Предатель. Ты лгал мне годами

Страх перед Богданом расползается в груди черной паутиной, будто я вижу перед собой не любимого мужа, а врага.

Мой нос, видимо, улавливает в воздухе не только терпкий дорогой парфюм, но и запах ярости, которую Богдан плохо контролирует сейчас.

Похожее состояние у меня было, когда я в деревне у бабушки столкнулась с соседским быком. Он сбежал из загона, а я на полянке недалеко от коровника плету венок из одуванчиков.

Когда взбешенный бык появился у коровника, я тоже вся оцепенела и почуяла, что рогатый великан не расположен к дружбе и улыбкам. И что я сделала?

Я поняла, что бык не должен заметить меня, а иначе быть беде. Я медленно легла в высокую траву и замерла.

— Архипа оставлю, — Богдан разворачивается и шагает прочь размашисто и немного нервно, — и на твои вопросы он не будет отвечать, Люба.

— А ты? — шепотом спрашиваю я. — Ты-то сам ответишь?

Но Богдан то ли не слышит моего жалкого поскуливания, то ли игнориует его. Он выходит из дома, а затем за окнами я вижу его тень, что быстро исчезает из поля моего зрения.

Тут не надо быть семи пядей во лбу, что понять: он поехал к Кристине и дочурке, откровенность которой не входила в планы Богдана.

А уж про мои планы совсем нечего говорить.

Я очухиваюсь от резкого болезненного толчка в животе перед кроватью, на которую я кидаю платья в тихой, но не контролируемой истерики.

Смотрю на ворох одежды и отступаю от кровати.

Опять пинок от сыночка, который будто требует, чтобы мамка взяла себя в руки и не истерила.

— Тише, — прижимаю ладонь к животу.

Я лишена возможности собрать вещи и свалить в закат.

Богдан прав.

Надо трезво оценивать ситуацию, как бы ни было сейчас больно, обидно и противно.

Если бежать от быка, то он кинется за тобой.

Растопчет, поднимет на рога.

— Мам! — раздается голос Аркаши из коридора. — Ма!

Торопливо вытираю слезы с щек, придаю объем волосам пальцами и поправляю халать на груди.

Аркаша заглядывает в комнату без стука:

— Мам?

— А постучаться? — вкладываю в голос материнскую строгость и оглядываюсь. — Аркаш, ну сколько можно?

Цыкает, но исчезает. Стучит, выжидает несколько секунд и заходит:

— Зашел и не выгонишь теперь, — смеется, — и вообще, если надо, то можно запереться.

Переводит взгляд на мои вещи на кровати. Недоумение.

— Перебираю гардероб, — нахожу отмазку молниеносно, — часть на благотворительность отдам.

— О, блин, мне тоже надо от старого шмотья избавиться, — Аркаша садится на пуфик у косметического столика и протягивает ноги, глядя на меня, — а папа куда поехал? Он как шумахер выстрелил из ворот. Даже меня не заметил. В офис?

— Угу…

— Ясно, — разворачивается к зеркалу и тянется к моим баночкам, которые начинает переставлять и разглядывать.

— Аркаша? — обеспокоенно спрашиваю я. — Что-то случилось?

Что-то вытаскивает из кармана и ставит в центр столика, а после встает, подходит ко мне, целует в щеку и шагает к двери:

— Я пиццу закажу, а потом, как послушный мальчик, сяду за тетрадки и учебники, — тяжело вздыхает, — надоело… — оглядывается, — может, я тут останусь, а? С вами? До самой старости?

А после со зловещим смехом выходит. Перевожу взгляд на крошечного хрустального котенка на столике и прикусываю язык, чтобы не расплакаться. Аркаша часто притаскивает мне всякие красивые безделушки и дарит их вот так мимоходом. То поставит на кофеварку, то спрячет на полке, на которой стоит сахарница.

— Мам, — опять заглядывает в комнату, а я вся вздрагиваю, — а ты пиццу будешь? На тебя заказывать?

— Нет, я же… со Светой…

— Когда она уже выйдет замуж, а? Достала она уже со всем этим, — фыркает Аркаша. — Я точно нажрусь на ее свадьбе… — замолкает и с наигранным убеждением продолжает, — лимонадиком, конечно, лимонадиком, — смеется и через секунду говорит — кстати, скажи ей, что я отказываюсь танцевать с друзьями Андрюхи.

— Аркаш, — оглядываюсь.

Вижу, что он несерьезно. Конечно, он станцует, и я знаю, что перед сном он повторяет движения танца друзей жениха.

