Нулевая точка

Арина Дрёмова

Нулевая точка

Глава 1

К шести за окном уже стояла полная темень. Так теперь всегда, с тех пор как наши мудрецы придумали время сдвинуть: вечер начинается сразу после обеда, и к этому невозможно привыкнуть, сколько ни живи. Зато кухня у Иры в такие часы становится маленьким тёплым островом. Жёлтая лампа над столом, чайник, который так и не дошёл до кипения, потому что мы несколько раз доливали в него воды, миска с мелкими яблоками из сада её родителей и ещё тёплое печенье. На соседнем стуле, занимая его целиком, лежал мейн-кун Бублик, огромный, как маленькая рысь, и смотрел на меня с таким спокойным презрением, что мне хотелось извиниться. Его брат Тихон где-то в глубине квартиры только что уронил что-то и не признался.

Печенье Ира испекла сама, овсяное, с орехами, чуть подгоревшее по краям, потому что она всегда забывает про таймер. Я съела четыре, пока рассказывала про работу. То есть про то, что рассказывать там уже нечего: третий месяц всё идёт наперекосяк, и каждый раз, когда я думаю, что хуже некуда, находится куда.

— Ты не обязана это терпеть, — сказала Ира.

— Я знаю, — ответила я, и мы обе поняли, что это не ответ.

Телефон завибрировал на столе, экран осветил блюдце с крошками.

МЧС настоятельно советовало воздержаться от поездок в связи с ожидаемым сильным туманом в вечернее и ночное время.

— Видимость на трассах может снизиться до 20 метров, пишут. Разобьётесь — сами виноваты, — пошутила я.

— Ну вот, — сказала Ира, заглянув через плечо. — Оставайся. Диван расстелю.

Я посмотрела в окно. Двор пока был обычным: фонарь, мокрые качели, машина под деревом. Ни намёка на туман. Именно это почему-то раздражало: сообщение пришло раньше, чем что-то случилось, будто кто-то заранее объявил ЧП, которого ещё нет. И неизвестно, будет ли. Наше МЧС любит слать СМСки.

— Мне завтра рано на работу, — сказала я. — Доеду до того, как он начнётся.

Ира кивнула и подлила мне чаю, а Бублик перебрался с соседнего стула ко мне на колени. Я погрела пальцы о чашку и вдруг поняла, что давно не сидела так: без телефона в руке, без мыслей о завтрашнем дне.

— Помнишь, как мы в общаге варили суп в одной кастрюле на двоих? — сказала Ира. — Ты ещё говорила, что это единственная посуда, которая нас не бросит.

— А она всё-таки бросила! Ручка отвалилась на втором, вроде, курсе.

— Пффф, отвалилась, как же! Не отвалилась она, это ты её отломала, когда пыталась открыть ею вино!

Мы засмеялись, и я поймала себя на том, что смеюсь так только с ней: беззвучно, согнувшись, с заминкой на вдохе. Пятнадцать лет. Столько, что мы давно перестали считать, кто кому что должен. Она тащила меня на экзамены, когда я не могла встать с кровати, а я на её свадьбе держала ей волосы, когда её тошнило от нервов, а потом мы обе прятались в кладовке ДК, в столовой которого устроили банкет (Иркина тётушка подсуетилась и через каких-то знакомых договорилась подешевле. А в итоге кто-то утащил всю колбасу), от друзей жениха, решивших во что бы то ни стало украсть туфлю невесты. После этого у нас не бывает «давай созвонимся на неделе», бывает просто «приезжай» и «ну чего, как ты там». У меня есть ключи от её квартиры, а у неё от моей, я приезжаю кормить котов, когда они с Димкой едут в отпуск, а они, в свою очередь, поливают мой кактус.

— Ты ведь мне позвонишь, когда доедешь, — сказала Ира. Это был не вопрос.

— Позвоню.

— И про работу всё-таки расскажешь нормально. Не сегодня, но расскажешь.

— Расскажу, — сказала я и почти поверила.

В коридоре щёлкнул замок. Тихон вылетел из глубины квартиры, как будто ничего и не ронял, а Бублик на моих коленях демонстративно отвернулся.

— Девчонки, вы ещё здесь? — сначала в прихожей появился голос Димы, Ириного мужа, а потом и он сам, мокрый от мороси, с пакетом из магазина. — Вы в окно смотрели? Там такое начинается! Я еле доехал: у съезда на объездную уже стена, фонари тонут.

