Предатель. Ты лгал мне годами

Лохушка.

Пузатая лохушка.

Подростки, конечно, умеют уловить суть.

Хмыкаю.

Наваливается какое-то отупение.

Годами я ложилась в постель к обманщику. Целовала его, принимала его ласки, раскрывалась удовольствием под ним.

Воспитывала детей.

Руки дрожат.

Мы рассказывали нашим детям, что такое хорошо, а что такое плохо. Учили не врать маме и папе…

Боже мой.

Закрываю глаза.

Богдан проживал вместе со Светой первую любовь, ее слезы от неразделенных чувств, а после вел серьезную беседу с ее будущим мужем Андреем и строго заявил, что нашей дочери нужен достойный муж.

А сам что?

Болезненный пинок у печени, и я со стоном прижимаю ладонь к животу.

— Люба? Все в порядке?

В моей голове пролетают яркие осколки счастливых воспоминаний, которые теперь запачканы отвратительной правдой.

Мой муж жил двойной жизнью.

Новый пинок, но уже с другой стороны, и прижимаю к животу вторую ладонь, и медленно выдыхаю.

Я сейчас описаюсь.

Физиология за секунду стирает мою злость, обиду и недоумение.

Я теперь чувствую только свой мочевой пузырь, и у меня такое ощущение, что сына в животе на него сел.

Если я сейчас еще и обоссусь ко всему прочему, то это будет просто финиш.

— Люба, — Богдан касается моего плеча. — Не молчи.

Вот тебе, Люба, реальность в беременные сорок лет. Из тебя по капле просачивается моча, а у тебя никак не выходит все сжать все между ног.

— Архип, — шепчу я, — а ты…

Мы уже на шоссе, которое ведет в наш элитный пригород для удачливых по жизни.

— Вам плохо, Люба?

Ненавижу свою жизнь.

Ненавижу, что мне сорок лет, которые подбрасывают мне то изжогу по утрам, то отекшие ноги, то опухшие суставы, то седые волоски на макушке…

— Люба! — повышает голос Богдан.

— Не трогай меня!

Плотину прорывает. Я срываю пиджак из итальянской шерсти с плеч и торопливо запихиваю под себя со слезами стыда, гнева и ненависти:

— Какой же ты урод…

Я не могу остановить этот теплый поток, как бы ни старалась, а из итальянской шерсти можно шить памперсы для беременных сорокалетних теток.

Отлично впитывает.

Да, портной, узнав, что его пиджак, который он шил несколько недель, использовали как пеленку для беременной дуры, наверное, был бы возмущен.

— Люба… ты что рожаешь…

Архип за рулем напрягается. Кидает обеспокоенный беглый взгляд в зеркало заднего вида:

— Рано.

Мочевой пузырь опустошен, и вместе с его содержимым из меня будто моя душа вытекла на пиджак из тонкой мягкой шерсти.

Отвратительный день.

Прячу лицо в ладонях.

Судя по молчанию Богдану, он понял, что я не рожаю.

Я знала, что поздняя беременность будет для меня сложно, но и подумать не могла, что настолько.

Архип тоже молчит.

Тоже все понял.

Малыш в животе затихает, а я хочу вернуться в свои восемнадцать лет и переписать свою жизнь.

— Все в порядке, Люба, — говорит Богдан. — Все хорошо. Я рядом.

— Лучше бы тебя не было рядом, — выдыхаю я в ладони. — Лучше бы тебя не было.

Глава 7. Дерьмово

Сижу голая на бортике и смотрю на платье в углу у корзины с грязным бельем. Желтые разводы на тонком светлом шифоне и какой-то кисловатый запах мочи.

Наверное, я выкину платье.

Вот она реальная жизнь.

Вместо скандала с громкими претензиями на пороге дома я кинулась на второй этаж, чтобы скорее переодеться и принять душ.

Чувствую себя дерьмово.

Наконец, я поняла, что означает чувствовать себя дерьмово.

Это не грусть, не злость, не обида.

Это липкая и противная апатия.

— Господи, — накрываю лицо ладонями.

Плакать уже не хочется.

Да и кричать тоже.

Хочется проснуться. Открыть глаза и выдохнуть, что мне все это приснилось.

Что мне делать?

Провожу ладонью по круглому животу, будто жду ответа от сыночка, который мягко и приветливо толкается.

Знала, но молчала.

Вероятно, Богдан сейчас ждет того, что я не стану мутить воду нашего семейного оазиса, который оказался болотом.

