DJAGER

— Говори правду, Эмма. Что ты здесь трогала? — слова вырываются резче, чем я планировал. Внутри хаос: я не знаю, сломать её сейчас или защитить эту хрупкость.

— Я просто разглядывала твои картины, — она машет рукой в сторону пейзажей на стенах. Голос звучит слишком непринуждённо. — У тебя талант. Может, и меня научишь?

Попытка перевести тему слишком очевидна. Но она делает это с такой наивной, робкой улыбкой, что на мгновение я почти готов поверить.

— Нет, — отрезаю коротко, уничтожая любые попытки переубедить меня.

Ещё шаг ближе. Я буквально нависаю над ней, чувствуя, как жар поднимается по позвоночнику. Ненависть к её уловкам мешается с невыносимым, лихорадочным теплом, растекающимся по венам. Ловлю её взгляд. Серые глаза кажутся чистыми, как лужи после бури, но где-то в самой глубине мерцает искра лжи. Она точно что-то скрывает. И всё же эта мнимая невинность размывает мою злость, заставляя терять контроль.

Мои пальцы касаются её подбородка — кожа тёплая, нежная. Но я резко, словно обжегшись, отдёргиваю руку. Пыл мгновенно угасает, оставляя лишь тяжёлую, глухую усталость. Игра надоела. Страх грызёт изнутри: всё ли на месте? Не раскрыты ли мои тайны?

Эмма поднимается, явно собираясь уйти. Её внезапная холодность зеркалит мою собственную, но от этого раздражение вспыхивает с новой силой. Бесит. Бесит то, как легко она вползает в мои мысли, сеет там хаос, а потом просто ускользает, оставляя после себя лишь пустоту и злость.

— Проводишь до комнаты? Я не могу открыть дверь, а мне нужно поговорить с Бети, — её слова колют, словно иглы. Упущенный шанс на близость жжёт изнутри, а обида на её власть над моими чувствами разгорается сильнее.

Резко отгоняю эти мысли. Хватаю ручку двери и дёргаю её на себя с силой, гораздо большей, чем нужно. Дерево глухо ударяется о стену.

— Выходи, — рычу низко, голос вибрирует от сдерживаемой ярости. Взгляд тяжёлый, полный противоречий: я до безумия хочу удержать её, прижать к себе, но вместо этого собственноручно выталкиваю прочь.

Она подчиняется. В её глазах на миг мелькает страх, который сладко манит садиста внутри меня, но усталость побеждает. Я иду следом по тёмному коридору. Кулаки сжаты. Я отчаянно борюсь с диким желанием развернуть её лицом к стене, вдавить в неё и заставить почувствовать мою абсолютную власть.

Почти у самой двери я не выдерживаю. Резким, грубым движением впечатываю Эмму спиной в стену. Боль вспыхивает в её глазах живой искрой, и это лишь подстёгивает меня.

— И не надумывай лишнего, — слова вырываются наружу, полные яда. Это мой ответ на её невидимую власть надо мной. — Между нами ничего нет. Ты подчинённая — и ею останешься. Не заблуждайся.

Я вижу, как её серые глаза темнеют от глубокой обиды. Слёзы мгновенно вскипают на ресницах, губы поджимаются — это чистая, ранимая реакция, в которой нет ни капли фальши. И это зрелище переворачивает во мне всё. Садист внутри испуганно отступает, а вина жжёт внутренности, как кислота. Я чувствую себя последним мерзавцем за то, что только что сломал этот чистый блеск. Ненависть к себе мешается с тягой: хочу стереть эти слёзы, обнять её… но не могу.

И вдруг — пощёчина. Звонкая, резкая, наотмашь. Ударив по лицу, её ладонь задевает край маски. Сила удара глухим эхом отдаётся в черепе, и я чувствую, как тёплая струйка крови стекает по шее из рассечённой кожи возле уха. Пульсирующая боль пронзает голову, но я лишь криво усмехаюсь. Садист внутри снова поднимает голову и ликует.

