DJAGER

— Это я знаю, — усмехнулся он. — Это у меня получается лучше всего.

Он сделал еще шаг, и между нами осталось всего полшага. Я чувствовала его дыхание, запах дорогого парфюма, смешанный с потом от нашего боя, и это было странно, неправильно, но я не отступала.

— Ты говоришь про теорию Стенберга, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шепотом, — но забываешь одну вещь. Обязательство не всегда выражается словами. Иногда это просто — не уйти, когда можно уйти. Не бросить, когда проще бросить. Не убить, хотя есть за что. Он мог убить тебя сотню раз. Мог отдать другим. Мог сбежать, когда ты стала слишком невыносимой. Но он здесь. И ты здесь.

— Ты защищаешь его? — удивилась я, чувствуя, как странно, что именно Цербер, который должен был быть его врагом, говорит мне это.

— Боже упаси, — фыркнул он. — Я просто делюсь наблюдениями. Мое дело — бесить Хельведа, а не оправдывать его. Но если ты хочешь знать мое мнение… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, опаснее, но в глазах горело нечто живое, настоящее, — вы оба идиоты. Он — потому что не может сказать то, что очевидно. Ты — потому что пытаешься объяснить чувства через учебник по психологии, когда они должны жечь тебя изнутри так, что ты забываешь, как дышать.

Я вспыхнула. От его слов, от его близости, от того, как он смотрел — не как на приз, не как на игрушку, а как на женщину, которая стоит перед ним с двумя клинками и сердцем, разрывающимся на части.

— Это не…

— Не объясняй, — перебил он, и его голос вдруг стал мягче, и в этой мягкости проскользнуло нечто, от чего по спине пробежали мурашки. — Я понял. Два компонента есть. Третий — вопрос времени. Или глупости. Или того, как сильно вы оба будете упрямиться.

Он отступил, и я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— И еще, — сказал он, разворачиваясь к выходу, — я бы на его месте давно уже сказал тебе всё, что нужно. Но он — идиот. А я — нет.

— Что ты сказал бы? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Он обернулся. В его глазах горел огонь — не тот, который вспыхивал во время боя, а другой: глубокий, темный, от которого у меня перехватило дыхание.

— Что я не смог бы смотреть, как ты спишь в моей постели, и притворяться, что это ничего не значит. Что каждая твоя царапина — моя кровь. Что когда ты кричишь во сне, я готов убить любого, кто осмелится тебя разбудить. И что если бы я вынес тебя из огня, зная, что ты будешь ненавидеть меня всю жизнь — я бы сделал это снова. Не потому, что мне приказали. Потому что не мог иначе.

Его слова острым кончиком пера размашисто выводили линии на моем сердце. Я не знала, что и думать.

«Это признание?»

Он замолчал. Я стояла, прижимаясь спиной к колонне, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В зале установилась такая тишина, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала.

— Но это сказал бы я, — усмехнулся Цербер, и насмешка вернулась в его голос, но глаза оставались серьезными. — А он будет молчать. Пока ты сама не поймешь. Или пока не убьешь его. Что, впрочем, тоже вариант.

Он развернулся, сделал шаг к выходу и вдруг остановился.

Я видела его спину — напряженную, как струна. Плечи под идеальным пиджаком вздымались чаще, чем нужно, пальцы сжались в кулаки, а потом разжались. Секунда. Другая.

— Черт бы тебя побрал, — выдохнул он.

Я не успела понять, что происходит. Он развернулся — резко, стремительно, как зверь, который перестал притворяться ручным. Два шага — и он оказался передо мной. Третий — и моя спина снова впечаталась в колонну, а его руки сомкнулись на моей талии.

— Что ты… — выдохнула я, но он не дал мне договорить.

— Замолчи, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только голод. И еще кое-что, от чего у меня перехватило дыхание.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала жар его тела сквозь ткань. Его пальцы вцепились в мою талию, и он притянул меня ближе — так близко, что не осталось расстояния, не осталось воздуха.

— Ты думаешь о нем, — прошептал он, и его губы находились так близко от моего уха, что я чувствовала каждое слово, каждое дыхание. — Твоя голова полна им. Его прикосновениями. Его молчанием. Его чертовой недоступностью.

