Предатель. Ты лгал мне годами

— Преодолеем. Потому что у нас нет выбора. Потому что ты, — отпускает мою руку и смахивает слезу с щеки, удерживая мою голову за затылок. Кладет ладонь на живот, и его изнутри приветствует сильный и энергичный пинок , — потому что ты скоро родишь мне второго сына.

Глава 17. Все эти годы были зря

Да, я рожу Богдану третьего ребенка, и этого уже изменить, потому что мне не вернуться в прошлое и не отказать ему в близости после бокала белого вина и ужина, который он приготовил для нас двоих.

Он был обворожителен, в черном фартуке поверх белоснежной рубашки и брюк. А как он управлялся с ножом и овощами…

Очаровательный лживый мерзавец.

Громкий скандал со слезами и криками не позволил бы мне вот так сейчас рассматривать темные грани моего мужа, который вновь смахивает с моих щек слезы:

— Милая моя…

— Не твоя…

— А чья? — улыбается.

— Ничья, — шепчу я. — Мы не будем вместе, Богдан… После такого…

К столу подплывает официантка, и я замолкаю. Дожидаюсь, когда она поставит на стол третью пустую чашку для чая и блюдце с кусочком шоколадного торта.

Собирает грязные салфетки.

Мы с Богданом продолжаем смотреть друг другу в глаза.

Я с тихим вызовом, а он — с ласковой угрозой, которая подобна петле на шее. Резко дернешься, и она затянется.

— Вы не желаете… — начинает официантка.

— Не желаем, — строго чеканит Богдан.

Девчушка глаза тупит, неловко и испуганно пробормотав:

— Извините.

Торопливо уходит.

— Не будет скандала, — заявляю я. — Ты его не достоин.

Богдан вскидывает бровь.

— Да, именно не достоин, — продолжаю и взгляда не отвожу. — Это все от любви и от обманутых чувств, а я…

Богдан немного клонит голову на бок и прищуривается. Ему любопытно, что я скажу в оправдание того, почему я не позволяю разразиться себе криками.

— А я принимаю тебя вот таким… мерзавцем, — пожимаю плечами и тоже щурюсь в ответ, — без стыда и совести. Принимаю и нет смысла тратить на тебя свою душу. Я на поздних сроках, у меня дочь выходит замуж, сын поступает в университет. Они имеют смысл, а ты… нет… больше ты не имеешь смысла…

— Любопытно.

Он понимает, что я хорохорюсь.

Он знает, что мне сейчас страшно и тошно.

И он осознает, что я в ловушке, которую я не смогу сама разрушить. Я не позволю самой себе из нее выбраться, ведь моя смелость и решительность обернется для многих трагедией и слезами.

— Если в тебе осталась хоть капля достоинства, то мы тихо разведемся, — шепчу я и боюсь моргнуть, будто прикрыв на мгновение веки, я потеряю и эти крохи отчаянно решительности. — Да, нашу дочь ждет свадьба, но после… после мы…

— Не говори глупостей.

Я замолкаю на несколько обескураженных секунд.

— Ты настолько уверен в себе, — наконец говорю я.

— Может, это таблетки виноваты? — насмешливо пожимает плечами и вновь наклоняется ко мне, — Люб, — касается моего подбородка, — ты на что надеешься, когда говоришь о разводе?

Надеюсь, конечно, я на сказку, в которой Богдан после развода исчезнет из моей жизни, будто его и не было.

— Допустим, — мягко сжимает мой подбородок в пальцах, — мы, как ты сказала, мирно и тихо развелись, а что дальше? Ты гордая ушла за горизонт с моим сыном, м?

Да кто же мне позволит.

Вот почему он был так активно за третью беременность.

Чтобы я вновь была слабой и уязвимой.

— Никакой развод не отменит того,— он так близко, что я вижу узор его радужки, а его рука опять на моем животе, — что я отец. И это не во мне много самоуверенности, а в тебе.

Боковым зрением вижу, что в зал кафе из закутка выныривает бледная Светлана и семенит к нам, прижав салфетку к губам.

Цепенею, когда Богдан касается в легком поцелуе уголка моего рта:

— Давай не будем пороть горячку, — затем его губ почти касаются моего уха, — не в деньгах и имуществе дело, а в том, что я тогда сделал важный выбор быть с тобой и сейчас я отстаиваю этот выбор, Люба, ведь иначе тогда все было зря. Все эти годы были зря.