И как бы ни было мне неприятно сейчас, я согласна с ним, что открытый скандал будет большим злом, чем правда.

У нас через неделю свадьба дочери, которая явно на ранних сроках. Я бы не хотела омрачать ее начало семейной жизни дрязгами с Богданом.

Аркашу ждут сложные вступительные экзамены, другая страна и непростая учебная программа. Это и так мощный стресс, а тут сверху бьет новость, что его отец, которого любит и уважает, как сын, годами нас обманывал. Это будут жопа.

Мои пожилые родители не могут похвастаться здоровьем. У отца в прошлом году была операция на сердце, а у мамы — высокое давление и высокая вероятность того, что может накрыть инсульт.

И о себе не стоит забывать.

Вот и выходит, что правда может стать настоящим апокалипсисом для моих детей, близких и самой меня, потому что сейчас у меня очень мало сил.

На бортике ванной вибрирует телефон.

Доча звонит.

Не хочу отвечать.

Она сейчас вся в мыслях о свадьбе, о белых цветах, о платье и о том, что это будет самый счастливый день в ее жизни.

И этот день я могу испортить.

— Да, доча?

— Ма, — тянет Светуся, — слушай, давай… — смеется и шепчет на сторону, но я все отчетливо слышу, — блин, Андрей, прекрати… — вновь орбащается ко мне, — на часик перенесем?

— Будущей теще привет… — раздается смешливый голос моего будущего зятя, — каюсь, это я причина того, что встречу придется перенести…

Света опять смеется.

От ее озорного и легкого смеха сжимается сердце.

— Хорошо, мамуль?

— Хорошо, — киваю.

Звонок обрывается. Сижу минуту. Надо, наверное, предупредить флористку, что встреча переносится на час.

И да, я права. Светуся позвонила мне, а о флористике Кате забыла. Молодость она такая.

Глупая и эгоистичная.

Накидываю халат на плечи. Затягиваю пояс поверх живота под раздутой грудью, глядя на свое отражение.

Бледная, а глаза красные и опухшие.

Через пять минут, я замираю у дверей столовой, из которой доносится тихий напряженный голос Богдана:

— Где она может быть? — пауза. — Кристина, ты понимаешь, что это проблема? Как она вышла на мою жену, м? — опять замолкает и медленно вздыхает, — не реви… Найдут ее…

— Ой… — шепотом ойкаю. В моем животе опять кувыркаются.

За дверью воцарилось тяжелое молчание, а после следует:

— С тобой на связи будет Павел. Найдут.

А я все не решаюсь зайти в столовую даже после того, как я выдала свое присутствие.

Я даже пячусь, но Богдан распахивает широко двери, и я его пугаюсь впервые за весь наш брак.

У него все лицо заострилось.

Скулы и подбородок выступили вперед, а глаза недобро сощурены.

— Кристина? — шепотом спрашиваю я.

Богдан молчит и продолжает на меня щуриться.

Я знаю одну Кристину из его прошлого. Это школьная подруга его младшей сестры Иришки, которая младше нас на пять лет.

Я помню эту громкую девочку Кристину, которая никогда со мной не здоровалась, когда я бывала в гостях у Богдана, сердито смотрела на меня и тайком кривила губы.

— Это та Кристина?

Я знаю, что после окончания школы дружба девочек затухла. Не знаю подробностей, но ведь такое часто бывает, что школьные подруги после выпускного идут разными дорогами.

Стою сейчас перед Богданом и, наконец, до меня доходит, почему шумная Кристина относилась ко мне с тихой агрессией.

Она, похоже, была влюблена в старшего брата подруги. Он же красавчиком был. Диковатый такой с хищной улыбкой и смехом, от которого мурашки бежали по коже.

Многие на него пускали слюни, а он на мне женился.

По залету.

Женился бы он так рано, если бы я тогда не забеременела с одной лишь нашей близости на его кровати летним жарким вечером.

Я до сих пор помню, как ветер из открытого окна целовал прохладой мою шею в мелкой испарине.

И как мы держались за руки после неловких и неумелых толчков и прислушивались к себе, выискивая в наших юных душах ответ на вопрос “Теперь мы взрослые?”.

— Это та Кристина? — повторяю я вопрос. — Подруга твоей сестры?

Глава 8. Подумай о нашем сыне

Богдан проходит к обеденному столу, за которым было много теплых и дружных завтраков, обедов и ужинов.