— Ты осмелилась… — шепчу я, подаваясь вперёд. Хватаю её за запястье, толкаю в комнату, и дверь захлопывается за её спиной с глухим стуком. — Подумай над своим поведением! — бросаю я напоследок, отступая.

Касаюсь пальцами шеи — на подушечках остаётся кровь. Внутри бушует дикий разлад: удушающая ярость и странная, извращённая гордость за её внутренний огонь.

Я иду прочь по коридору, и безумная усмешка так и не сходит с моего лица.

Бети

Я сижу, сгорбившись на краю кровати. Рыжие волосы запутались и упали на лицо, скрывая глаза — сейчас они пустые, словно выцветшие. Пальцы впиваются в колени с такой силой, что костяшки побелели. Крупная дрожь то и дело пробегает по плечам, но это не от холода. Это пустота внутри. Она разрастается, расползается трещиной по стеклу души, грозя вот-вот разбить меня на мелкие осколки.

«Лиам… Его глаза, раньше такие живые, теперь — абсолютная пустота. Из-за тебя, Эмма. Из-за твоего проклятого упрямства».

Слёзы давно высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки и глухую, жгучую обиду. Я не поднимаю головы, даже когда дверь в комнату со знакомым лязгом открывается. Весь мой мир сузился до этой камеры, до воспоминаний о его улыбке, запахе его кожи и смехе, который больше никогда не прозвучит.

— Почему… почему ты не остановила это? — шепчу я едва слышно. Голос срывается, но я упрямо не оборачиваюсь. Пальцы сильнее вцепляются в ткань штанов, будто пытаясь удержаться на краю пропасти.

В голове вихрь. Злость вспыхивает яркой искрой и тут же гаснет, сменяясь удушающей тоской. «А вдруг простить её? Нет, слишком рано… Мне слишком больно».

Сердце колотится бешено. Мысли скачут, как испуганные птицы: «Лиам в коляске. Джагер ломает нас всех… Но ты — моя подруга. Единственная, кто у меня остался».

Краем глаза я ловлю её силуэт. Эмма. Жду, что она скажет, но внутри всё клокочет. Обида сплетается с робкой, отчаянной надеждой: может, мы всё же сможем выбраться отсюда вместе?

— Эмма… Он лишился речи. И не заговорит никогда, — голос дрожит и окончательно срывается на всхлип. Но я резко выпрямляюсь, пытаясь вытолкнуть из себя эту слабость. Обида берёт верх, перерастая в ярость. — Ты довольна?! — выпаливаю резко, слова сыплются горячим потоком, обжигая язык.

Тут же затихаю, бессильно откидываюсь назад и крепко обнимаю себя руками, словно пытаясь собрать воедино рассыпающуюся душу.

— Что теперь делать?..

Слышатся тихие шаги. Тёплые ладони мягко ложатся мне на плечи — словно искра света в кромешной тьме. Я вздрагиваю, всё тело инстинктивно напрягается, внутренний голос вопит: «Оттолкни её!» Но вместо этого… я таю. Плечи опускаются, голова бессильно клонится вниз, а рыжие пряди снова скрывают подступившие слёзы.

Обида кипит и рвётся наружу:

— Эмма, из-за тебя… Лиам… Он был для меня всем! — слова вылетают торопливо. Мечутся чувства: злость, тоска, воспоминания о его нежности, а следом — страшные картины: лоботомия, инвалидная коляска, мёртвый, стеклянный взгляд.

Но тепло её рук проникает сквозь мою выстроенную броню. Движения Эммы немного неловкие, деревянные, но они настоящие. Она никогда не умела утешать, но сейчас пытается — и это ломает стену между нами.