— Цербер…

— Не надо, — его голос дрогнул, и я вдруг поняла, что он не играет. Ни капли. — Я вижу. Вижу, как ты на него смотришь. Как ждешь, что он скажет хоть слово. Как таешь, когда он случайно касается тебя. А он молчит. Будет молчать всегда, потому что так устроен. Он будет любить тебя в тишине, пока вы оба не сгниете от этой тишины.

Я не могла двинуться. Не могла оттолкнуть его. Не могла дышать. Его руки обвивали мою талию, и в этом объятии не было насилия — только отчаяние: горячее, живое, так непохожее на ледяное спокойствие Хельведа.

— А я, — сказал он, и его голос стал тише, почти неслышным, — я не умею молчать. Я умею говорить. Умею кричать, если надо. Умею признавать, что хочу чего-то, даже если это глупо, даже если больно, даже если это никогда не случится.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его маска пса находилась в сантиметре от моего лица, и я видела каждую черточку под ней — острые скулы, темные глаза, расширенные зрачки, приподнятую маску на манер Хельведа и губы, приоткрытые в полуулыбке, которая не выражала насмешки. Она была вопросом.

— Я не причиню тебе боли, — сказал он, и в его тоне не было клятвы — только правда, простая и тяжелая. — Я не буду запирать тебя в комнате, когда ты меня бесишь. Не буду молчать, глядя, как ты сходишь с ума от неизвестности. Не буду делать вид, что ты для меня ничего не значишь, когда на самом деле…

Он замолчал. Его пальцы скользнули по моей спине, замерли на талии, и я чувствовала, как они дрожат — едва заметно, но дрожат.

— Я не стану делать вид, — повторил он. — Никогда.

Я смотрела в его глаза и не знала, что сказать. Внутри всё перевернулось — злость, смущение, что-то темное и горячее, что я отказывалась называть. Но он не требовал ответа. Просто смотрел, ждал и дышал так, будто от моего следующего слова зависела его жизнь.

— Цербер, — прошептала я, и мой голос дрожал, — ты не можешь… мы не можем…

— Могу, — сказал он. — Могу хотеть. Могу говорить. Могу стоять здесь, держать тебя и не притворяться, что мне всё равно. А ты… ты можешь оттолкнуть меня. Сейчас. Или через минуту. Или никогда. Но я хотя бы скажу.

Его рука поднялась, пальцы коснулись моего лица — осторожно, как будто я могла разбиться. Он убрал прядь волос, упавшую на глаза, и его пальцы задержались на щеке.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я мог бы быть тем, кто не делает больно. Мог бы быть тем, кто говорит тебе то, что ты хочешь слышать. Не потому, что это удобно, а потому что это правда. Я мог бы быть… другим.

— Ты не можешь стать им, — выдохнула я, и в голосе прорезалась горечь. — Он — это он. Ты — это ты.

— Я знаю, — ответил Цербер, и в его глазах мелькнуло кое-что, похожее на боль. — Знаю. Но если ты когда-нибудь устанешь ждать человека, который не умеет говорить… — он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха, — я буду здесь. Не заменой. Не тенью. Просто тем, кто не боится сказать, что видит тебя. Настоящую. И не хочет ничего, кроме как смотреть.

Его объятие сжалось — не больно, но крепко, как будто он хотел запомнить этот момент, как будто знал, что больше это не повторится. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердце — бешеное, сбившееся, и где-то глубоко, под слоем ненависти к этому наглому коту, разгоралось нечто, что я отказывалась называть.

— Ты… — начала я.

— Знаю, — он отстранился, и на его лице снова появилась та самая кошачья улыбка, но глаза оставались серьезными. — Я слишком много говорю. Это мое проклятие. И мое преимущество.

Он разжал руки, отступил на шаг, и я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— Но запомни, — сказал он, направляясь к выходу, и на пороге обернулся, — если этот молчаливый идиот сделает тебе больно еще раз… я приду. И не буду спрашивать разрешения.

Он развернулся, делая шаги к выходу, и в этот момент дверь зала распахнулась.

На пороге стоял Хельвед.

Я не слышала, как он подошел. Не слышала шагов, не чувствовала его присутствия. Он просто появился — как тень, как та самая тишина, в которой жил. Шея напряжена. А кулаки… кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.