Мы смеялись за ним, разговаривали, шутили и строили множество планов.

Мы были идеальной семьей.

Той самой, на которую смотришь и мечтательно вздыхаешь. И все это было ложью.

Я не понимаю.

Не понимаю, как Богдан мог совместить свою ложь с тем, что у нас было. Я бы не задалась этим вопросом, если бы он в нашем браке вел себя сволочью и уродом.

Нет же.

Очень внимательный муж.

Заботливый отец.

Прекрасный и чуткий любовник.

Поднимается тошнота.

Богдан садится за стол на свое место главы семьи. Откидывается на спинку, постукивает пальцами по столешнице и вздыхает:

— Да, это та Кристина.

И замолкает, будто наш разговор окончен, и ему больше нечего сказать, и я тоже молчу.

У меня столько вопросов, но вместе с этим я не вижу в них смысла. Для чего мне пытать сейчас Богдана?

Чтобы понять?

Не хочу я его понимать.

— Я… — сглатываю и делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать, — я…

И я теряю мысль, потому что мою глотку обжигает едкая отрыжка. Она будто плавит хрящи и слизистую.

Прижимаю кулак к губам и отворачиваюсь от Богдана.

Я чувствую себя под его сверлящим взглядом сейчас очень слабой и уязвимой, и он, вероятно, это понимает.

— Я тоже недоволен тем, что Доминика… — Богдан вздыхает, — решила с тобой лично познакомиться.

— Доминика? — шепчу я в кулак. — Вот как ее зовут.

Какое интересное имя, но я думаю, что это в стиле Кристины. Она такая девчонка была: Дерзкая, модная и очень современная.

— Люба, — голос у Богдана спокойный и отстраненный, — они как жили отдельно, так и будут. Я решу это вопрос, проведу беседу и разъясню на пальцах, что… — вот тут у него все же проскальзывает в голосе звенящая сталь гнева. Делает небольшую паузу и спокойно продолжает на выдохе, — разъясню, что они — не твоя забота. Так было, так и будет дальше.

— И ты ведь не видишь в этом проблемы, — обескураженно шепчу я.

Хмыкает, а после массирует переносицу. Медленно и с сильным нажимом.

— Нет, это проблема, — наконец отвечает он, — ну что ты, Люба, — поднимает на меня взгляд, — я не ожидал такого. И мне все это не нравится, но я стараюсь сейчас вести с тобой диалог сдержано и спокойно, потому что ты в положении, милая.

Я медленно моргаю и сиплю:

— Так я должна тебе сейчас спасибо сказать за то, какой ты у меня заботливый? — повышаю голос. — Ты сейчас серьезно?!

Резко замолкаю, потому что слышу шаги. Громкие такие и предупреждающие, что кто-то идет, и этот кто-то не желает невольно подслушать скандал.

В столовую заходит молчаливый Архип. Я отступаю в сторону и затягиваю халат под грудью туже и смотрю в сторону окна, на подоконник которого приземляется воробей. Скачет и улетает.

Забери меня с собой, воробушек.

Я в глубокой жопе, из которой мне не выбраться без серьезных потерь, и их цена слишком высокая.

— Купил, — Архип выкладывает из белого бумажного пакетика на обеденный стол две плоские коробки. — Вот.

Это легкие успокоительные из всяких травок-муравок. Я их пропивала в первые месяцы этой беременности.

Меня тогда накрыл страх, что я не справлюсь и что я рожу инвалида, но таблеточки мягко меня успокоили.

Прячет пустой пакет в карман пиджака и торопливо ретируется.

— Стой, — говорю я и повторяю тише. — Стой, Архип.

Тот останавливается в проеме дверей. Оглядываюсь на его спину.

— Люб, — Богдан опять постукивает пальцами по столешнице. — Это наш с тобой разговор. Только между нами.

— Тогда я пойду? — спрашивает Архип.

— Иди, — Богдан кивает.

— Ты знал о Доминике? — спрашиваю я, но Архип молча уходит. — Знал?

Не ответит.

Босс же дал добро уйти без ответов на неудобные вопросы.

— Он возил наших детей в школу, — я вновь смотрю на Богдана, и у меня начинают дрожать, как в треморе, руки.

— И что?

— И что? — я почти вскрикиваю.

Богдан, не отрывая взгляда от меня, моргает и поднимается на ноги.

Слишком резко. Стул падает. Я вздрагиваю от громкого стука, с которым стул встречается с дубовым паркетом.