— Ладно, — исчезает за дверью, — я все понял по твоим глазам. Мне не отвертеться. О, Архип, привет. Чо рожа такая мрачная?

— Изжога разыгралась.

— О, сочувствую, — смеется Аркадий, — тогда ты сегодня без пиццы.

Проходит около минуты, прежде чем Архип тихо стучит в дверь:

— Любовь, вы готовы? Нам уже пора ехать, — переходит на почти шепот. — Богдан потребовал быть сегодня с вами.

Глава 12. Пусть папа поможет

Захожу в зал с высокими потолками и панорамными окнами. На белых стенах — узкие зеркальные вставки до самого потолка.

Солнечно и много воздуха, но мне все равно тяжело дышать.

Каждый выдох угрожает сорваться в рыдания.

— Мама, мамуля! — ко мне с криками кидается Света. Счастливая и румяная. — Пришла!

— Пришла, пришла, — отвечаю я. — Куда я бы делась…

Узкие джинсы, шифоновая желтая блузка и ботиночки на высоком каблуке. Красавица.

И я была раньше такой. Живой, яркой и счастливой.

Подбегает, обнимает меня, после кладёт руку на живот и замолкает, ожидая приветствия от младшего брата.

Несколько секунд, и он все же пинается. Немного лениво.

Света, как и в первый раз, округляет глаза, смеётся и наклоняется к моему животу с шёпотом:

— Привет, зайчик… Это Света, твоя старшая сестра. Узнал.

Новы пинок, и я закрываю глаза, задержав дыхание.

— Прости, — Света поднимает взгляд и неловко улыбается.

— Все в порядке, — выдыхаю через нос. — С приветствиями закончили?

Света с готовностью выпрямляется, берет меня за руку и ведёт к длинному и широкому столу, на котором разложены десятки сортов роз: разные оттенки белого, мелкие, крупные.

До меня доходит волна сладкого и густого аромата.

— Готова? — заговорщически шепчет мне на ухо Света.

Я неопределённо хмыкаю, стараюсь подключиться к моменту со Светой и уйти от мысли о Богдане и его внебрачной дочери.

Сейчас для меня важной должна быть только моя дочка.

Света усаживает меня в одно из кресел у стола, поправляет под поясницей подушечку и обнимает со спины. Прижимается щекой к плечу и с тихой благодарностью говорит:

— Я тебя, наверное, достала.

— Вовсе нет, — слабо улыбаюсь.

Через несколько минут к нам выходят милая блондинка-флористка, которую Света сразу берет в оборот вопросами и сомнениями нерешительной невесты.

Я с усилием воли пытаюсь остаться в потоке их разговора о том, какие арки поставить, какие букеты оформить, какую фотозону организовать для гостей, но я все равно мыслями возвращаюсь к Богдану и к вопросу — как так получилось?

Я не вижу никакой разницы в розах, что разложены на столе. Да, некоторые крупнее, но по цвету они все для меня одинаковые.

Но Света внимательно разглядывает каждый цветок, принюхивается, а после рассматривает страницы каталогов с тихими расспросами, а я лишь киваю и иногда соглашаюсь с ней, что, например, у этого сорта бутоны мелковаты, а у того — листья слишком крупные.

— Мам, — Света откладывает очередную розу, плюхается в кресло рядом со мной и накрывает лицо. — Блин, я не могу… Не знаю, какие выбрать.

— Ты хотела молочные розы, — вздыхаю.

— Да, но какие?! — указывает рукой на ворох роз перед собой, а затем она делает глубокий выдох, сжимает кулаки.

После твёрдо встаёт на ноги, вновь подходит к столу. Оглядывает розы и зло подбоченивается, будто они в чем-то перед ней провинились.

Хмурится. Флористка по другую сторону стола в ожидании замирает, спрятав руки за спину

— А пусть папа скажет, — Света решительно оглядывается на меня, а у меня сердце катится, подпрыгивая, в пятки. — Он же мне угрожал, что если я не выберу, то он сам…

— Светусь, — перебиваю я ее и напряженно сглатываю, — давай выпьем чаю и вернемся к розам. Сами справимся.

— Он тебе всегда такие красивые букеты дарил, — Света выуживает телефон из кармана, — у него есть чуйка на цветы.