Глава 18. Поеду к твоему папе

— Убираем из всех этих самые вонючки, — заявляет Богдан, стоя перед столом с розами, которые флористы успели заменить на свежие. — А из остального делаем красиво.

Переводит взгляд на девушку-флористку и немного щурится:

— Справитесь?

— Так… Эмм… — она убирает со стола один сорт роз за другим, — вот эти пахучие, и эти…

— Ты мой вопрос не услышала? — строго спрашивает Богдан, и флористка испуганно замирает.

— Услышала. Да, мы сделаем все красиво, — медленно кивает.

Теперь Богдан разворачивается к нам. Света усиленно рассасывает карамельку. Немного причмокивает.

Интересно, сколько она еще будет скрывать свое интересное положение?

— Это было несложно, — говорит Богдан. — Правда?

Тебе было и несложно нам врать столько лет, так что цветы — для тебя ерунда ерундовая.

Сколько ты мне их передарил, м?

— Свет, я приехал, — в зал вбегает Андрей. — Что-то случилось?

— Я просто соскучилась…

Света встает, со слезами семенит к недоуменному Андрею и вешается ему на шею, громко всхлипывая.

Андрей — красивый парень. Высокий, с правильными чертами лица, в котором еще нет мужицкой суровости прожитых лет. Свете двадцать один, а ему — двадцать два.

Тоже ранний брак, но я, помня о том, как восприняли наше с Богданом решение пожениться, не стала фыркать.

Ведь я думала, что у меня в семье все хорошо и что ранние браки тоже могут быть очень крепкими и счастливыми.

— Добрый день, Богдан, — Андрей здоровается с моим мужем, приобняв Свету, — точно ничего не случилось?

— Привыкай к женским эмоциям, — как-то опечаленно вздыхает Богдан и пробегает пальцами по одному из белых бутонов, и оглядывается на Андрея, — как отец?

— Мама его затерроризировала, — тот в ответ смеется, — все никак платье выбрать на свадьбу не может, — переводит на меня взгляд и заговорщическим шепотом поясняет, — она с вами, Люба, соревнуется. Хочет вас затмить.

Я лишь немного вскидываю бровь.

— А ты будешь мою маму мамой называть? — Света отстраняется и заглядывает в недоуменное лицо будущего мужа. — А то твоя мама ждет, что я ее буду мамой называть…

Боковым зрением замечаю, что Богдан выуживает из кармана брюк смартфон, а потом сосредоточенно хмурится на него.

Я та самая жена, которая никогда не заглядывала в телефон мужа без его присутствия и не видела ничего сомнительного в том, что ему постоянно звонят и пишут.

Он же деловой человек. К чему ревность?

Я была в нем уверена, как в самой себе.

Дура.

— Цветы выбрали, — я поднимаюсь на ноги, придерживая живот, — папа дал указания, чтобы все было красиво… — поправляю шелковый шарфик на шее, — и мы можем вас оставить, — делаю один спасительный шаг к выходу, — и мамой меня не надо называть. Я такое не люблю.

— Я тоже, — Света с вызовом смотрит на Андрея, — у меня уже есть мама, и вторая мне не нужна.

— Да я в первый раз это слышу, Свет… Я, вообще, не в курсе…

— Я тебя предупредила. Па, вы домой? — Света оборачивается на Богдана, который с мрачной рожей прячет телефон в карман.

И вот так он жил все эти годы? Что это за жизнь такая была, в которой ты ни с одной женщиной полностью не вовлекаешься в заботы и тревоги?

— Мама домой, а я…

— Мама, — перебиваю я Богдана, который удивленно приподнимает бровь. Взгляда не отвожу, — мама к дедушке Алексею, — я тоже выуживаю из сумки смартфон, — он просил заехать к нему на днях, чтобы поболтать.

Алексей — это мой свекр, и в прошлом телефонном звонке, который был с моей стороны лишь вежливостью, он повздыхал, что было бы неплохо перед свадьбой любимой внучки вживую встретиться и поболтать, а то я… какая-то отстраненная стала. Он же волнуется.

— Выпьем чаю, — прикладываю к уху телефон, не спуская взгляда с Богдана. Если он не дает мне ответов, то пусть это сделает его отец, — а то я, правда, с твоим отцом как-то холодна.

Гудки обрываются низким голосом свекра:

— Слушаю, Любаш, — рявкает на кого-то, — да осторожно вы! Меня жена живьем сожрет, если вы эту вазу разобьете! Аккуратно! Вот так… Поставили и ушли быстро! — понижает голос до приветливой мягкости, — извини, Любаш. Мне Катюша решила в кабинет купить новую вазу, а то у меня тут как в морге.