— О, — сказал Цербер, и в его голосе не было удивления. Только удовольствие. — А вот и наш молчаливый герой.

Хельвед не ответил. Он смотрел на Цербера, потом на меня — смущенную, прижатую к колонне. Его взгляд упал на мое лицо, на губы, и что-то в его глазах полыхнуло темным, опасным.

— Что ты с ней делаешь? — спросил он. Голос прозвучал низко, хрипло, будто сдерживал ярость.

— Тренирую твою девочку, — Цербер улыбнулся, и в этой улыбке крылось столько яда, что я невольно сжала клинки. — Она, кстати, неплохо дерется. Особенно когда злится.

Хельвед шагнул вперед. Один шаг, быстрый, как удар. Его кулак взметнулся, и я не успела вскрикнуть.

Цербер уклонился. Плавно, легко, будто ожидал этого удара. Кулак Хельведа прорезал воздух в сантиметре от его лица.

— Не надо, — сказал Цербер, и в его голосе не было страха. Только усталость. — Ты хочешь ударить меня? Давай. Только потом тебя вызовут к совету. Объяснят, что нельзя бить коллег за то, что они говорят правду.

— А ты не смей говорить правду, — Хельвед шагнул вплотную к Церберу, его голос стал ниже, почти шепотом, но в этом шепоте звучало больше угрозы, чем в крике. Он наклонился к самому уху Цербера, и я едва расслышала: — Ты испортишь дело стольких лет. Не лезь в это.

Цербер замер. Его обычная улыбка сползла с лица.

— Дело стольких лет? — переспросил он тихо. — Твоя месть тебя и погубит, Хельвед. Ты это понимаешь?

— Заткнись, — рыкнул Хельвед.

— Так с людьми нельзя, — голос Цербера стал жестче. — Ты чудовище.

Хельвед не ответил. Он стоял неподвижно, и я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются. Как на скуле ходит желвак.

— Уходи, — сказал он наконец. Голос глухой, как удар.

Цербер смотрел на него несколько долгих секунд. Потом перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло кое-что — сожаление? Боль?

— Ухожу, — сказал он, поправляя костюм. — Но запомни, Хельвед. В следующий раз, когда ты сделаешь ей больно, я не стану разговаривать. Я просто заберу ее. И ты не сможешь мне помешать.

— А что на это скажет Джеркер? — голос Хельведа был ледяным. — Так и будет покрывать твои игрушки?

Цербер не ответил. Его лицо на мгновение окаменело, а потом он развернулся и вышел, оставив дверь открытой.

Тишина. Тяжелая, плотная, как стена.

Я стояла у колонны, чувствуя, как колотится сердце. Хельвед не двигался. Он смотрел на дверь, в которую ушел Цербер, и его лицо было бледным, челюсть сжата.

Потом он медленно повернулся ко мне.

— И ты веришь в его лесть? — спросил он, и в его голосе не было той ярости, что минуту назад. Только холод. Только сталь. — Любовь? Боже, какая же ты дура.

Я сжала клинок так, что пальцы заболели.

— Он говорил то, что ты хотела услышать, — голос Хельведа был ледяным. — А ты повелась.

— А что ты мне сказал? — прошипела я. — Что я для тебя? Эксперимент, который ты не можешь испортить?

Он смотрел на меня. Долго. Потом шагнул вплотную.

— Хочешь знать, что ты для меня? — его голос стал ниже, опаснее. — Если ты уйдешь к нему — ты постигнешь участь Лиама. И будешь моей куклой с оболочкой, но без мнения.

Я смотрела в его глаза и не узнавала их. Пустота. Ледяная, бесконечная пустота.

Лиам. Его лицо, искаженное, с закатившимися глазами. Слюна, стекающая по подбородку. Вера, которая не спасла его.

— Как романтично, — сказала я, и голос не дрогнул. — Признание в любви, достойное пера. Ты уверен, что не хочешь добавить что-нибудь про пыточную?

Его пальцы сжались на моем подбородке.

— Ты думаешь, это шутка? — спросил он.

— Я думаю, что ты только что сравнил меня с овощем на столе Тагета, — я выделила каждое слово. — И ожидаешь, что я брошусь тебе на шею? Стану послушнее?