Я посмотрела на часы на плите. Пятнадцать минут до семи. Пятнадцать минут, которые я как-то умудрилась не заметить. Полчаса ехать, если по объездной, и ещё останется время посмотреть пару серий нового сериала про маленький американский городишко и его тайны.

— Всё, мне пора, — сказала я, и это прозвучало будто чужим голосом. Бублик возмущённо сполз на пол.

— Слушай, оставайся, правда… — начала Ира.

— Нееее, я быстро. Позвоню!

Я схватила куртку, сунула ноги в ботинки, не завязывая, и вылетела на лестницу. Подъезд пах сыростью и чьим-то ужином. Дверь на улицу хлопнула за спиной, и двор уже был другим: фонарь над качелями терял очертания, превращаясь в мутное пятно, а воздух стал густым, влажным, почти осязаемым. Я бежала к машине, ключи в кармане звенели в такт шагам, а за спиной тот самый туман, о котором предупреждали, закрывал двор плотной, молчаливой стеной.

Мышка стояла там, где я её оставила — под мокрым клёном, на капоте налипли жёлтые листья. Я рухнула на водительское сиденье, захлопнула дверь, и мир сразу стал тише, как будто кто-то прикрутил громкость.

— Ну, девочка, давай, — сказала я и погладила руль. — Только не капризничай.

Машина покашляла, подумала и завелась с третьей попытки. Не новая, с вмятиной на заднем бампере, с кассетной магнитолой, которую я так и не заменила, но бодрая: каждый раз, когда я думала, что она вот-вот сдаст, она находила в себе силы. Кредит за неё мне оставалось платить ещё полтора года, и мысль об этом сейчас, при всех делах на работе, была неприятной, как холодный сквозняк в спину. Но я любила её. Честно. Она единственная в моей жизни не требовала от меня никаких достижений, не вздыхала многозначительно и не закатывала глаза, спрашивая о личной жизни.

Дворники смахнули с лобового стекла листья, и я выехала со двора, пока Ира с Димой, наверное, махали мне с балкона. Я не оглянулась. На улице туман лежал, как вата, и фары вязли в нём метров на пятнадцать. Светофоры горели красными пятнами без контуров, чужие габариты возникали из ничего и тут же исчезали, и я поймала себя на том, что веду, вцепившись в руль обеими руками и почти не дыша.

На объездной стало легче, как ни странно. Фонарей там почти нет, зато есть разметка, и если держаться за неё взглядом, то можно ехать ровно, почти спокойно. Навстречу время от времени выплывали фары: сначала мутное светлое пятно, потом два жёлтых глаза, и машина проносилась мимо, оставляя за собой рваный след в тумане. Каждый раз я невольно выдыхала. Пока они есть, значит, всё в порядке, значит, я не одна на этой дороге.

Я включила радио. Какая-то незнакомая певица взвыла, и я, поморщившись, сделала потише, чтобы не заглушала шум двигателя: слушать мотор было спокойнее. Синяя точка на навигаторе ползла по линии строго туда, куда надо. Тридцать километров, потом поворот, потом ещё десять минут по городу, и я дома. Горячий душ, одеяло, и завтра, как и сегодня, всё это снова окажется неважным.

— Умница, — сказала я Мышке. — Ещё немного.

Мышка тихо тарахтела в ответ, и мы ехали сквозь белое молчание.

Глава 2

Поворот я ждала по привычке, как ждёшь последнюю ступеньку в темноте: тело знает, где она, и даже на мгновение не сомневается. После бетонной остановки с облупленной синей крышей дорога делает плавный поворот вправо, потом идёт под горку, и сразу за ней указатель на посёлок, а за ним съезд. Я ездила здесь сотни раз. С закрытыми глазами могла бы рассказать каждый столб.

Остановки не было. Не было ни изгиба, ни горки. Дорога просто шла прямо, ровная и бесконечная, а я смотрела на спидометр и считала километры, пока цифры не стали казаться чужими.

— Проехала, — сказала я вслух. — Конечно, проехала. В таком тумане что угодно можно проехать.

Но тело не соглашалось. Остановку с синей крышей невозможно не заметить даже в этой белой вате: она стоит у самой обочины, фары вырывают её из темноты за десять метров. Я бы увидела. Я бы обязательно увидела.