Богдан не поднимает его и молча исчезает на кухне, нервно одернув пиджак.

Поэтому у нас никогда не складывались громкие и яростные скандалы. У меня не хватало на них смелости и энергии, а у Богдана — эмоциональности и открытости.

Он мог порычать, а я — расплакаться, после чего он замолкал и закрывался.

Выходит из кухни со стаканом воды.

Ставит его на стол и подхватывает одну из двух коробочек. Вскрывает ее, достает блистер и выдавливает на ладонь две таблетки.

— Я настаиваю, — через секунду он уже стоит передо мной со стаканом воды в одной руке и таблетками в другой.

— Да как у тебя совести хватает…

— Подумай о нашем сыне, — подается в мою сторону и вглядывается в глаза. — Тебе что врач сказал?

Меня клинит. Я выбиваю стакан воды из руки Богдана. Звон стекла, на ноги брызгает холодная вода, что обжигает кожу, и я кричу:

— Я должна была пойти на аборт! На аборт!

Глава 9. Она знает?

— Выпей эти сранные таблетки, — низко и с угрозой рычит Богдан, и его зрачки расширяются, а на лбу проступает пульсирующая венка ярости. — Я тебя очень прошу…

— Это была ошибка, — мне бы заткнуться, но мерзкие жестокие слова сами лезут из моей глотки, — я ведь не хотела… Я боялась…

По щекам текут горькие слезы.

— Так ты решила устроить себе выкидыш на позднем сроке? — подается ко мне и щурится.

А после следует резкий и ловкий рывок, которым Богдан разворачивает меня к себе спиной, а после быстро запрокидывает мою голову за лоб.

Во вспышке испуга я приоткрываю рот, и Богдан закидывает в него таблетки. Крепко прижимает ладонь к моим губам и напряженно выдыхает через нос мне в шею, как разъяренный бык.

Таблетки проскальзывают к корню языка, и я их сглатываю, широко раскрыв глаза от шока, как кошка, которую “накормили” лекарством.

Я не дергаюсь и даже не мычу.

Богдан убирает руку с моего рта и бесшумно отступает к столу, а я в тихом ошеломлении медленно моргаю.

— Я понимаю, — Богдан выдавливает из блистера еще две таблетки себе на ладонь, — ты все это говоришь не всерьез.

Замирает на несколько секунд, упершись кулаками о столешницу, и смотрит перед собой:

— Ты просто перенервничала.

Затем он закидывает в себя таблетки и с тихим хрустом медленно пережевывает. В молчаливом страхе наблюдаю, как под кожей перекатываются его напряженные желваки.

Лужа на полу растекается и доходит холодным краем до моих стоп.

Не хочу с Богданом никаких разговоров.

Хочу исчезнуть.

Спрятаться.

Сбежать.

Не хочу копаться в этом дерьме и выяснять, как так вышло, что любимый и любящий муж завел ребенка на стороне.

— Эти годы, Люб, были, — он четко выговаривает каждый слог, — хорошими, и ты не поспоришь с этим.

— Это все было ложью… — сиплым шепотом отвечаю я и пячусь к стене.

— В которой тебе было хорошо, — холодно отзывается Богдан. — Нашим детям было хорошо. У них была полная семья. Мама и папа.

Замолкает и шумно выдыхает:

— Они росли счастливыми…

— Хватит, — едва слышно перебиваю я Богдана, который разворачивается ко мне, — прекрати себя оправдывать. Это подло!

— Оправдываюсь? — скалит зубы в улыбке. — Нет. Я констатирую факт, — тычет в мою сторону указательным пальцем. Повышает голос. — Я решил сохранить нашу семью! — пауза и переходит на тон ниже. Получается это у него с трудом. — И что бы ты сейчас ни говорила, Люб, это было правильным решением.

А какое сейчас правильное решение?

Прошлое, в котором я была слепой идиоткой, мне не изменить.

— У нас же свадьба у дочери… — говорю я вслух свои мысли.

И не просто свадьба.

Приглашены не только родственники и друзья, но и серьезные люди, с которыми сотрудничает Богдан и знакомство, с которыми будет полезно для Аркадия.

Эта свадьба — укрепление и по сути слияние двух семей.

Эта свадьба — куча денег, нервов, беготни и договоренностей.

Я могу закатить скандал, и что дальше?

Какая может быть свадьба после правды, если я ее решу вскрыть перед всеми родственниками, друзьями, знакомыми и теми, для кого эта свадьба — часть бизнеса?