— О, я бы на нее с удовольствием посмотрела, — беззаботно отвечаю я, продолжая буравить недобрым взглядом Богдана, который поднимает бровь выше. — Вы не против? Я сейчас приеду.

— Как я могу быть против? Приезжай, вместе полюбуемся на мою новую вазу.

Глава 19. Не на тебе

Богдан распахивает входную стеклянную дверь, и я торопливо выхожу на улицу. Меня от густого и сладкого запаха роз начало уже подташнивать.

— До свидания, — летит в спину голос моего будущего зятя, который затем переходит на шепот, — у меня есть одна идея…

Света кокетливо смеется, фыркает и что-то в ответ шепчет, но я уже не слышу. Да и не мое дело. У будущих мужи и жены сейчас время такое: игривое, страстное и сладкое.

На крыльце я ускоряюсь, но Богдан все же нагоняет меня и успевает взять меня под руку, когда я заношу ногу, чтобы спуститься на одну ступень.

— Не в твоем положении так скакать, милая, — заявляет он и крепко держит меня под локоть. — Осторожно.

— Пусти…

— Тут ступеньки крутые.

Какой заботливый у меня муж, но и раньше он тоже всегда вел себя как истинный джентльмен: дверь откроет, стул придвинет, поможет надеть или снять верхнюю одежду.

Но такой он был только со мной, со своей мамой и нашей Светой, а с остальными женщинами он всегда держал себя холодно и отстраненно. Не кидался ручки целовать или накидывать на плечи пальто.

— Что, поедешь со мной к отцу? — ехидно спрашиваю я. — Чтобы проконтролировать наш разговор? Чтобы твой отец не наговорил лишнего?

— Я думал, что стоит сопроводить тебя и закрыть от возможной агрессии с его стороны… — Богдан смотрит перед собой. Затем он хмыкает и переводит на меня снисходительный взгляд, — но ты же уже девочка взрослая, да?

А он прав.

С чего я вдруг решила, что свекр внезапно скажет что-то против сына, которого покрывал все эти годы?

— Но если я тебе нужен, — Богдан продолжает ухмыляться, — то я могу побыть с тобой.

Мое общение со свекром всегда проходило в присутствии Богдана, потому что мне было очень некомфортно быть наедине с его отцом.

Я же знала, что он меня недолюбливал в начале наших отношений, поэтому я так и не смогла проникнуться доверием и поэтому всегда просила Богдана быть рядом. Быть моим защитником в беседах с тем, кто был однажды против меня.

— Да, я взрослая девочка, — пытаюсь вырвать локоть, но мне не удается этого сделать, потому что хватка у Богдана пусть и мягкая, но крепкая. Я как мышь в лапах кота. Поднимаю взгляд. — И вот как? Твой отец будет со мной агрессивен?

— Ты меня умиляешь, Люб, — Богдан шагает плавно и твердо, — столько лет в нашей семье, а ты до сих пор не понимаешь, что за человек мой отец.

— Да я не в курсе кто ты на самом деле…

— О том и речь, — на тротуаре перед парковочной линией он резко разворачивается ко мне и сжимает мои плечи, цепко вглядываясь в глаза, — я просто тебя сразу предупрежу, моя милая, тебе не понравится разговор с моим отцом.

Я с вызовом приподнимаю подбородок.

Он запугивает меня, потому что не хочет, чтобы всплыли неприятные подробности из его тайной от меня жизни?

— И ты не получишь от этого разговора то, чего ждешь, — Богдан с угрозой щурится. — но… я же не могу тебя приковать к батарее цепями, верно?

Вот какие у него в голове мысли бродят.

Тошнота усиливается ядовитым уколом страха. Между лопаток пробегает озноб.

— Хотя, может быть, тебя запереть до свадьбы? — Богдан наклоняется ко мне и внимательнее всматривается в глаза. — Например, в частной клинике и отдельной палате под охраной на сохранении, м?

Я аж задерживаю дыхание. Кончики пальцев дрожат.

— Я шучу, милая, — он касается моего подбородка и холодно улыбается уголками рта, — хотя ты всегда говорила, что я не умею шутить, да? — поправляет ворот моей блузки. — Папе привет передавай.

Мне не сбежать, и Богдан очень прозрачной шуткой намекнул, что жестко возьмется за меня, если будет мной недоволен.

— Ты не посмеешь… — выдыхаю я.