Я включила аварийку и остановилась на обочине. Мотор Мышки глухо тарахтел, дворники скребли по стеклу туда-сюда, и в этом ритме было что-то успокаивающее и одновременно тревожное. Тишина оказалась плотной, как вата в ушах. Так, стоп! Радио. Когда я успела выключить радио? Кажется, мне срочно нужно отдохнуть, что-то я совсем расклеиваюсь.

Я посмотрела в зеркало заднего вида: белая стена, подсвеченная красным. Развернуться? Дорога узкая, видимости никакой, в такой туман разворот на трассе — это глупость. Позвонить Ире? Мне почему-то не хотелось, чтобы она услышала в моём голосе, как мне не по себе. Она сразу скажет «возвращайся», а возвращаться не хотелось почти так же, как ехать дальше.

— Ты просто устала, — сказала я себе. — Она дальше. Туман растягивает расстояния, вот и всё.

Это было разумное объяснение. Люди в тумане постоянно путают расстояния, об этом пишут в книжках про водителей. Через пару километров будет остановка, потом горка, и я рассмеюсь сама над собой.

Я выключила аварийку, включила передачу и поехала дальше. Прямо.

Прошло десять минут. Или пятнадцать. Я перестала следить за часами, потому что цифры на панели ничего не объясняли, а пейзаж за окном и не думал меняться — как ехала в молоке, так и ехала. Остановки с синей крышей не было. Горки не было. Не было ничего, кроме дороги и белой стены с обеих сторон.

Я поймала себя на том, что давно не вижу фар. Те жёлтые глаза, которые раньше выплывали из тумана каждую минуту и пролетали мимо, исчезли, и я не могла вспомнить, когда именно. Не было ни встречных, ни попутных, ни хотя бы далёкого красного огонька впереди, на который можно ориентироваться. Мы с Мышкой ехали одни в молочном коридоре, и шум мотора звучал так, как звучит в пустой комнате.

— Ничего, — сказала я, и мой голос тоже прозвучал глухо. — Сейчас развернёмся и поедем обратно к Ире.

Эта мысль появилась сама, и я вдруг почувствовала облегчение. Да, неудобно, да, придётся объясняться, зато диван, Бублик, чай. Оставалось найти, где развернуться.

И тут справа в тумане проступил указатель.

Сначала просто тёмный силуэт, потом большой сине-белый щит на тонких опорах, какие ставят перед съездами на развязки. Я сбросила скорость. Надпись на щите расплывалась, буквы казались то слишком близкими друг к другу, то слишком далёкими, и прочитать название я не могла. Зато за ним в тумане уходила вправо и вниз плавная дуга съезда: гладкая, чистая, без единой трещины, будто её только что положили.

Я бросила взгляд на навигатор. Синяя точка стояла на прямой линии, а справа от неё, где должен был быть съезд, не было ничего. Серая пустота.

Я остановилась напротив щита, не заглушая мотор, и опустила стекло. Туман тут же втянулся в салон, влажный и холодный, с едва уловимым запахом мокрого бетона. Я прищурилась.

Буквы были знакомые. Я различала и «К», и «О», и что-то похожее на «Р», но, сколько бы ни пыталась сложить их в слово, получалась каша: набор знаков, которые выглядели как название, но ничего не значили. Как будто кто-то набрал текст на клавиатуре, не глядя. Я моргнула, перевела взгляд на дорогу и снова на щит. Слово не поменялось и не прояснилось.

— Усталость, — сказала я. — Ты просто устала. И, кажется, дорогая, ты решила в довершение ко всему ещё и грипп схватить! Вот уж не было забот.

Навигатор по-прежнему показывал прямую и точку на ней. Я постучала пальцем по экрану, как стучат по барометру. Ничего. В тумане такое случается: спутники теряются, карта отстаёт, а потом, через пару минут, всё само встаёт на место. Мне об этом рассказывал кто-то из коллег, и в моей голове это звучало вполне убедительно.

К тому же трасса прямо тянулась дальше в никуда, а съезд был вот он: гладкий, чистый, словно его только что вымыли. На нём не лежало ни листа, ни песка, ни мокрых следов от шин. После получаса слепого пути хотелось на что-нибудь опереться.

— Ладно, — сказала я Мышке. — Посмотрим, куда он нас выведет. Если что, развернёмся там.

Я включила поворотник. Он щёлкнул в тишине слишком громко, и я невольно усмехнулась: кому сигналю, спрашивается? Потом повернула руль.