Может быть, лет в восемнадцать мне бы хватило наглости, смелости и возмущения взорваться и устроить армагеддон, но не сейчас.

Мне сорок. Я не девочка, и я должна осознавать все риски той ситуации, в которой я оказалась.

— Верно, Люба, у нашей дочери свадьба, — Богдан прищуривается, — и я думаю, что она ко всему прочему еще и в положении.

— Я не хочу и не буду с тобой после всего этого… — прикрываю ладонью глаза.

Кажется, опять давление скакнуло. Кровь пульсирует в висках:

— Господи, — тяну со стоном, — какое же ты чудовище… За что ты так со мной, с нами…

Мне не раз говорили, что мне очень повезло с мужем. Что Богдан из вымирающего вида мужчин: заботливый, внимательный, добрый, щедрый. О таких в книгах пишут, ведь они будут покруче принцев на белых конях.

Так говорила и сестра Богдана Иришка.

Она даже как-то в шутку обмолвилась, что я бессовестно украла у нее старшего брата и что она мне этого никогда не простит, пусть и понимает, что это глупо.

Я тогда посмеялась и в шутку попросила прощение, что я не виновата. Виновата любовь.

Любовь.

Правда ли виновата любовь?

Нам были такими зелеными. Только-только школу окончили. Конечно, сердце дико стучало от улыбок Богдана, от его прикосновений и шепота, который звал посидеть в его комнате летним вечером… Родителей нет дома, младшая сестренка в лагере. Никто не помешает.

А лучше бы помешали.

Нет… нельзя такие мысли думать. Тогда бы у меня не было Светочки, а она у меня — солнышко любимое.

И по словам Иришки она больше на Богдана похожа, чем на меня. Как и Аркаша.

— Нашу породу сразу видно, — говорит она всегда, когда видит Светуську И Аркашу. — Наши… Наши!

А что бы она сказала про Доминику, м? Наша? Или нет?

— Твоя сестра знает? — смотрю на осколки стекла в луже воды у стола. — Знает, что ее подружка родила от тебя?

Глава 10. Все имеет свою цену

Мне сейчас кажется, что все вокруг знали, что Богдан крутил роман с Кристиной и родил с ней дочь.

Весь мир знал, а я в нем было слабоумной дурочкой, которая слепо любила мужа и верила, что ей невероятно повезло.

Да, семью рано завели, но зато какие мы счастливые.

Не испугались, и нашу семью можно было ставить в пример молодым и неопытным: вот смотрите, восемнадцатилетками вошли в брак и ни о чем не жалеем.

— Не должна, — неопределенно отвечает Богдан и опускается на стул.

Я бы тоже села, потому что у меня затекли ноги, но я не могу сесть, будто я жду удобного момента, когда смогу удрать от Богдана.

— Что значит не должна? — переспрашиваю я, глядя в его коротко стриженный затылок.

— То и значит.

И мрачно замолкает.

Я приподнимаю бровь, ожидая продолжения, и подумываю о том, чтобы выхватить из посудного шкафа парочку фарфоровых блюд, чтобы затем разбить их о голову Богдана.

Наверное, он хотел бы, чтобы я сейчас отстала от него и оставила в мужской печали, что его маленький секретик раскрыт.

— Знал только мой отец, — наконец выдыхает он. — Поэтому я и говорю, что Ирина не должна знать, но… — подпирает голову кулаком, — но, может быть, Кристина пыталась…

Я шумно выдыхаю.

Когда с губ Богдана срывается имя его потаскухи, меня накрывает злобой, потому что у него это выходит без интонаций вины или сожалений.

Он проговаривает имя легко, будто часто его называл.

— Если они перестали дружить…

— Их дружба накрылась одним местом до, Люба, а не после, — Мне кажется, я то я слышу, как Богдан в раздражении поскрипывает зубами. — Я повторю, — голос становится жестче. — Знал только мой отец.

— А еще водитель и твой помощник, — усмехаюсь.

Мой мозг пока не может переварить информацию, что свёкор знал о внучке и тоже молчал. И как молчал. Отлично играл хорошего дедушку, у которого весь смысл в Светочке и Аркаше.

Хотя изначально он был не очень доволен, что его старший сын в восемнадцать лет решил жениться и плюнул на его планы с учебой за океаном. Потом проникся, когда взял Свету на руки, и потеплел ко мне.