Я впиваюсь пальцами в её ладони — не отталкиваю, а цепляюсь за них, как утопающий за соломинку. Медленно поворачиваюсь. Мои заплаканные глаза встречаются с её серыми — полными такой же невыносимой боли.

— Нас обеих разбили! — выкрикиваю я, всхлипывая, и резко притягиваю её к себе. Обнимаю крепко, чувствуя, как её волосы щекочут мне щёку. Ярость окончательно гаснет в этом тепле. — Но… без тебя здесь настоящий ад, Эмма. Выберемся? Вместе с ним? Простить тебя… я не знаю, мне так страшно… — бормочу шёпотом, прижимаясь ближе. Дрожь утихает. Я жду её слов, как единственного спасения.

— Я не жду от тебя прощения, Бети, — тихо говорит Эмма, мягко проводя рукой по моим волосам. — Но ты сама понимаешь, что нам нужны союзники. Поодиночке нам не выжить в этом месте. Мы нужны друг другу.

Обида всё ещё колет где-то под сердцем, но её слова бьют точно в цель.

— Союзники… Да, Эмма. Поодиночке мы здесь просто умрём, — бормочу я быстро, чувствуя, как голос подводит меня.

Время в этой комнате без неё тянулось как вечность. Эти часы одиночества едва не убили меня, я ждала её, до крови кусая губы. Я прижимаюсь ближе, крепко обнимая её за талию.

— Мы нужны друг другу… Прости меня, — тихо утыкается мне в плечо Эмма.

— Я… я пытаюсь, — шепчу торопливо. Слёзы каплют на её рубашку, но сквозь них впервые пробивается слабая, ранимая улыбка. — Только не уходи больше так надолго. Мне слишком страшно одной. Расскажи, где ты пропадала? Пожалуйста… давай просто поговорим, чтобы забыться хотя бы на миг.

Глава 25

Эмма

Утро началось с грохота.

Дверь распахнулась так, что ручка врезалась в стену, оставив в штукатурке вмятину. Я подскочила на постели, еще не успев окончательно проснуться, но тело уже знало — опасность. Сердце ухнуло куда-то вниз.

На пороге стоял Хельвед.

Он не просто вошел — ворвался. Словно буря, как в тот вечер, когда швырнул меня в эту комнату, словно тряпичную куклу. Но сейчас в нем не было той слепой ярости. Теперь ощущалось кое-что похуже. Контролируемая, ледяная злость, от которой волосы на загривке вставали дыбом.

— Вставай, — голос прозвучал низко, хрипло, не терпя возражений.

Я не шевельнулась. Смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ответная волна — злая, горячая, готовая выплеснуться наружу.

— Пошёл вон, — произнесла я. Спокойно. Даже голос не дрогнул.

Лишь нарастающая дрожь в конечностях выдавала страх.

Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. Сделал шаг в комнату, и я вдруг поняла, что он абсолютно спокоен — внешне. И это пугало сильнее, чем если бы он орал.

— Я сказал — вставай. Повторять не буду.

— А я сказала — пошёл вон, — я села, отбросив одеяло, и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд — в упор. Вызов. — Ты оглох, Надзиратель? — выплюнула я последнее слово, будто расставляя между нами границы и обозначая образовавшуюся пропасть.

Он двинулся ко мне настолько быстро, что я не успела среагировать. Схватил за плечо — пальцы впились до хруста в костях, рывком поднял с кровати, поставил на ноги и прижал к себе так, что наши лица оказались на расстоянии ладони друг от друга.

Бети лежала неподвижно, сильнее накрывшись одеялом; я не просила помощи, пусть хотя бы ей не достается.

— Ты, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: бешенство, бессонная ночь, что-то темное, что он во мне ненавидел, — сейчас встанешь, оденешься и пойдешь туда, куда я скажу. Или я сделаю это за тебя. И тебе не понравится, как именно я это сделаю.