Я оттолкнула его руку. Он не стал удерживать.

— Так вот что я для тебя, — я отступила на шаг. — Не человек. Не женщина. Ты прав, Хельвед. Я дура. Что поверила, будто ты вообще способен на что-то, кроме контроля. Забирай свой клинок, — я разжала пальцы, и деревяшка стукнулась о пол. — Завтра тренировка? Я приду. Буду послушной. Если, конечно, ты не решишь, что я уже достаточно сломана.

Я развернулась и пошла к выходу.

— Эмма, — окликнул он.

Я остановилась. Не обернулась.

— Что?

Тишина.

— Ничего, — сказал он.

Я стояла, чувствуя его взгляд на своей спине. В горле стоял ком, перед глазами — лицо Лиама. И Бети, которая кричала на меня. И Цербер, который сказал: «Так с людьми нельзя».

Я медленно повернулась. Посмотрела на него — холодного, непроницаемого, стоящего в свете ламп, словно святой.

— Я тебя ненавижу, — сказала я.

И плюнула ему в лицо.

Слюна попала ему на скулу. А он даже не моргнул. Не вытер. Стоял, глядя на меня, и в его глаза возвращалось нечто темное, живое, опасное.

— Ты думаешь, я шучу? — его голос прозвучал тихо. Слишком тихо. — Не воспринимаешь меня всерьез? Думаешь, я спасаю тебя?

Он шагнул ко мне. Я не отступила.

— Ты ошибаешься, — сказал он, и в его тоне не было угрозы. Только правда. — Я тот, от кого тебе нужно спасаться.

Он схватил меня за горло.

Не играя. Не имитируя. Не угрожая. Просто превращая угрозу в жизнь. Его пальцы сомкнулись на моей шее, сжались, перекрывая дыхание. Я вцепилась в его запястье, пытаясь разжать, но он был сильнее. Гораздо сильнее.

Он толкнул меня, и я полетела спиной на маты. Удар — плечами, лопатками, затылком. Воздух вышибло из легких, и я захрипела, пытаясь вдохнуть.

Он навалился сверху.

Тяжелый, как камень. Его бедра сдавили мои, не давая пошевелиться. Руки он прижал к мату над моей головой, сцепив мои запястья в своей ладони. Я дернулась — бесполезно. Он оставался неподвижен, словно стена.

Я смотрела в его глаза. В них не было того, что я видела раньше. Там проступило другое. Помутневшее сознание человека, от которого не знаешь, чего ждать. Который перестал себя контролировать. Или не хотел.

Его свободная рука скользнула за пазуху. Металл блеснул в свете ламп. Настоящий нож. Не деревяшка. Не игрушка.

Он прижал лезвие к моему животу, и я замерла, чувствуя холод металла сквозь тонкую ткань водолазки.

— Не смей, — выдохнула я, и голос сорвался.

Он не ответил. Он резал.

Тканная нить расходилась под лезвием с тихим треском. Я чувствовала, как нож проходит по коже — не глубоко, но достаточно, чтобы оставить жгучий след. Он разрезал водолазку снизу вверх, задевая не только ткань, но и мою кожу. Боль была острой, но я не закричала. Сжала челюсти, впилась зубами в губу, чувствуя вкус крови.

Он разрезал ткань до самой шеи, откинул лоскуты в стороны. Его взгляд скользнул по моему телу, и я увидела в его глазах удовлетворение. Он хотел этого. Ждал этого.

Я смотрела на него, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее, как бедра сдавливают мои сильнее, как что-то твердое упирается мне в живот.

Он был возбужден. Это было отвратительно. Страшно. Он наслаждался моей беспомощностью, моей покорностью, тем, что я не кричу, не вырываюсь, только смотрю на него с ненавистью и закусываю губу до крови.

Лезвие коснулось края топика.

— Хельвед.

Голос прозвучал спокойно. Властно. Негромко, но заполнил весь зал.

Хельвед замер. Нож застыл в сантиметре от моей груди.

Я повернула голову и увидела Короля. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, взгляд тяжелый, непроницаемый. Рядом с ним — Цербер. Бледный, с сжатыми кулаками, но он не двигался. Не мог.