— Да они все красивые, — неуверенно возражаю я. — Любые бери, и тебе сделают красиво…

— Папа не отвертится, — касается экрана. — Ишь, решил отсидеться в сторонке. Нет, — усмехается, — все будут страдать. Кроме Аркаши, — переводит на меня взгляд. — Я и так знаю, что Аркаша выберет. Кактусы. И мухоловки, — смеется и прикладывает телефон к уху, взволнованно покусывая нижнюю губу. — Гудок пошел…

Черт.

Может быть, в Свете сейчас говорит ее дочерняя чуйка, которая требует участия и любви отца, но тот ведь отправился по “очень важным” делам.

Ответит ли он сейчас?

И приедет ли, если Света попросит его об этом?

Глава 13. Как мама?

— Да, милая? — раздается голос Богдана.

Прикусываю кончик языка, но не дергаюсь. Я как-то упустила тот момент, когда Света поставила звоно Богдану на громкую связь.

Да, я точно немножко потеряна в пространстве и времени.

— Пааап, — Света тянет, — ты опять будешь ворчать…

— Мама пришла? — Богдан перебивает Свету.

У меня сердце пропускает удар.

И странный вопрос.

Ему разве Архип не отчитался, что привез меня? Или он побоялся, что я после того, как вошла в здание где-то потерялась среди коридоров, этаже и лифтов?

Сбежала?

— Да, — Света кивает, — сидит. Бледная чуток, — переводит на меня взгляд и смеется, — и ты боишься, что мама под предлогом нашей встречи побежала к какому-нибудь молодому красавчику?

Я недоуменно приподнимаю брови и медленно моргаю. Богдан на той стороне издает короткий смешок, в котором я не могу различить его реальных эмоций и что у него сейчас в мыслях.

— Нет, она со мной, — Света вздыхает. — И я ее явно достала, вот звоню тебе понадоедать.

— Цветы так и не выбрали?

Когда он скажет Свете, что невероятно занять и что перезвонит, когда освободится. А еще я жду криков его внебрачной дочери, которая выдаст свое присутствие.

Где он сейчас?

Сжимаю подлокотники кресла до побелевших костяшек.

— Я не могу выбрать, — Света обходит стол и подхватывает веточку с мелкими розочками, — паааа… может, ты нам поможешь, а? У тебя есть вкус, — подносит розочки к носу, — приезжай, а…

Вот он момент истины.

Как выкрутится?

Как отмажется?

Как солжет?

— Я сейчас на объекте, Свет, — спокойно отвечает Богдан, и я бы ни за что в жизни не догадалась, что он чем-то обеспокоен или встревожен, — так…

— Ну паааа…

Света не сдается, а я жду чем же все это кончится.

Внутри все сочится черной обидой и ревностью. Да, поэтому женщины и убегают от мужчин, когда узнают об изменах.

В этой беготне эмоции — острые, громкие, сильные, и они освобождают душу, а сижу в кресле и тону.

И мне не позволено даже кричать.

— Так, — повторяет Богдан. — Бери маму и пообедайте. Я уверен, что она опять забыла.

Вот козел.

Отлично сыграно. Ловко.

— Ты сама обедала, Свет?

— Нет, — поджимает губы и бубнит, как маленькая девочка, — забегалась.

— Давайте на обед, — командует Богдан, — а я подъеду через пару часов, если без меня совсем никак, а это, похоже, именно так, да?

Света смущается, откладывает веточку с мелкими розами и приваливается к столу:

— Да, придешь и стукнешь по столу, что берем все розы и пусть сделают красиво.

— Так и будет, Свет, — голос Богдана становится строже. — Ну, сколько можно?

— Вот мне и надо, чтобы ты стукнул по столу, пап, — Света вздыхает и переходит почти на шепот. — Я тоже… устала, а выбрать не могу… Понимаешь? Этого не объяснить…

Замечаю в ее глазах искорки слез. Прижимает пальцы к носу, чтобы сдержать себя.

Точно беременная.

Эмоции дочу слишком остро простреливают, и в самые внезапные моменты.

— Эти цветы меня уже бесят, — шумно выдыхает и крепко зажмуривается, — может, нафиг их? Будем без цветов!

— Марш обедать, — еще строже отзывается Богдан, — и все по правилам, первое, второе, десерт и чайник травяного чая с медом.

Узнаю в его голосе те нотки, которые вибрировали в его голосе, когда я рыдала у него на плече после признания, что беременная:

— Люба, справимся. Ты и я — не дураки, ноги и руки есть. Здоровые. И что ты ревешь? Будем папой и мамой и точка.

Сердце щемит тоской по прошлому, в котором Богдан и я — молодые, глупые и очень смелые в уверенности, что мы справимся.