Колёса мягко съехали на дорогу. Асфальт был идеально ровным, без единой выбоины, без трещин, и Мышка, которая обычно подрагивала на любой неровности, вдруг поехала так тихо, что я услышала собственное дыхание. Съезд полого уходил вниз, обрамлённый с обеих сторон низкими бетонными бортиками, на которых не было ни надписей, ни граффити, ни даже грязи. Разметки тоже не было. Просто серая лента, уходящая в белое море.

Я проехала метров двести, и туман начал редеть, как будто его разрезали ножом. Сначала он отступил по краям, потом опустился ниже капота, потом отполз ещё немного и, наконец, впереди проступил фонарь: единственный, на тонкой серой опоре, с жёлтым ровным светом, который не дрожал и не мигал. Под ним лежал ровный круг асфальта, и в этом кругу не было ни одной тени, кроме моей.

Я проехала под фонарём, и ничего не случилось. Он просто остался позади, а следующий уже ждал впереди, такой же серый, на такой же тонкой опоре, с таким же ровным жёлтым светом. Они стояли через равные промежутки, как ряд зубов. Я поймала себя на том, что считаю их.

Потом по обеим сторонам появились заборы. Низкие, аккуратные, покрашенные в один и тот же серо-зеленый цвет. За ними лежали палисадники с подстриженной травой, и трава была слишком ровной: ни одной проплешины, ни одного жёлтого листа, а ведь на улице осень, ведь у Иры во дворе всё было усыпано. Я сбросила скорость почти до шага.

— Так, — сказала я. — Понятно. Это Фёдоровка!

Я знала это место, но только по названию. Раньше это был крупный и процветающий посёлок городского типа. В советские годы жизнь здесь кипела: работал элеватор, открылись большая поликлиника, детский сад, а из города сюда каждые полчаса ходил прямой рейсовый автобус. В девяностые с развалом производства всё рухнуло. Элеватор закрылся, работы не стало, и люди массово бросали дома и уезжали. Посёлок превратился в полупустую тень самого себя.

Однако не так давно в новостях писали, что правительство решило вложить сюда деньги и реализовать социальную программу — застроить территорию домами для малоимущих.

Только это было километров за пятьдесят от моего съезда. Пятьдесят. Я посмотрела на панель, потом на дорогу. Как можно было проехать столько и не заметить? Я представила, сколько ехала: минут сорок, может, больше. В таком тумане время растягивается, а я вела в полусне, на автопилоте. Другого объяснения не находилось.

По обе стороны дороги тянулись одинаковые одноэтажные дома из светлого кирпича — типовые дуплексы на двух хозяев, с одинаковыми четырёхскатными крышами. Перед каждым стоял аккуратный забор из серо-зеленого металлопрофиля. Всё было выстроено строго по линейке, с той скупой казённой симметрией, которая всегда выдаёт бюджетную застройку. В окнах горел свет: тёплый, жёлтый, в каждом окне. Занавески одинаковые, молочно-белые, везде задёрнуты ровно до середины. Не было видно ни одной припаркованной машины, ни одного велосипеда у крыльца, ни следа чьего-либо присутствия, ни цветка на подоконнике, ни игрушки, ни силуэта. Ну да, подумала я, дома достроены, но жильцов, наверное, ещё нет: очередь-то распределяют не быстро. А свет, видимо, оставили охранники, чтобы не лезли воры. Хотя какие воры, степь кругом...

Свернув на первом перекрёстке, чтобы найти хоть какую-то вывеску или человека, я проехала сотню метров и снова увидела те же кирпичные стены, те же серые заборы и тот же свет в окнах. Свернула ещё раз, надеясь выехать к центру или обратно к въезду.

Но улица не кончалась. Перед фарами снова разворачивался точно такой же глухой, безупречно аккуратный и абсолютно пустой ряд одинаковых домов, в которых не было ни единой живой души.

Я немного опустила стекло и прислушалась. Тишина. Не деревенская, с лаем собак и далёким гулом трактора, а ровная, словно кто-то выключил звук. Только Мышка тарахтела под капотом, и это бурчание казалось единственным звуком в мире.

Я свернула ещё раз, и, о чудо, справа появился магазин: одноэтажное здание с широкой витриной и вывеской. Я прочитала: «ПРОДОКТЫ». Мотнула головой. «Продокты, божечки-кошечки, ты совсем свихнулась, какие продокты? Конечно, «продукты»!» В таком тумане не только буквы поплывут». Я ещё раз мотнула головой и даже усмехнулась: вот до чего дошла, читаю то, чего нет. Витрина была пуста, чистая, будто её ещё не успели заполнить. Всё сходилось: новый посёлок, никто не заселился, магазин не открыт.