Я не отвела взгляд. Смотрела в его глаза — потемневшие, с красными прожилками, будто он вообще не спал, — и чувствовала, как пальцы сжимают мое плечо, а второй рукой он вцепился в край рубахи, не давая мне дернуться.

— Отпусти, — прошипела я. — Руки убрал, ублюдок.

Он не отпустил. Наоборот — притянул ближе, и тогда я ударила.

Не пощечина. Настоящий удар. Кулаком — в грудь, со всей силы, так что у него вырвался выбитый воздух. Зрачки расширились, и в них вспыхнуло нечто — не боль, нет, кое-что другое. Бешеное. Голодное. Обиженное? или… обожаемое?

— Ах ты сука, — выдохнул он, и это прозвучало почти восхищенно.

Он дернул меня за рубаху — ткань треснула, обнажив плечо, и прежде, чем я успела ударить снова, перехватил обе мои руки, заломил за спину и прижал грудью к стене так, что я задохнулась от толчка.

— Будешь брыкаться? — его голос раздался у самого уха, обжигая шею горячим дыханием. — Давай. Попробуй. Хочу посмотреть, как ты сделаешь это с вывернутыми руками.

Я рванулась. Он держал крепко — железная хватка, ни миллиметра свободы. Я чувствовала его тело за своей спиной — жесткое, напряженное, и в этом крохи выказывали нечто унизительное, пугающее, заставляющее сердце биться где-то в горле.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я в стену.

— Знаю, — ответил он. Коротко. Сухо. — Это делает нас обоих счастливее?

Он отпустил так же внезапно, как схватил. Едва удержавшись на ногах, я развернулась, готовая вцепиться ему в лицо, но он уже стоял на расстоянии шага, скрестив руки на груди, и в его взгляде не осталось и тени того, что только что кипело между нами.

Лёд. Чистый лёд.

«Приз за эмоциональные качели достается Хельведу!»

— Одевайся, — произнес он, и в голосе — ничего. Пустота. — Выхожу через пять минут. Если не будешь готова, пойдешь в том, в чем стоишь. Мне без разницы.

Он вышел, не закрыв за собой дверь.

Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От злости. От унижения. От того, что он сделал со мной — и от того, что я, черт возьми, не знала, хочу ли, чтобы он это повторил.

Я вздохнула и опустила напряженные руки. Бети, словно маленький грызун, показала свой испуганный носик, когда всё смолкло. Я кивнула ей: мол, всё в порядке. Жди, когда зайдут за тобой. Я сама справлюсь.

В коридоре он ждал, прислонившись к стене. Даже не посмотрел в мою сторону, когда я вышла.

Я натянула первую попавшуюся тунику — ту, что была на мне вчера, помятую, с засохшей каплей крови на подоле от разбитой губы. Пусть смотрит. Пусть подавится. Его кровь на моих руках. Дальше будет больше.

Он двинулся вперед, не оглядываясь. Я шла следом, и между нами замерло расстояние, которое можно было измерить милями, хотя нас разделяло всего два шага.

— Ты думаешь, я боюсь тебя? — бросила я в спину.

— Думаю, что тебе стоит бояться себя, — ответил он, не оборачиваясь.

— Иди ты… — хотела я привычно съязвить.

— Закрой рот, — перебил он, и в голосе на секунду прорезалось кое-что живое — раздражение, усталость, не знаю. — Или я закрою его сам. И поверь, тебе это понравится.

— Ты хотел сказать «не понравится»? Иначе это не тянет на угрозу, — перешла я на легкий флирт. Зачем? Без понятия — просто нервничала.

Зал для тренировок пах деревом и холодным металлом. Высокие окна под потолком резали пространство на полосы света и теней, делая его похожим на шахматную доску — черное и белое, без полутонов.

Хельвед вошел следом. Я слышала его шаги за спиной — ровные, неторопливые. Он всегда так двигался: словно время для него текло иначе, чем для всех остальных.

Дверь захлопнулась, отрезая нас от коридора. Мы остались вдвоем.