Справились?

Может, лучше бы он тогда послушался отца, который бы все взял в свои руки… Нет. Прижимаю ладонь к щеке. Тогда бы не было Светы. Не было Аркаши.

— Как принято, Света?

— Пойти плотно и хорошо пообедать…

— И с удовольствием, — четко проговаривает каждый слог.

Сынок пинается в животе, будто хочет поздороваться с папой, который задает обычный вопрос, но я в нем слышу намек и угрозу:

— Как там мама? Держится?

Глава 14. Я папе пожалуюсь

— Я папе пожалуюсь, что ты плохо ешь.

Нет, я чувствую голод, но кусок в горло не лезет, и глотаю я через силу.

А вот Света с большим аппетитом уминает стейк средней прожарки и с подозрительным удовольствием ест горчицу, которую раньше терпеть не могла.

Мажет толстым слоем на мясо. Не стесняется и не боится.

Когда она планирует нам сказать, что я и Богдан станем бабушкой и дедушкой?

Готовит сюрприз на свадьбе или уже после свадьбы нас обрадует?

— Сами-то мы не додумались пойти и пообедать, — Света слизывает горчицу с вилки и смеется.

Мне хочется расплакаться.

Вот прям театрально выдернуть несколько салфеток из салфетницы и заплакать с тихой исповедью, что наша семья разваливается, но я себе потом этого не прощу.

Света сейчас светится мягким счастьем, и я не могу позволить стереть с ее лица улыбку и заглушить ее смех жестокой правдой.

— На и тебе горчички, — Света переваливается через стол и выкладывает мне на тарелку рядом с фрикадельками ложку желтой горчицы, — она такая вкусная, блин. Попробуй. Никогда такую горчицу не ела.

Горчица как горчица.

Ничего особенного. Остренькая, да, но я бы не сказала, что это самая вкусная на свете горчица.

Зато я могу пустить слезу под оправданием, что горчица — злая.

— Да ладно тебе, она же не острая…

Это была плохая идея позволить себя пустить слезу, потому что за ней следуют всхлипы и новые слезы, которые я торопливо вытираю салфеткой.

— Мам? Мам, ты чего?

У меня вздрагивают плечи.

Прикусываю кончик языка до острой боли, что простреливает к глотке. Нет, я не скажу.

Не имею права, как мать, портить дочери эти несколько недель скандалами, дрязгами, слезами и истериками.

— Я вспомнила кое-что…

Надо срочно придумать что-то, во что Света поверить.

— Помнишь… помнишь, как вы с Аркашей сделали нам с папой завтрак? — прижимаю салфетки к глазам, — овсянка и бутерброды с колбасой, вареньем, горчицей, майонезом, яйцами…

Света тоже всхлипывает.

Тоже выхватывает салфетки из салфетницы:

— Помню, — шепчет она, — горчицу налил Аркаша, а я против была… Мы чуть не передрались там…

Сработало.

Но легче мне не стало.

Новое воспоминание прошло по моему сердцу острым краем бумаги, ведь у него уже тогда была внебрачная дочь, а он…

Он с поцелуями будил меня, щекотал и шептал:

— Просыпайся, соня-засоня… — чмок в ухо, — мне тут из-за двери серьезно поугрожали, что нам приготовят завтрак.

— Да ну? — не поверила я.

— Да, представляешь, — рука нырнула под одеяло и поглаживала мое бедро, — выросли детки…

Света откладывает скомканную и влажную салфетку в сторону и сердито смотрит на меня:

— Все, хватит. Успокоились.

Торопливо вытираю слезы с щек и делаю глубокий вдох.

Продолжаем обед, а после нас ждет небольшая передышка, и мы заказываем десерт и чай, который я тоже силком в себя заливаю.

В кафе людей немного.

Кафк почти пустое, а мы сели у окна в конце зала. Иногда я выпадаю из реальности, разглядывая абстрактные картины на стенах у барной стойки. В голове только один вопрос:

Почему?

Делаю глоток ромашкового чая и замечаю, как на парковку перед кафе заезжает гелик Богдана.

— Мы, что, тут уже два часа? — спрашиваю я.

— Даже чуть больше, — бубнит Света, запихивая в себя ложку с куском торта. — Блин, торт тоже классный, — придвигает мне тарелку с бисквитным десертом, — попробуй. Чистый кайф.

Я рассеянно киваю и вновь перевожу взгляд на машину Богдана, крепко стискиваю в руках чашку чая.