— А я думаю, — наклоняется ко мне, — что я сейчас многое посмею и позволю себе, Люба, — скользит взглядом по лицу и вновь всматривается в глаза. — Я не против того, чтобы ты побеседовала с моим отцом. И, Люба, — опять кладет руку на живот, — и если бы я его боялся, то меня бы женили на другой, — чувствую под его рукой толчок, — совсем не на тебе.

Глава 20. Зачем ты мне это сказал?

Конечно, я подозревала, что такому замечательному и перспективному Богдаше папа искал невесту, наверное, чуть ли не с пеленок.

Он же явно расписал всю его жизнь по годам и даже по десятилетиям, но тут я, соседская девчонка,испортила все планы.

Залетела, мелкая гадина, и весь проект под кодовым названием “идеальный сын” был бессовестно уничтожен его же сыном, который уперся рогом: “я женюсь и точка”.

Это, конечно, до сегодняшнего дня было трогательно и мило, но теперь я вижу в решении Богдана быть со мной, как с женой, не его любовь, а желание насолить отцу-самодуру, который планировал его женить после учебы за границей, но… на ком?

— Но и не на Кристине он бы тебя женил, — клокочу я, в злобе вглядываясь в лицо самодовольного мерзавца-мужа. — На ком?

Я не могу рационально оправдать это желание выяснить, кого мой свекр готовил в жены Богдану.

Наверное, пора признаться, что неодобрение свекра меня, восемнадцатилетнюю девчонку, сильно ранило и обидело. Поэтому мне, пусть и больно, но любопытно узнать, на ком хотели женить Богдана.

Я, как и любая другая, хотела бы, чтобы меня приняли в семью мужа с радостью, теплом и любовью, но моей беременности никто не был рад.

Кроме Богдана, и то я сейчас сомневаюсь в его искренности.

Может, он и в восемнадцать лет был продуманным говнюком, который хотел уйти из-под власти отца, а меня он просто использовал.

Хотя… кто же так целует нелюбимую невесту? Кто так шепчет на ухо, что мы справимся и что не надо плакать, ведь мы есть друг у друга.

Не сходится. Ничего не сходится, и я ничего не понимаю.

— Разве сейчас это имеет значение? — спрашивает Богдан, с легким пренебрежением вскинув бровь.

— Тогда зачем ты мне об этом сказал? Что бы что? — повышаю я голос. — Чтобы унизить меня?!

В следующее мгновение он сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе. Уткнувшись в его грудь лицом, я от его терпкого и густого парфюма теряю связь с реальностью на несколько секунд.

А еще меня обдает жаром женской растерянности от его внезапных удушающих объятий, в которых я чувствую свою слабость и уязвимость перед ним.

Что это?

Прилив чувства внезапной вины перед беременной женой?

Замираю, когда он прижимается горячей щекой к моей макушке и задерживаю дыхание.

— Вот и ты будешь меня также обнимать спустя двадцать и тридцать лет, — слышу голос Светы. -- И сорок лет

Ясно.

Это очередная игра на публику. Мне становится так горько, что аж сердцебиение затихает от отчаяния.

Какая же я дура. Я опять приняла порыв Богдана обнять меня за чистую монету, а на деле он вновь продолжает лицедействовать перед дочерью и будущим зятем.

— Пока, пап! — кричит Света. — Пока, мам! Мы, может, вечером на ужин заскочем?

— Мы будем только рады! — отвечает Богдан, продолжая крепко стискивать меня в объятиях, в которых мне мучительно больно. С меня будто содрали кожу живьем. — Тогда с вас десерт.

— Принято! — доносит ветер голос Андрея. — И я помню, Любовь Константиновна любит малиновый чизкейк!

Я, конечно, могу сейчас оттолкнуть Богдана с криками, что он козел и урод. Могу устроить некрасивую сцену с истерикой, которая, возможно, закончиться преждевременными родами и лужей крови на брусчатке, но по факту… что это изменит?

Я окрашу жизнь моих детей в безрадостные тона трагедии, ненависти, криков и отчаяния, но по итогу я как была дурой, так и останусь. И к тому же после моей истерики мне точно прилетит от Богдана и даже от его отца, который никогда не был на моей стороне.

Поэтому я мягко отстраняюсь от обманщика-мужа и поднимаю ладонь, чтобы попрощаться с дочкой, которая с улыбкой до ушей машет мне, а после прижимает к Андрею.