Я стала для него Любашей. Нашей Любашей: меня окончательно и бесповоротно приняли в семью Абрамовых.

— Архип и Паша умеют держать языки за зубами, — глухо отвечает Богдан. — Но это уже не имеет никакого значения.

Со вздохом прижимает пальцы к вискам и медленно их массирует, а после смотрит на наручные часы, одернув рукав пиджака.

— Время, Люб. Вас со Светой ждут цветочки.

— Я в курсе, — несколько секунд молчу, а затем с тихой горечью продолжаю, — значит, ты к отцу пошел каяться, да? Не к жене, а к отцу.

— не вижу в этом проблемы, — пожимает плечами и не оглядывается на меня. — Он и о твоей беременности от меня тоже первым узнал.

Я задыхаюсь от возмущения. Вот как? Поставил меня на один уровень с мерзавкой, которая спала с женатым парнем?

— Я не была любовницей! — я почти кричу.

— Но для моего отца ты все же была проблемой, — вот тут он разворачивается ко мне боком. Закидывает ногу на ногу. — Надо сказать, что уже Кристина его не так сильно удивила и возмутила, как мое решение жениться и послать его с Америкой в пешее эротическое.

— А лучше бы ты тогда был послушным сыночком и свалил! — рявкаю я.

— А тебя послал на аборт? — вскидывает бровь. — Даже не так. Послал на аборт и позволил бы отцу этот момент жестко проконтролировать. Да? О, не делай такие глаза, Люба, ты прекрасно знала, что мой отец был, мягко скажем, недоволен нами.

Знала, конечно.

И я помню лицо Алексея Романовича на нашей свадьбе и то, что его тост за счастье молодых был самым коротким.

Лично он мне ничего не высказывал, но я чувствовала его разочарование, злость и недовольство сыном, которому удалось отстоять свое право быть со мной. Молодым и глупым.

— Тебе пора, Люба, — Богдан немного прищуривается. — Света будет тебя ждать, и она точно обидится, если ты решишь не прийти. Она стала более эмоциональной, ты не заметила? Это у нее от тебя, — взгляда не отводит, — тебя тоже на ранних сроках накрывало.

— Я хочу, чтобы ты ушел… Проваливай…

У меня отключается мозг под волной жалости к себе. Всхлипываю:

— Уходи… Оставь меня…

В его кармане коротко вибрирует телефон, оповещая о сообщении.

Богдан выхватывает телефон, мельком смотрит на экран и встает:

— Свет, ты умная женщина и должна все сама понимать, — прячет телефон обратно в карман. — Ты сейчас нужна нашей дочери, у которой впереди важное и красивое событие в жизни.

Имею ли я право испортить ее радость, ее предвкушение счастливой семейной жизни своими слезами и криками, что ее отец, который должен будет станцевать с ней белый танец, обманщик и негодяй?

— Люб, — подходит ко мне и касается моего лица пальцами, — ты моя жена и, как ты сама любила говорить, жена — это не только любимая девочка, которой приятно покупать белую норковую шубку, но и партнер, который правильно оценивает риски.

Я задерживаю дыхание.

Говорила, да, но это не относилось к его связи на стороне и внебрачной дочери.

— И что еще? — задумывается ненадолго и говорит. — Что все имеет свою цену. Это и тебя сейчас тоже касается, и я надеюсь, что ты все же поедешь на встречу с флористом и вы со Светой наконец выберите эти чертовы цветы.

Глава 11. Я тебя очень прошу, Люба

— Как ты ловко уходишь сейчас от разговора, — семеню за Богданом. — И что? Едешь к дочурке и любимке на стороне?

Богдан разворачивается ко мне, и я пугаюсь его лица. Бледное, резкое, будто его голову грубо вытесали из мрамора, глаза горят, а на лбу венка пульсирует.

Отчитываюсь в страхе, что он может меня сейчас ударить, настолько от него на меня рвануло агрессией.

— У нас сейчас с тобой разговора не выйдет, — отрезает каждый слог, — ты это, что, не понимаешь? — повышает голос, — не видишь?

Вижу.

Вижу то, чего раньше не видела в Богдане. Злобный оскал белых ровных зубов, испарину на лбу.

— Я тебя очень прошу, Люба, сейчас пойти наверх, надеть какое-нибудь новое красивое платье, привести в порядок и поехать к нашей дочери, — выдыхает через нос, и его крылья носа с угрозой вздрагивают. Голос становится тише. — У тебя сейчас своя задача, а у меня своя.