— Бери, — кивнул он на стойку с клинками, проходя мимо.

— Может, ты сам возьмешь и…

Он развернулся настолько резко, что я не успела закончить. Схватил меня за горло — не душил, просто сжал, прижав к ближайшей колонне. Камень уперся в спину холодом.

— Еще раз, — сказал он тихо, и в этом шепоте крылось больше угрозы, чем в любом крике, — ты откроешь свой рот не вовремя, и я сделаю так, что ты неделю будешь жрать с пола. Ты поняла меня?

Я смотрела в его глаза. Бешенство. Свое, чужое — уже не разобрать. Я чувствовала пальцы на своей шее, его дыхание на моем лице, и где-то глубоко, под слоем маски, ненависти и унижения, разгоралось нечто темное, что я отказывалась называть.

— Поняла, — выдохнула я. Хотелось заплакать.

Он держал секунду. Две. Я выдерживала взгляд. Потом разжал пальцы, отступил, и воздух хлынул в легкие, обжигая.

— Бери клинок, — произнес он, направляясь к стойке.

Я схватила деревянный макет, чувствуя, как пальцы сжимают рукоять до хруста. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Отбалансированный так, что сразу чувствовалось: это не игрушка. Рукоять обтянута кожей, пальцы легли в желобки — точно, будто оружие ждало именно моей руки.

— Ты пожалеешь, — сказала я тихо.

Он обернулся. На его лице мелькнуло нечто — усмешка? Вызов?

— Обещаешь?

Он взял свой клинок и на секунду замер, глядя на меня.

— Прежде чем мы начнем, — сказал он, и в голосе вдруг прорезалась его любовь к обучению, — ты должна понять, что держишь в руках.

Я молчала. Ждала.

— Фехтование на коротких клинках старше, чем любое из королевств, которые сейчас делят карту, — начал он, и его голос стал ровнее, спокойнее. — Первые, кто взял в руки меч не для охоты, а для боя с себе подобными, не оставили имен. Но они оставили кости со следами рубленых ран.

Он говорил, и я невольно задерживала дыхание. В его тоне звучало то, что заставляло слушать даже тогда, когда хотелось огрызаться.

— В четырнадцатом веке появились первые фехтбухи. Руководства. Самый старый из сохранившихся — из Тауэра, датирован началом четырнадцатого века. Щит-баклер и меч. Уже тогда существовали понятия дистанции, темпа, угрозы.

Я скрестила руки на груди, не выпуска́я клинка.

— Ты хочешь сказать, что я буду биться со щитом?

Он улыбнулся краем губ — той своей улыбкой, которую я ненавидела за то, что она всегда означала: он знает больше, чем говорит.

— Нет. Щит тебе заменит понимание собственного тела. Но об этом позже. В пятнадцатом веке в Германии возникли гильдии. Братство Святого Марка. Они учили не только дворян — наемников, ландскнехтов. Им было важно, чтобы человек с мечом выживал в давке и хаосе, а не только на дуэльном ковре. Итальянцы в шестнадцатом сделали из фехтования науку. Дистанция, темп, линия атаки. Фиоре де Либери первым сказал, что бой — это не сила, а расчет.

Он остановился напротив меня, и на секунду мне показалось, что он смотрит сквозь меня, в какую-то точку за спиной.

— Во Франции тогда убивали друг друга по сорок тысяч дворян за полтора века. Потому что дуэли были делом чести, а честь ранили на каждом углу. Искусство защиты стало искусством выживания. А на Востоке… — он сделал паузу, — на Востоке самураи делали из меча продолжение души. Бусидо — путь воина. Им не нужно было убивать каждый день. Им нужно было быть готовыми убить в любой миг.

— А ниндзя? — язвительно спросила я. — Про ниндзя тоже расскажешь?

Он не обиделся.