— У меня вопрос, Богдан, — поправляю волосы дрожащими пальцами, — если Андрюша поступит с нашей дочерью так, как ты поступил со мной, — поднимаю на него обреченный взгляд, — то ты… — хмыкаю, — был бы рад?

Глава 21. Пора взрослеть

— Нет, я бы не был рад, — отвечает Богдан и с явным агрессивным раздражением приобнимает меня к машине. — Ты задаешь глупые вопросы, Любаш. Если ты не заметила, то я и сейчас не особо счастливый и радостный.

Последние слова уходят в хрипловатый рык злости.

— Ах, глупые вопросы я задаю…

Я все же Богдана отталкиваю.

Андрей и Света скрылись за углом цветочного и нас уже не видят, поэтому терпеть близость Богдана я не хочу.

— Не трогай меня! — рявкаю я полушепотом. — Что ты ко мне лезешь?! Мне противно от тебя!

Меня опять начинает трясти, а Богдан прищуривается как хищник в засаде:

— В твоих интересах, Любаш, успокоиться. Дыши, милая. И если ты забыла, то я тебе напомню, мое солнышко, ты на поздних сроках.

Опешив в очередной раз от его наглости, я возмущенно моргаю и шепчу:

— Ты специально…

— Что именно?

— Ты все подстроил, чтобы я опять забеременела? Да?

Цыкает и со вздохом немного приподнимает брови, чтобы выразить мне свою мужскую снисходительность, которая подтверждает мои догадки.

— Возможно.

— Возможно?! — Охаю я и мне становится липко между лопаток, куда сегодня с утра целовал Богдан.

— Я всегда хотел троих детей, Люба. Для тебя это новость? Мы это с тобой обсуждали, разве нет?

У меня голова кружится и тошнота усиливается. Кажется, обед просится на пиджак и белую рубашку Богдана.

— У тебя как раз и три ребенка было… — цежу я сквозь зубы, — или мне напомнить о Доминике… М? Имя-то какое вы ей выбрали… — смеюсь, — у тебя со мной как-то все попроще, а с Кристиной вы такие выдумщики, куда деваться.

— От тебя хотел троих детей, — голос Богдана вновь становится стальным, а глаза холодными и отстраненными.

Он подходит ко мне, решительно берет меня под локоть и доводить до машины. Он и сам сейчас будто весь из стали. Ни крупинки мягкости или нежности:

— Тебе надо выпить таблетку.

— Оставь меня в покое…

— Я подумаю над этим, но после твоих родов, — цедит он сквозь зубы и сжимает мой локоть крепче, до боли, — и после свадьбы нашей дочери.

— Зачем тебе от меня трое детей… — сдавленно спрашиваю я и предпринимаю попытку выдернуть руку из его жестокого захвата. — ты меня использовал…

— Если ты продолжишь разговор в том же духе, что я тебя использовал, что я тебя подставил с беременностью, — он мягко, но уверенно разворачивает меня к себе и с угрозой заглядывает в глаза, — что я подстроил все и что лучше бы ты сделала аборт, то я сделаю неутешительный вывод, что ты не любишь нашего третьего малыша, а мать, которая не любит ребенка…

— Прекрати немедленно…

— Ты прекрати, — сейчас его зрачки не расширены и говорят мне о том, что мой муж разъярен.

Я должна быть осторожной. Я не смогу взять его истериками, слезами и обидой, которая провоцирует в нем ответную агрессию.

Через несколько секунд напряженного молчания Богдан помогает мне сесть в машину, но затем не торопиться захлопнуть дверь и оставить меня. Он достает из кармана пиджака блистер с таблетками.

— Какой же ты бессовестный…

— Ты меня таким и полюбила, — поднимает взгляд.

Я выхватываю блистер из его пальцев, выдавливаю на ладонь таблетку и закидываю ее в рот.

Он прав, истерики мне не помогут, и на мне слишком большая ответственность за новую жизнь.

— Я все-таки предупрежу отца, чтобы он был с тобой помягче, — говорит Богдан, внимательно наблюдая за мной.

Поворачиваю к нему лицо, и он улыбается:

— Лишь попрошу просто не быть резким. В подробности вдаваться не буду, Любаш, а то будет все выглядеть так, будто я ябедничаю.

— Я справлюсь с твоим отцом, — зло рассасываю травяную таблетку, и рот наполняется горечью.

— Думаешь? — его взгляд опять меняется.

Опять он темнеет мужской заинтересованностью.

— Да, — сглатываю горькую слюну. — Пора взрослеть.