На перекрёстке я остановилась. Налево, направо, прямо: везде одно и то же, ряды домов и фонарей. Мне нужно было найти кого-нибудь, кто объяснит, как отсюда выбраться на трассу, или хотя бы место, где можно развернуться.

Я свернула налево, потому что налево всегда проще. Улица была такая же, как предыдущая: заборы, подстриженные палисадники, фонари через равные промежутки. Я искала карман, площадку, любое место, где можно развернуться в три приёма, но везде стояли одни и те же заборы и одни и те же ровные ряды домов. Для разворота нужна была не улица, а пустота, а пустоты здесь не было.

Они появились, когда я уже почти перестала ждать.

Остановка стояла на углу, с прозрачным навесом и скамейкой, и под навесом, прямо в круге света от фонаря, стояли женщина и девочка лет семи. Женщина в светлом пальто, с аккуратно уложенными волосами, девочка в красной шапке с помпоном, держала её за руку. Я так обрадовалась, что едва не нажала на сигнал.

— Живые, — выдохнула я. — Слава богу.

Я подъехала почти вплотную, опустила стекло и высунулась наружу.

— Здравствуйте! Простите, пожалуйста, вы не подскажете, как отсюда выехать на трассу? Я сбилась из-за тумана.

Женщина повернула ко мне лицо и улыбнулась.

Это была хорошая улыбка. Тёплая, располагающая, такая, какими улыбаются случайным прохожим. Девочка тоже улыбнулась, повторив улыбку матери почти точно. Они стояли и смотрели на меня.

— Здравствуйте? — повторила я. — Вы меня слышите?

Никакого ответа. Женщина продолжала улыбаться, и ни одна мышца на её лице не дрогнула. Я вдруг заметила, что она не моргает. Или моргает так редко, что я этого не ловлю. Помпон на шапке девочки висел абсолютно неподвижно, хотя тянуло сквозняком, я чувствовала его на своей щеке. А ещё над ними не было пара. Холод стоял такой, что у меня самой изо рта вылетали белые облачка, а у них нет. Ни дыхания, ни тени облака.

Я подумала: может, они не русскоговорящие. Может, глухие. Может, просто напуганы незнакомой машиной в такой поздний час. Подумала это быстро, одним куском, как отгоняют муху.

— Ладно, — сказала я громче. — Извините. Не буду вас беспокоить.

Они не пошевелились. Я подняла стекло и поехала дальше, медленно, глядя в зеркало заднего вида. Женщина с девочкой стояли под фонарём всё так же, лицом к дороге, где только что была моя машина, улыбающиеся и неподвижные. Я смотрела на них, пока улица не повернула, и они не растворились в тумане.

Только тогда я заметила, что у меня дрожат руки.

— Новые жильцы, — сказала я вслух. — Первые заселившиеся. Стесняются.

Это объясняло многое. Это объясняло всё, если не думать об остальном.

Площадь возникла неожиданно. Улица расступилась, и я оказалась на круглом пятачке с клумбой посередине, на которой не росло ничего, только ровный круг земли, огороженный низким бордюром. Вокруг стояли здания побольше: двухэтажное с колоннами, похожее на дом культуры, и рядом администрация с флагштоком, на котором не было флага. Идеальное место для разворота.

Над входом в администрацию висели часы. Круглые, большие, с чёрными стрелками на белом циферблате. Я притормозила, потому что мне захотелось узнать время, просто чтобы вернуть себе ощущение, что оно существует.

Они показывали 19:02.

Я подумала: не может быть. Я вышла от Иры около семи, потом ехала по туману минут сорок, потом ещё этот съезд, посёлок, сколько я по улицам колесила. Сейчас должно быть минимум восемь, а может, и позже. Я перевела взгляд на панель, на электронные часы в углу, которые привыкла проверять машинально.

19:02.

Я смотрела на них, считая про себя до тридцати. Цифры не менялись. Ни «19:03», ни мигающего двоеточия. Двоеточие горело ровно, не мигая, как будто часы нарисовали на панели.

— Электроника, — сказала я. — Туман, влажность, сбой. Бывает.

Голос получился ровным, и я этому почти поверила. Мышка была старой, магнитола у неё кассетная, и если что-то должно было забарахлить, то в первую очередь это. А настенные часы на здании просто никто не подключил. Посёлок новый, нежилой, здание ещё не сдано. Всё логично.

