.

Я посмотрела на него, на небритое усталое лицо, на грязные руки, и подумала, что вот так просто, без «ах, как мне жаль», без советов из интернета, мне за три месяца никто не сказал ни одной фразы.

— Может, и правда основание, — сказала я.

— Вот. А ты думала: ты слабая. А ты просто на плохом основании строила.

Мы замолчали. Туман стоял вокруг ровно, как раньше. Окна в домах светили жёлтым, неподвижным светом, тем же, что и час назад. Или два. Или пять.

— Ануар, — сказала я. — А они всегда горят?

— Пока не ночь, — ответил он тихо. — Потом увидишь.

— У нас во дворе собака жила, — сказал Ануар. — В детстве. Серая такая, с одним ухом, второе ей в драке оторвали. Мы её Шариком звали, вроде, потому что дворовую собаку как ещё назовёшь. Я ей колбасу таскал из холодильника. Мама ругалась, я говорил, что это не я.

Он замолчал.

— И что? — спросила я.

— Ухо помню. Колбасу помню. Как она хвостом по бордюру стучала, помню. А как звали, нет. Я тут её четвёртый день зову по-разному. Вчера думал: Бобик. Позавчера: Ральф. Какой Ральф, у нас в посёлке какие Ральфы? — Он усмехнулся, но глаза не улыбались. — Вот так оно и идёт. Не как в кино, не сразу. Сначала шрам. Потом какая-то собака. Потом школьный друг, у меня лучший друг был, Ержан, или Ерлан… вот опять.

— Ты просто устал.

— Я устал, да. Только устаю я как все, а забываю не как все. Ты вот забудешь, как с утра чай пила, и тебе не страшно. А я забываю то, что забывать нельзя. И знаешь, что хуже? Мне с каждым разом всё больше всё равно. Вот это по-настоящему плохо.

Фонарь над нами гудел ровно, без треска. Я обхватила колени руками.

— Ночью, — начала я. — Что с ночью?

— Ночью они двигаются. — Он повёл подбородком в сторону домов. — Стены. Ты не видела? Нет, ты не видела, ты же днём приехала, то есть вечером. Они сначала просто стоят, а потом, ближе к полуночи, начинают: тихо-тихо, как будто кто-то мебель переставляет в соседней квартире. Улицы другие утром. Дома те же, а улицы другие. Я первую ночь в подъезде пересидел, думал, что дом надёжнее. Утром выхожу, а двери нет. Стена. Я в нём сутки наверное блуждал, комнаты без выходов, лестницы, которые в потолок упираются. Нашёл выход случайно, в третьей по счёту пустой комнате, там вообще пол кончился, а под ним белое такое…

Он перевёл дыхание.

— Ладно. Это потом. Я вот про что. На вторую ночь, когда я совсем уже… Я стал рассказывать. Вслух. Сам себе. Что вспоминал, то и говорил: про маму, про школу, про то, как в армии картошку чистил. Не самое главное, мелочи. Какого цвета был чайник у бабушки. Как пахло в раздевалке. И понял: пока говорю, я жив. Пока слышу голос, свой голос, помню. А как замолчу, опять всё начинает стираться.