— Хорошее решение, — подается в мою сторону, придерживая дверцу рукой. — Сорок лет уже, как никак. Важный рубеж жизни.

Глава 22. Мне не нравилась твоя семья

— Я сегодня познакомилась с внебрачной дочерью Богдана, — смотрю на сухую узловатую ветку, что торчит из высокой белой вазы, стоящей на полу. Перевожу взгляд моего свекра Алексея Романовича. — Очень интересная встреча получилась.

Они с Богданом похожи. Только у его отца больше морщин и волосы почти все поседели, но вот эта агрессивная сильная порода чувствуется и в седине.

Я не знаю, чего ждала от Алексея Романовича, но не того, что он только вскинет бровь и медленно отставит чашку с кофе на стол:

— Вот как.

— И все? — обескураженно спрашиваю я.

— А чего ты ждешь? — вздыхает.

Я растерянно моргаю.

Кажется, я зря пришла.

— Вы мне… лгали, — неуверенно говорю я и чувствую себя дурой под усталым и снисходительным взглядом свекра. — Вы и Богдан… — я замолкаю и через секунду продолжаю, — зачем?

— Затем, что это было правильно.

— Нет.

— Неубедительно.

Я опять моргаю. Прохожу к креслу перед столом свекра, и медленно опускаюсь в него:

— У вас никакой совести…

— Я бы был на твоем месте поосторожнее в словах, Любовь, — вновь поднимает чашку у к губам. — Ты же знаешь, я не люблю оскорбления.

— Это не оскорбление, это констатация факта.

Делает глоток и немного прищуривается на меня, и я, как в юности, теряюсь под этим сканирующим и оценивающим взглядом, но я уже не восемнадцатилетняя соплячка.

— Я знаю, что я вам никогда не нравилась, — тихо смеюсь, чтобы скрыть свою неуверенность, — но обманывать меня… покрывать сына…

— А кого мне еще покрывать? — Алексей Романович хмыкает. — Например… — задумчиво тянет и насмешливо предлагает, — твоего отца?

— Что? При чем тут мой отец?

Алексей Романович откидывается назад на высокую спинку кресла и делает вновь глоток, который долго смакует.

— Дело не в том, что ты мне не нравилась, — Алексей Романович пожимает плечами, — мне не нравилась твоя семья, Люба.

— У меня хорошая семья…

Становится липкой и холодно. Я пришла говорить не о мама и папе, а о Богдане и его внебрачной дочери.

— Нет, — Алексей Романович расплывается в улыбке. — Вы были по уши в долгах, Люба, но у твоего отца была суперспособность играть на публику богатого и обеспеченного человека, но долги росли и росли… — теперь смеется Алексей Романович, — а еще он был заядлым игроком. Все верил, что однажды отыграется.

— Это неправда… — у меня вспотели ладони. Я прижимаю их к бедрам. — Какие глупости…

— Ты была из семьи игромана и мужика с большими долгами, Люба, — голос Алексея Романовича становится хлестким, как плеть, — и эти долги потом закрывал я, но… — поднимает указательный палец вверх, — все эти деньги Богдан обязался мне вернуть.

— Что?

— Он дал мне слово, что все деньги, которые я потрачу на то, чтобы вытащить твоего отца из дерьма, он мне вернет, — Алексей Романович покачивается в кресле, продолжая снисходительно глядеть на меня, — а еще пообещал, что он приумножит капитал нашего бизнеса, расширит его… Докажет мне, что он тот мужик, который достоин сам выбирать, с кем вступать в брак. И он выполнил свои обещания, — Алексей Романович вновь на меня прищуривается, — однако, Люба, если мой сын тогда был воодушевлен юностью и верой в лучшее, то я — нет.

— О чем речь? — сжимаю ладони в кулак

— У твоей семьи ничего своего нет, — Алексей Романович не моргает. — И их, по сути, содержит твой муж.

— Но как же… Это неправда… У отца бизнес…

— Который давно стал крошечной частью моего, — Алексей Романович не спускает с меня взгляда. — Он лишь играет роль босса за зарплату, а на деле… — жестоко усмехается, — чмо, которое рыдал у меня в ногах, умоляя о помощи.

Прижимаю ладонь к животу, широко распахнув глаза:

— Вы лжете…

— При разводе, Люба, если ты и получишь что-то, то только то, что решит тебе отавить Богдан, — Алексей Романович делает очередной глоток кофе. — Еще одним из моих условий вашего брака было то, что он преумножает, расширяет и делает бабки только под моим именем.