Только вот совпадение этих двух цифр я решила не рассматривать.

Я развернула Мышку на площади, плавно, в один приём, потому что места было слишком много, и остановилась носом к той улице, по которой приехала. Улица тянулась вперёд, ровная и пустая, с фонарями, терявшимися в тумане. Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что не помню, по какой из них приехала: все четыре выглядели одинаково.

Я выбрала ту улицу, что была прямо перед капотом. Логика простая: если развернулась на площади носом туда, откуда приехала, то и ехать надо туда. Я включила дальний свет, и туман тут же подался навстречу, как вата, которую кто-то отодвинул ладонью.

Улица тянулась ровно. Заборы, палисадники, молочные занавески, и каждый четвёртый фонарь чуть ярче остальных. Я решила ориентироваться на них. «Раз, два, три, четыре». Яркий. Снова. «Раз, два, три, четыре». Яркий. В этом было что-то успокаивающее, как в считалке, и на третьем ярком пятне я перестала бояться.

На втором перекрёстке я свернула направо, потому что помнила, что вроде бы поворачивала налево на пути сюда. Потом по прямой. Потом снова направо. Я старалась запоминать, но все дома были одинаковые, все палисадники одинаково подстрижены, и запомнить можно было только число поворотов. Три. Четыре. Пять.

Мышка тихо тарахтела, и этот звук вдруг показался мне слишком ровным, как метроном.

Когда впереди расступился туман и показалась круглая клумба, я не сразу поняла, что вижу. Бордюр, земля без травы, колонны дома культуры, флагшток без флага. Над входом в администрацию большие белые часы с чёрными стрелками.

19:02.

Я остановилась прямо на въезде. Двигатель работал, дворники продолжали скрести по стеклу, но я их почти не слышала.

— Заблудилась, — сказала я вслух. — Ну конечно. Одинаковые улицы, одинаковые дома. Свернула не туда.

Это звучало здраво. Заблудиться в новом квартале несложно, особенно в тумане, особенно если учесть, что здесь все дома как близнецы. Я даже почти засмеялась. Только вот я насчитала пять поворотов и ни разу не ехала прямо дольше, чем минуту. По моим подсчётам, я должна была выехать куда угодно, но не туда, откуда начала.

Я посмотрела на часы на торпеде. Двоеточие по-прежнему горело ровным светом, не мигая.

— Ладно, — сказала я Мышке. — Попробуем другую улицу.

Руки у меня уже не дрожали, они были мокрыми. Я вытерла ладони о джинсы по очереди, одну за другой, не отпуская руль, и поймала себя на том, что делаю это слишком старательно, как будто от чистоты ладоней зависит, куда я приеду.

Сердце стучало где-то в горле. Это было неприятно, но объяснимо: стресс, поздний час, кофеин от Ириного чая. Организм в такие моменты реагирует одинаково, это учебник физиологии, а не мистика.

— Нет, — сказала я. — Нет, нет. Так не бывает.

Мы с Ирой любили смотреть плохие фильмы ужасов, обязательно с попкорном и обязательно с комментариями. Там вечно кто-нибудь заезжал в город, из которого нельзя выехать, и мы хором кричали экрану: «Да разворачивайся ты, дурак!» Это всегда выходило смешно. Ни в одном из тех фильмов никому не приходило в голову просто взять карту и проверить.

Вот именно. Нужно действовать, а не паниковать.

Я выбрала другую улицу, ту, что уходила от площади влево, под небольшим углом, по которой, как мне казалось, мы ещё не ехали. На этот раз я решила не поворачивать вообще. Ни разу. Ехать строго прямо, как по линейке, и если улица закончится, то это будет окраина, а если окраина, то оттуда можно выехать на трассу.

Простая, здравая идея. Я включила дальний свет и поехала.

Фонари мелькали по сторонам, ровные, одинаковые. Дома не отличались друг от друга ни цветом, ни числом окон. Я попыталась разглядывать их по-новому, выискивая отличия: сломанный забор, забытая лопата, мусорное ведро, хоть что-нибудь, за что можно зацепиться взглядом. Ничего. Всё было вымыто, подстрижено, выровнено, как макет, который собирали с помощью линейки.

Минут десять. Двенадцать. Я не смотрела на часы. Я смотрела на дорогу и на спидометр, потому что стрелка на нём упрямо показывала сорок.

А потом туман впереди снова расступился, и показалась круглая клумба, колонны дома культуры, флагшток без флага.