— Ниндзя — это про другое. Не про честь, а про результат. Их клинок был короче, гарда квадратная — можно встать на нее, как на ступень, перелезая через стену. Они не дрались, они решали задачу. Иногда отравленным лезвием, иногда просто исчезая. В этом есть своя мудрость.

— В исчезновении? — я вскинула бровь.

— В том, чтобы не драться, если можешь не драться. — Он поднял свой клинок. — Но сегодня нам придется. Тебе придется. Слушай правила, — голос Хельведа стал жестче. — Не потому, что я хочу тебя учить. Потому что я не хочу выносить тебя отсюда с переломанными ребрами.

Я сжала челюсти.

— Во-первых: дистанция. Ты должна чувствовать, когда противник тебя достанет. Если видишь, что я могу ударить, не сходя с места — ты уже в зоне поражения. Отступай. Во-вторых: стойка. Развернись полубоком. Меньше площади для удара. Ноги на ширине плеч, колени согнуты. Не замирай, как статуя. Ты — вода, а не камень.

Я повторила за ним. Он обошел меня, поправил локоть — его пальцы скользнули по моей руке, и по спине пробежали мурашки. Я не подала виду.

— Рука с клинком вынесена вперед. Острие — в горло противнику. Даже когда не атакуешь, он должен видеть, что ты можешь сделать это в любой момент. Держи его в напряжении. Хват: пальцы плотно, большой палец лежит на плавнике или вдоль рукояти. Не сжимай мертво — потеряешь подвижность кисти. Но и не расслабляй — клинок выбьют.

Я перехватила оружие, чувствуя, как дерево нагревается в ладони.

— Правила боя, — продолжил он, отступая на несколько шагов и тоже принимая стойку. — Атака должна быть непрерывной. Если начала, не останавливайся на полпути. Парирование — это не просто отбить. Ты отбиваешь так, чтобы открыть противника для ответа. Ответ должен следовать немедленно. Промедление — потеря права на контратаку. Финт — показываешь удар в одну сторону, бьешь в другую. Твой противник будет тебя обманывать. Ты тоже имеешь право. И последнее, — его голос стал совсем тихим. — В реальном бою ты целишься в шею, лицо, подмышки, пах, живот, кисти рук. Сегодня мы не целимся, но держим это в голове. Оружие не прощает глупости.

Он поднял свой клинок, и зал наполнился тишиной. Воздух между нами зазвенел, как струна, натянутая до предела. Один неверный шаг — и порвется.

— Начинай.

Я не двинулась.

— Я не знаю, как начинать.

— Ты знаешь. Ты всегда знаешь, когда бить, — произнес он с ноткой грусти в голосе. — Делай так, как чувствуешь.

Злость — вот что я чувствовала. Злость на него за то, что привел меня сюда, за то, что смотрит на меня так, будто я — его проект, заготовка, которую надо выточить. За то, что последние дни избегал меня, а теперь стоит в двух шагах и смотрит в упор, и в его взгляде — лишь ожидание.

Я шагнула первой.

Удар. Хлесткий, злой, без всякой техники — просто желание сделать больно. Прямо как в комнате. Он парировал легко, почти играючи, и это бесило еще больше.

— Слишком прямо, — сказал он. — И слишком много силы. Ты не дрова рубишь.

Я зарычала — сорвалась, ударила снова, сбоку, целя ему в ребра. Он уклонился, и мой клинок рассек воздух там, где секунду назад находился его бок.

— Быстрее, — услышала я. — Но не теряй контроль.

— Ты меня бесишь! — выдохнула я, делая шаг вперед и рубя сверху вниз, от плеча.

На этот раз он не просто парировал — ушел в сторону, и моя рука по инерции потянулась за ним, открывая корпус. В следующее мгновение его клинок коснулся моего предплечья. Легко. Почти невесомо.

— Мертва, — констатировал он. — Если бы я хотел — я бы перерезал тебе руку.