Богдан энергично выскакивает из авто, придерживая у уха телефон. Хмурится, что-то наговаривая в смартфон мрачной рожей. Одергивает пиджак.

— О, папа, приехал, — Света погружает ложку в торт, — злой какой-то.

Прячет телефон в карман. Мы его не слышим, но мне кажется, что я чувствую его разъяренный рык в груди.

Я жду, что он сейчас пнет колесо, но он затягивает галстук и широким шагам направляется к крыльцу кафе.

Света вскидывает руку, привлекая внимание молодой рыженькой официантке:

— А можно еще одну чашку для чая? И давайте еще…ммм… кусочек шоколадного счастья, — косится на меня и шепчет, — надо папу задобрить.

Глава 15. Ты не дура, Люб

Обреченно наблюдаю, как Богдан входит в двери кафе. Высокий, широкоплечий и строгий. Бариста у кофемашины с его появлением даже втягивает голову в плечи, будто не хочет, чтобы его заметили.

А официант у двери с подносом в руках отступает с его пути с тихим и напряженным:

— Здравствуйте.

сейчас я смотрю на мужа, как не на родного и близкого человека, в котором вижу любовь и нежность.

Я смотрю на него сейчас, как на чужого человека. Как на незнакомца.

Мы же с ним выросли, и я упускала из вида, что он такой большой, высокий и мрачный. С тяжелым взглядом и размашистым напряженным шагом.

И во мне вспыхивает искорка страха, потому что я сейчас вижу моего мужа без идеализации влюбленной дурочки, которая воспринимала своего мужа сначала как любимого мальчика, а потом как сытого домашнего и ласкового котика

Нифига он не котик. И давно уже не мальчик.

Только я как-то упустила этот момент.

— Пап! — Света оглядывается и поднимает руку. — Мы тут!

Богдан кивает в ответ.

С каждым новым его шагом я все больше хочу вскочить с диванчика, обитого мягким велюром, и бежать без оглядки.

Но я не бегу.

Я делаю глоток остывшего чая, а Богдан уже у нашего столика.

— Привет, моя хорошая, — наклоняется к Свете и целует ее в щеку, а после отстраняется и настороженно всматривается в заплаканные глаза.

Хмурится.

— Ты плакала?

На виске тут же проступает пульсирующая венка.

— Да, — Света шмыгает, — мама довела.

Богдан кидает на меня напряженный взгляд, и я в нем успеваю уловить вспышку гнева, которая быстро тухнет.

Он же не идиот. Если бы я все разболтала, то разговор с дочерью прошел иначе.

— Помнишь, как мы с Аркашей вам завтрак готовили?

У меня опять сердце сжимается и не разжимается обратно, будто застыло перед громким ударом.

Богдан вновь смотрит на Свету и шепчет:

— То королевский бутерброд?

— Да, — по щеке Светы катится слеза, а я задерживаю дыхание.

— Помню, — Богдан смахивает слезу с щеки Светы, — конечно, помню, — целует в лоб. Задерживает губы на ее коже, на пару секунд прикрыв глаза.

Какой любящий отец. Смотрю на его игру, и почти верю в нее, потому внутри все переворачивается от тоски по прошлому, в котором я была счастлива.

— Все, я успокилась, — сипит Света.

Я жду, что Богдан сядет со Светой, но он опускается на диван рядом со мной. Мягко приобнимает и целует в висок.

Когда его теплые и сухие губы касаются меня, я на мгновение будто обращаюсь в камень, который затем идет глубокими трещинам отвращения и злобы.

Как он смеет?

— Привет, милая, — его шепот обжигает ухо, а терпкий древесный парфюм душит. — Как ты себя чувствуешь?

Он все еще обнимает меня, и я чувствую тепло его тела. Нет. Я бы сказала, что я чувствую жар его тела.

— Хорошо, — сдавленно отвечаю я и затем разворачиваюсь к нему, чтобы заглянуть в его лживые глаза, — а ты как?

Может, сыграть в его игру, чтобы узнать, какой он на самом деле?

Да и выбора у меня сейчас нет.

Пинок. Кладу руку на живот, и Богдан накрывает мою ладонь своей. Взгляда не отводит, мерзавец.

Он в этой игре годами, а я всего пару часов. Есть ли у меня шанс не то, чтобы выиграть, а хотя сохранить свой разум в целости?

— Как обычно, — тихо отвечает, а у меня от его голоса мороз по коже, — проблемы, но… — делает небольшую паузу, немного щурится, — все решаемо. Нервы, конечно, подергали, но я сейчас тут, и остальное, — делает акцент на последнем слове, — неважно.