Хельвед медленно поднялся, отпуская меня. Нож скользнул обратно за пазуху. Он вытер лицо — там, где я плюнула, — рукавом. Медленно, не торопясь.

Я осталась лежать на матах с разорванной одеждой, с кровью на губе, со жгучей полосой на животе. Не двигалась. Не могла.

— Хельвед, — Король сделал шаг в зал. Его голос звучит ровно, без эмоций. — Если хочешь ее трахнуть — делай это после того, как она будет готова к эксперименту. Не порти ее тело.

Я смотрела на него, и где-то глубоко во мне умерла последняя надежда. Он пришел не спасать. Пришел смотреть. Контролировать. Чтобы его эксперимент не испортили раньше времени.

Я перевела взгляд на Цербера. Он стоял у входа, сжав кулаки, и я видела, как он борется с собой. Он привел Короля. Думал, что Хельведу достанется. Думал, что меня защитят. А теперь стоял и не мог ничего сделать. Потому что Король сказал: «Не порти тело». Не потому, что мне больно. Потому что я нужна.

Цербер посмотрел на меня, и в его глазах читалось бессилие. Он не мог помочь. Не мог рисковать должностью.

Никто не мог.

Я лежала на матах, смотрела в потолок и понимала: мне никто не поможет. Никогда.

Хельвед стоял надо мной, тяжело дыша, и я чувствовала его взгляд. В нем уже не осталось того помутнения, что минуту назад. Только холод. Только контроль.

— Встань, — сказал он.

Я не двинулась.

— Я сказал — встань, — его голос стал жестче.

Я медленно села. Каждое движение давалось с трудом — тело дрожало от усталости, от перенапряжения после боя, от страха, который я не успела выплеснуть. Ноги подкашивались, руки тряслись, и я не могла это контролировать. Водолазка висела лоскутами, на животе алела тонкая полоса пореза. Прикрываться я не стала.

Король наблюдал. Цербер смотрел в пол.

— Завтра, — сказал Король, — она придет на обследование. Чтобы я убедился, что тело не повреждено. — Он посмотрел на Хельведа. — Ты понял?

— Да, — ответил Хельвед.

Король развернулся и вышел. Цербер задержался на секунду, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло кое-что, что я не смогла прочитать. Потом он тоже ушел.

Дверь закрылась.

Я сидела на матах, сжимая в кулаке лоскуты разорванной одежды, и смотрела на Хельведа. Он стоял надо мной, и на его лице не выражалось ничего.

— Ты хотела знать, кто я, — сказал он. — Теперь знаешь.

Я поднялась. Ноги дрожали, шатались, и я едва держалась на них. Усталость от тренировки смешалась с адреналином, который отпускал тело, оставляя после себя только слабость и крупную дрожь. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по зыбкому песку.

Я посмотрела ему в глаза.

— Знаю, — сказала я. — Знала еще тогда, когда ты убил моих родных.

Он не моргнул. Не отвел взгляд.

Я пошла к выходу. Не оглядываясь. Не прося. Не плача.

В коридоре меня шатало, и я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Руки тряслись, колени подгибались, перед глазами всё плыло. Я стояла, сжимая лоскуты водолазки, и пыталась просто дышать.

Я думала о Лиаме. О Бети. О Цербере, который привел Короля и ничего не смог сделать. О Хельведе, который резал мою кожу и возбуждался от моей беспомощности.

Я думала о том, что в этом здании нет защиты. Нет справедливости. Существуют только эксперименты и тела, которые можно использовать.

Я оттолкнулась от стены и пошла к своей комнате, стараясь не упасть. Каждый шаг превращался в борьбу с собственным телом, отказывавшимся слушаться.

В этот момент во мне даже не возникало мыслей о побеге. Меня дрессировали, и этот страх приносил свои плоды. Покорность вела меня знакомыми коридорами в комнату, которая оказалась открыта. Кровать Бети пустовала. Несмотря на общую утрату, нам не давали времени на скорбь, заполняя мысли насущными делами.

Я легла на свою койку и расхохоталась. Как никогда раньше. Мой смех разносился по всему коридору. Это прорывалась эмоция отчаяния от собственных ошибок. И она не давала выхода чувствам. Только горечь.