Я отступила, тяжело дыша. Не от усталости — от раздражения.

— Ты мог бы меня убить? — прошипела я. — Какой сюрприз. Властелин, убивающий рабыню. Подвиг, достойный песен.

Он не ответил. Просто ждал, опустив клинок, но не теряя стойки.

Я напала снова — быстрее, жестче. Удар за ударом, и в какой-то момент поймала себя на том, что перестала думать. Тело двигалось само: шаг, замах, возврат, снова шаг. Я теснила его, заставляла отступать, и это пьянило — видеть, как он пятится, как его глаза сужаются, как он перестает быть неподвижным истуканом и начинает двигаться по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он, и в этом «хорошо» прозвучало нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Я пропустила момент.

Он не ударил — поднырнул под мою руку, и прежде, чем я поняла, что происходит, его пальцы сомкнулись на моем запястье, а нога — жестко, но не больно — выбила опору из-под ног.

Я летела спиной вперед, и только чудом не ударилась затылком: он подхватил меня, удержал, в последний миг подставив руку под лопатки.

Мы замерли.

Я смотрела на его маску снизу вверх — он нависал надо мной, тяжело дыша, и в его глазах читалось кое-что, чего я не умела назвать. Не злость. Не холод. Что-то темное и горячее, что заставило мое сердце биться где-то в горле.

— Слишком увлеклась, — сказал он тихо. — Нельзя терять контроль. Даже когда злишься.

— Особенно когда злюсь? — выдохнула я.

Он не ответил. Секунду, другую смотрел на меня, и я чувствовала его дыхание на своей щеке, тепло ладони на спине, и в зале было так тихо, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала.

Потом он отстранился. Поднялся первым, протянул руку, помогая встать. Я не взяла — поднялась сама, чувствуя, как горит лицо.

— Еще? — спросила я, сжимая клинок так, что побелели костяшки.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Достаточно на сегодня, — произнес он, делая шаг назад. — Ты поняла главное: ты можешь быть быстрой. Можешь быть опасной. Но пока не научишься чувствовать дистанцию и контролировать свои порывы — будешь проигрывать.

— Может, я не хочу выигрывать, — бросила я, все еще сжимая клинок, хотя пальцы уже начали ныть.

— Хочешь, — сказал он просто, протягивая руку, чтобы забрать оружие. — Ты всегда хочешь выигрывать. Это я в тебе узнаю.

Его пальцы коснулись моих, задержавшись на секунду дольше, чем нужно.

— Ты не поранилась? — спросил он, и в голосе проскользнуло нечто, слишком похожее на беспокойство.

— Со мной всё в порядке, — ответила я, отводя взгляд. — Надзиратель.

— Хорошо, — ответил он, и я не поняла, к чему это «хорошо» относится — к тому, что я цела, или к тому, как я его назвала.

Я должна была уйти. Дверь находилась в десяти шагах. Я должна была развернуться, выдохнуть за порогом и позволить себе дрожать там, где он не увидит.

Но я не ушла.

Мой взгляд упал на стойку с клинками.

— Дай мне второй, — сказала я.

— Что? — то ли удивился, то ли заинтересовался он.

— Второй клинок, — повторила я, не отводя взгляда. — Ты говорил про ниндзя. Про то, что они не дрались, если могли не драться. А если дрались — то решали задачу. Так вот. Я хочу решить задачу.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула искра — удивление? Интерес?

— Ты никогда не держала два клинка.

— Сегодня первый день, когда я держала хоть один, — огрызнулась я. — И ничего. Не умерла.

Он усмехнулся. Коротко, хрипло. И сделал шаг к стойке.

— Если выронишь — поднимать будешь зубами.

Он взял второй клинок, взвесил в руке, повертел. Потом протянул мне рукоятью вперед.

— Держи. И не порежься о собственный меч. Это позор, который я не переживу.

— Какая жалость.

Я взяла оружие.