Его ладонь — тяжелая.

— Блин… — Света с обеспокоенным шепотом вскакивает, прижимает салфетку губам, — блин… — бежит прочь, — я в уборную!

О, нет.

Я не хочу оказать наедине с Богданом, который обхватывает мое запястья и мягко его сжимает, продолжая изучающе и пытливо всматриваться в мои глаза.

Я чувствую себя кроликом в силках.

Улыбается лишь уголками губ и говорит:

— Правильное решение, Люба. Все же ты не дура.

Глава 16. Преодолеем

Я не могу оторвать взгляд от Богдана. Его наглость и уверенность в собственной безнаказанности завораживают меня.

В его самонадеянности и мужской заносчивости есть что-то очаровательное и гипнотическое, как в огромном хищнике, который лениво щурит на тебя глаза.

Он улыбается, а меня будто парализовало от укуса смертельно ядовитой змеи. Кажется, сделаю вдох — и умру.

Передо мной сидит не мой любимый муж, который по вечерам заваривал мне травянной чай и читал вслух смешные короткие истории из интернета.

Передо мной — враг.

Богдан продолжает мягко сжимать моё запястье. Я замечаю, как расширяются его зрачки.

Он не моргает, всматривается в мои глаза.

— Пусти, — шепчу я.

Меня будто от макушки до копчика пронзает тонкая холодная игла женского страха.

Я понимаю, что мой муж-лжец сейчас возбуждён.

Волоски на руках встают дыбом от осознания, что в кровь Богдана выплеснулось вожделение ко мне. Это шокирует и пугает.

Я узнала о его женщине на стороне, о его дочери, а он сейчас сидит, поглаживает моё запястье большим пальцем с лёгким нажимом, немного прищурившись, будто любуется мной.

Я обескуражена до немоты.

— Ты хорошо выглядишь, — шепчет с хрипотцой Богдан и опускает взгляд на моё декольте. Задерживает на нем взгляд на несколько секунд и вновь поднимает глаза. — Это платье тебе идёт.

Я так широко распахиваю глаза от недоумения, что мои клаза могут выпрыгнуть на Богдана. Мне не показалось. Он хочет меня. Я узнаю эту легкую и чуточку пьяную улыбку, которая меня саму всегда вводила в какой-то теплый транс.

— Что ты несёшь? — тихо спрашиваю я. — Ты в своём уме?

Я сглатываю и выдыхаю через полуоткрытые губы, на которые Богдан тут же опускает темный взгляд.

Он не в себе.

У него совсем крыша поехала с этой двойной жизнью, в которой он был с двумя женщинами.

— Я о тебе сегодня узнала правду, — запинаюсь, мой голос дрожит, на глазах выступают слёзы. — Богдан, — пытаюсь выдернуть руку, но он резко сжимает в тисках пальцев, — пусти…

Он усмехается в ответ, подаётся в мою сторону. Оказывается так близко, что я чувствую его дыхание на губах. Продолжает всматриваться в мои глаза и шепчет:

— Но это не отменяет того, что ты у меня самая красивая.

Он всегда так говорил.

Когда мы только начали встречаться.

Когда поженились.

Когда прожили несколько лет...

И даже после двадцати лет я всегда для него была самой красивой, и он не уставал это повторять.

И я верила.

Я смущалась, и таяла от его шепота, а после наслаждалась поцелуями.

А сейчас я сижу, оцепенев от растерянности и ужаса перед мужским эгоизмом и чувством превосходства над слабой женщиной, вынужденной проглотить язык в желании защитить детей.

— Что ты за чудовище? — мой голос дрожит от слёз.

— Всего лишь твой муж, — ухмыляется Богдан и касается кончиком носа моего. Я резко отшатываюсь, но он успевает нырнуть рукой под мой затылок и удержать меня близко к себе.

Где раскаяние?

Где вина?

Где сожаление?

Или все эти слова не про Богдана?

— Пусти, — в отчаянии повторяю я и начинаю дрожать.

— Милая, — улыбается он и переходит на тихий голос, в котором я слышу холодную сталь, — мы всё преодолеем, верно?

Богдан будто живет в своей паралелльной реальности, в которой дочь на стороне и другая женщина — глупая мелочь, и мне не стоит из-за этого мелкого недоразумения нервничать.

— Преодолеем? — повторяю я.

Богдан кивает и вновь щурится напряженным зверем, который в любой момент может кинуться в атаку: