DJAGER

Два клинка. В каждой руке по куску дерева, отбалансированному так, чтобы обманывать мозг тяжестью. Я чувствовала их вес по-разному — правая рука уже привыкла, левая пока сопротивлялась, но в этом сопротивлении проступало что-то... правильное.

Я развела руки в стороны, чувствуя, как расправляются плечи, как меняется центр тяжести.

— Ну? — спросил Хельвед, наблюдая за мной с непроницаемым лицом. — И что ты собираешься с этим делать?

Я не ответила. Вместо этого сделала шаг вперед.

Он едва успел поднять свой клинок.

Моя правая рука пошла сверху — рубящий удар, прямой, как он учил. Левая — снизу, режущим движением, целя в бедро. Он парировал обе атаки, но в его движениях впервые проскользнуло напряжение. Не та ленивая уверенность, с которой он встречал мои выпады раньше. Настоящая, живая реакция.

— Неплохо, — сказал он, отступая.

— Молчи, — выдохнула я, наступая.

И пошла.

Я не думала. Перестала думать еще тогда, когда взяла второй клинок. Тело двигалось само — плавно, текуче, словно вода, о которой он говорил. Удары рождались из движений, которых я не планировала. Правая атакует — левая прикрывает. Левая финтует — правая бьет по открывшемуся корпусу.

Я чувствовала себя грациозной. Впервые в жизни — грациозной. Как кошка, которая наконец выпустила когти и поняла, что мир принадлежит ей.

Хельвед отступал.

Я видела это — как его пятка скользнула по полу, как он сбился с ритма. Мои клинки мелькали в воздухе, создавая сеть ударов, в которой он запутывался. Он успевал парировать, но каждый его блок запаздывал. Был чуть медленнее.

Я видела его глаза. В них не было страха или злости. Там горело кое-что другое — живое, горячее, настоящее.

Восхищение.

Он не ожидал этого. Не ожидал, что я смогу — так, сразу, без правил, без техники, просто взять и стать опасной. Он приподнял маску, выравнивая дыхание. Его губы приоткрылись. Он привык контролировать всё — каждое движение, каждую секунду. А сейчас не успевал.

Я теснила его к матам, лежавшим у дальней стены. Шаг. Еще шаг. Он парировал мой удар справа — левый клинок нырнул под его защиту, заставив отшатнуться. Еще шаг. Его пятка уперлась в край мата.

— Ты… — начал он.

Я не дала ему договорить.

Удар справа, ложный. Он поднял клинок для блока — и в этот момент я шагнула в его пространство. Не как учили — не соблюдая дистанцию. Вплотную. Настолько близко, что его собственный клинок стал бесполезен. Моя левая рука толкнула его в грудь, правая — с клинком — пошла сверху вниз, заставляя его поднять оружие для защиты.

Он потерял равновесие.

Это произошло неожиданно — для нас обоих. Одна его нога подкосилась, вторая не успела перешагнуть. Он падал, и я падала вместе с ним, потому что мы находились слишком близко и я уже не могла остановиться.

Мягкий удар о маты. Мои колени по обе стороны от его бедер. Моя рука с клинком прижата к его горлу.

Дерево касалось кожи. Не больно, но достаточно, чтобы он понял: я могла бы. Если бы это был настоящий бой — я могла бы.

Тишина.

Он смотрел на меня снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, на скуле алела царапина от моего первого удара, когда я попала ему в плечо. Его глаза казались темными, расширенными, и в них горело пламя, от которого мое сердце пропустило удар.

Я нависала над ним, чувствуя жар его тела сквозь ткань наших туник, чувствуя, как его дыхание сбивается под моим клинком. Мои пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Вторая рука упиралась в мат рядом с его плечом, удерживая равновесие.

— Сдавайся, — выдохнула я. Голос дрожал, но я не знала — от усталости или от того, насколько близко находилось его лицо.

Он не шевелился. Не пытался сбросить меня, не пытался выбить клинок.

— Ну, — прошептала я, наклоняясь ниже, так, что наши губы оказались на расстоянии ладони друг от друга, — скажи это. Скажи, что я выиграла.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала забывать, где мы, зачем мы здесь, почему я вообще держу этот чертов клинок у его горла.

— Выиграла, — сказал он тихо.

Не «сдаюсь». Не «ты победила». «Выиграла». Как будто это было соревнование, игра, в которой он позволил мне взять верх. Как будто он не падал, а сам выбрал падение.

Я должна была обрадоваться. Должна была вскочить, бросить клинок, сказать что-то язвительное — «видишь, надзиратель, даже у рабыни бывает день».

Но я не могла двинуться.

Его рука поднялась — медленно, плавно, как в замедленном танце. Пальцы обхватили мое запястье там, где я держала клинок. Не отводя оружие. Просто касаясь. Я чувствовала тепло его пальцев на своей коже, и это касание жгло.

— Слезь, — сказал он, но его голос звучал иначе, чем в коридоре. В нем не слышалось приказа. Была просьба. Или то, что я боялась назвать.

Я не слезла.

— Нет, — сказала я.

Его глаза сузились. Пальцы на моем запястье сжались сильнее.

— Я сказал…

— А я сказала — нет, — я наклонилась еще ниже, так, что клинок уперся ему в горло чуть сильнее и я почувствовала, как бьется его пульс под деревом. — Ты учил меня не отступать. Не терять контроль. Так вот. Я не отступаю. Я не теряю контроль.

— Ты думаешь, ты его не теряешь? — спросил он хрипло.

— Думаю, что я держу клинок у твоего горла, — ответила я. — А ты — подо мной. Так кто из нас потерял контроль?

Он замер. Всё его тело напряглось подо мной — железные мышцы, каждая линия, каждый сантиметр. Я чувствовала это напряжение, и оно отзывалось во мне дрожью.

— Ты даже не представляешь, — сказал он очень тихо, — чего мне стоит сейчас не перевернуть нас.

Сердце ухнуло вниз.

— Переверни, — сказала я. Вызов. Или мольба — я уже не разбирала.

Его рука дернулась — я думала, он сделает это, схватит, перекатится, окажется сверху. Но он не сделал. Его пальцы лишь сильнее сжали мое запястье, а второй рукой он вдруг коснулся моей щеки.

Грубо. Жестко. Но так, что я забыла, как дышать.

— Ты победила, — сказал он. И в его голосе не было поражения. Было кое-что другое. Признание. Сдался не боец. Сдался мужчина, который наконец позволил себе проиграть.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как тает внутри то, что я держала с той самой ночи, когда он зашвырнул меня в комнату. Обида? Злость? Ненависть? Я не знала. Знала только, что сейчас, на этих матах, с клинком у его горла и его пальцами на моем лице, я не хотела быть ни победительницей, ни рабыней.

Я хотела быть просто здесь. С ним.

— Хельвед… — начала я.

— Знаю, — перебил он. И убрал клинок от своего горла — медленно, осторожно, его пальцы накрыли мои, заставляя разжать хват. Деревяшка стукнулась о мат. — Знаю.

«Что?»

Мы смотрели друг на друга. Он подо мной. Я над ним. Никто не двигался.

— Ты… — я запнулась, не зная, что сказать. — Ты специально дал мне победить?

Он усмехнулся. Впервые за сегодня — по-настоящему, без желчи, без холода.

— Непокорная, — сказал он тихо, — я сейчас едва успевал за твоими ударами. Если бы ты знала, как ты выглядела с этими двумя клинками…

Он замолчал. Его пальцы скользнули с моего лица, провели по волосам, убирая прядь, упавшую на глаза.

— Как фурия, — сказал он. — Как что-то, что я не должен был выпускать из клетки.

Я открыла рот, чтобы ответить, но дверь зала распахнулась с грохотом, от которого я подскочила.

— Хельвед, ты здесь? Мне доложили, что ты… — голос, вкрадчивый, как мурлыканье сытого кота, оборвался на полуслове.

На пороге стоял мужчина.

Я не сразу поняла, кто это. Идеально сидящий темный костюм, ботинки, начищенные до зеркального блеска, волосы уложены так, будто он собирался не на разборки, а на светский прием. Но главное — его лицо. Острое, хищное, с вечной полуулыбкой, которая говорила: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и это знание делает меня лучше».

«Цербер.»

Его взгляд скользнул по залу, задержался на разбросанных клинках, на моих растрепанных волосах, на лице Хельведа с красным следом от удара на скуле… и опустился на меня, сидящую верхом на его сопернике.

— О, — сказал он. Одно слово. Один звук. Но в нем крошилось столько смысла, что я почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Прошу прощения. Я, кажется, не вовремя.

Он не выглядел смущенным. Он выглядел так, будто только что выиграл джекпот.

Хельвед не двинулся. Его рука, лежащая на моей талии, чуть сжалась — не отстраняя, не отодвигая. Удерживая.

— Цербер, — голос Хельведа был ровным, но я чувствовала под ладонью, как напряглись его мышцы. — Дверь существует для того, чтобы в нее стучали.

— Я смотрю, прозвище приелось. И да, прости, — он сделал шаг в зал, и его ботинки заскрипели по полу. — Я не знал, что ты… занят. — Его взгляд снова упал на меня, и он улыбнулся. От этой улыбки мне захотелось провалиться сквозь маты. — Хотя должен признать, твои методы обучения изменились с нашей последней встречи. Более… практические, я бы сказал.

Я дернулась, пытаясь слезть с Хельведа, но его пальцы на моей талии сжались крепче. Не больно. Властно. «Не двигайся», — говорило это движение. Я замерла, чувствуя, как горит лицо, и спрятала его за волосами.

— Что тебе нужно, Цербер? — Хельвед не повышал голоса, но в нем появилась сталь.

— Мне? — Цербер подошел к стойке с оружием, провел пальцем по лезвию одного из учебных клинков, посмотрел на меня, потом снова на Хельведа. — Мне ничего. А вот тебя вызывают. Совет. Срочно. Из-за происшествия.

Он говорил, но смотрел на меня. Изучающе. Как кот, который заприметил мышку и решает, стоит ли игра свеч.

— Передай, что я приду через час, — сказал Хельвед.

— Не выйдет, — Цербер покачал головой, и в этом движении проявилось столько наигранного сожаления, что даже я поняла — ему нравится происходящее. — Ждут сейчас. Тебя лично. Я, конечно, передам, что ты был занят очень важными… тренировками, но боюсь, они не оценят.

Повисла тишина.

Я чувствовала, как бьется сердце Хельведа под моей ладонью — ровно, тяжело, но в этом ритме сквозило кое-что, похожее на злость. Или на желание придушить Цербера этими самыми клинками.

— Хорошо, — сказал он наконец. Пальцы на моей талии разжались, и я смогла отодвинуться, встать на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Хельвед поднялся следом, его лицо снова стало непроницаемым. — Я пойду. Но ты останешься здесь.

Это прозвучало не как просьба. Как приказ. И обращен он был не ко мне.

Цербер приподнял бровь, и его улыбка стала шире.

— О, я останусь, — промурлыкал он. — С удовольствием. Составлю компанию твоей… ученице.

— Цербер, — голос Хельведа стал низким, почти опасным, — я сказал — останешься здесь. Это значит — будешь ждать меня. Здесь. И не прикасаться.

— Боже упаси, — Цербер прижал руку к груди, изображая святое негодование. — Я — сама деликатность.

Дверь за Хельведом захлопнулась, и эхо его шагов еще несколько секунд металось по коридору. Мы остались вдвоем.

Я стояла у колонны, сжимая в правой руке деревянный клинок, и чувствовала, как глупо выгляжу — растрепанная, с разорванной рубахой, открывающей плечо, с красными пятнами на щеках. Цербер не двигался. Прислонился к стойке с оружием, скрестил руки на груди и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а теперь еще и облизывается.

— Ну, — сказал он наконец, растягивая гласные, — а ты, я смотрю, боевая.

— Тебя это не касается, — отрезала я, пытаясь придать голосу твердости.

— О, касается, еще как касается, — он отлепился от стойки и сделал шаг ко мне. Плавно, вкрадчиво, как хищник, который не торопится. — Хельвед в последнее время пропадает. А тут я захожу, а он лежит на матах, а сверху на нем — ты. С двумя клинками. У горла. — Он остановился в двух шагах, наклонил голову. — Я, знаешь ли, заинтригован.

— Это не твое дело.

— Всё, что касается Хельведа — мое дело. Мы, видишь ли, коллеги. Товарищи по оружию. Партнеры по… неприятностям, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное. — А теперь, когда у него появилась ты, мне стало вдвойне интересно. Знаешь что, — он сделал еще шаг, и я невольно отступила, упершись спиной в колонну, — я хочу проверить, чему он тебя научил.

— Что? — я не поняла.

— Бой, милая, — он развел руками, и в этом жесте было столько наигранного величия, что захотелось закатить глаза. — Я вызываю тебя на поединок. Ты, с твоими двумя палками, против меня. Если выиграешь — я расскажу тебе о Хельведе такую тайну, от которой у тебя глаза на лоб полезут.

— А если проиграю?

— А если проиграешь, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах дорогого парфюма, резкий, чужой, — ты расскажешь мне, что между вами происходит. Без утайки. Честно.

Я смотрела на него. В его глазах горел азарт, но не злой, не хищный — скорее игривый, как у кота, который нашел новую игрушку и решает, стоит ли ее лапой потрогать.

— Боишься вызова? — спросил он, и в голосе прозвучала насмешка. — Или страшишься его тайны?

Это решило всё.

— Не боюсь, — сказала я, выпрямляясь. — Но у меня два клинка, а у тебя — пустые руки. Нечестно.

Цербер улыбнулся. Широко, довольно, как будто я сказала именно то, что он хотел услышать.

— О, я не с пустыми, — он отошел к стойке, и его пальцы пробежались по рукоятям. Я ожидала, что он возьмет такой же деревянный меч, как у Хельведа. Вместо этого он выбрал длинную палку — почти в рост человека, с утяжеленным концом.

— Это что? — спросила я.

— Это, моя дорогая, — он крутанул оружие в руке, и оно свистнуло в воздухе, — называется шест. Или посох. Или «предмет, который не подпустит тебя ко мне на расстояние твоих маленьких ножичков».

Он встал в стойку — легкую, почти танцевальную, и я вдруг поняла, что смотрела на него неправильно. В этом расслабленном теле, в этой ленивой улыбке скрывалось нечто опасное.

— Тебе будет удобно в костюме?

— Ты переживаешь за меня? Как это мило, — он наигранно сделал жест, утирающий слезу возле маски шакала.

— Ну что, воительница с деревянными мечами, — он сделал выпад, просто так, пробуя дистанцию, и конец шеста прошел в сантиметре от моего лица. Я дернулась, и он расхохотался. — Идем? Или мне позвать Хельведа, чтобы он подержал тебя за ручку?

Я взбесилась.

Шаг вперед, правый клинок пошел сверху, левый — снизу, та связка, которая заставила Хельведа отступать. Цербер даже не напрягся. Его шест метнулся, как живой — он не блокировал удары, а отводил их, играючи, почти небрежно. Дерево встретилось с деревом с сухим треском, и мои руки дернулись, теряя импульс.

— О, — протянул он, отступая на шаг, — а ты быстрая. Быстрее, чем я думал.

Я напала снова. Левая рука пошла в корпус, правая прикрывала голову. Он не принял блок — просто ушел, скользнув в сторону, и конец его шеста хлестнул по моему запястью. Больно, но терпимо. Я зашипела.

— Хельвед учил тебя правильно, — заметил он, кружа вокруг меня. Я кружилась следом, пытаясь держать дистанцию, но его шест был длиннее, всегда длиннее. — Стойка хорошая. Агрессия — отличная. Но ты слишком злая. Злость делает тебя предсказуемой.

— Заткнись! — я рубанула двумя клинками сразу, крест-накрест. Он принял удар на шест, и я почувствовала, как вибрация прошла по рукам до плеч.

— Ай-яй-яй, — покачал он головой, отталкивая меня, и я отступила на два шага, восстанавливая равновесие. — Так и до травмы недалеко. Хельвед будет недоволен. А я не хочу, чтобы он был недоволен. Он и так в последнее время ходит как туча.

Я не ответила. Вместо этого пошла в атаку, пытаясь сократить дистанцию, прорваться сквозь его длинную палку. Он двигался как танцор — плавно, легко, его шест мелькал в воздухе, создавая стену, через которую я не могла пробиться. Я бросалась вперед, он отступал, я наседала — он уходил в сторону, и каждый раз его оружие оказывалось там, где я не ждала.

— Он тебя многому учит? — спросил Цербер, парируя очередной удар. — Или только базе? Вы уже дошли до… более личного?

Я взбесилась еще больше. Удары посыпались чаще, жестче, я почти не думала — просто била, рубя, режа, пытаясь пробить его защиту. Он отступал, но в его глазах загорался огонь. Ему нравилось. Нравилось, как я злюсь, как машу клинками, как задыхаюсь, пытаясь его достать.

— А он говорит что-нибудь? — Цербер крутанул шест, отбивая сразу два удара, и я едва удержала оружие в руках. — Или вы так, молча, в тишине… сближаетесь?

— Пошел ты! — выдохнула я, бросаясь вперед с новой яростью.

Он засмеялся. От души, запрокинув голову, и в этом смехе было столько удовольствия, что я чуть не зарычала.

— Какая страсть! — воскликнул он, уходя от удара в последний момент. — Какая энергия! Хельвед, Хельвед, ты даже не представляешь, что нашел!

Я ударила снова. Он парировал. Я ударила еще раз — он ушел, и конец его шеста описал дугу, целя мне в колени. Я подпрыгнула, едва увернувшись, и поняла, что задыхаюсь. Руки начинали дрожать — от напряжения, от усталости, от того, что я билась уже полчаса, а он даже не запыхался.

— Устала? — спросил он, и в голосе прозвучало кое-что похожее на заботу. Или на издевательство. Я уже не разбирала.

— Нет, — прохрипела я, хотя грудь горела огнем.

— Врешь, — он сделал выпад, быстрый, как удар змеи, и я едва успела отбить, отшатнувшись назад. Моя спина уперлась во что-то.

Я оглянулась. Колонна. Я в углу. Он загонял меня сюда всё это время, шаг за шагом, удар за ударом, и я даже не заметила.

— О, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Его шест опустился концом в пол, и он облокотился на него, как на трость. — Кажется, мат.

Я смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, как дрожат руки, как клинки кажутся тяжелыми, словно якоря.

— Ты неплоха, — сказал Цербер, и в его голосе не было насмешки. — Правда. Для первого дня — очень неплоха. Два клинка, агрессия, напор.

— Я проиграла, — выдавила я.

— Проиграла, — согласился он. — Но достойно. Большинство моих противников валятся на пятой минуте. Ты продержалась… сколько? — он посмотрел на потолок, делая вид, что считает. — Двадцать? Тридцать? Я сбился со счета. Мне было слишком весело.

Он подошел ближе. Я сжала клинки, но он не делал угрожающих движений. Просто стоял рядом, рассматривая меня, и в его глазах крошилось что-то, чего я не смогла различить.

— Рассказывай, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Что между вами происходит? Он смотрит на тебя так, будто ты — единственная вещь в этой комнате, которая имеет значение. А ты на него — как кошка, которая хочет и царапнуть, и прижаться. Я прав?

Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как лицо заливается краской.

— Я не…

— Не ври, — перебил он мягко. — Ты проиграла. Условия были. Ты рассказываешь — я получаю тайну. Честно.

Я стиснула зубы. Он ждал, и в его ожидании не было торжества. Только любопытство. И еще кое-что — то, что заставляло меня говорить, хотя я не хотела.

— Мы… — начала я и запнулась. — Мы вчера поссорились. И я ударила его.

— Охо-хо! Надо было это видеть. А потом? — спросил он.

— А потом… — я перевела дыхание, чувствуя, как слова выходят помимо воли. — Потом он зашвырнул меня в комнату и запер. А сегодня пришел за мной, злой, не спавший, и мы…

— Помирились? — подсказал Цербер.

— Подергались, — выдохнула я. — Я напала на него. С двумя клинками. Он упал. Я оказалась сверху. И тут пришел ты.

Цербер смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом его лицо расплылось в улыбке — медленной, довольной, как у кота, который только что узнал, что у соседа сметану никто не охраняет.

— О, — сказал он. — О-о-о.

— Что «о»? — насторожилась я. Меня уже бесил этот многозначительный звук.

— Ничего. Просто… я понял, почему Хельвед в последнее время такой дерганый. — Он отступил на шаг, развернулся, но я не дала ему уйти.

— Нет, — сказала я. — Стой.

Он замер, обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Я не знала, зачем его остановила. Может, потому что слова уже рвались наружу, как та кровь, которую я сдерживала слишком долго.

— Ты хочешь знать, что между нами происходит? — сказала я, сжимая клинки, словно они могли меня защитить от собственных мыслей. — Я скажу. Только не смейся.

Цербер прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, и его лицо вдруг стало серьезным. Ни насмешки, ни игры. Только внимательный взгляд темных глаз.

— Я слушаю, — сказал он тихо.

— Он убил моих родителей, — сказала я.

Цербер не двинулся. Но что-то в его лице изменилось — неуловимо, но я заметила. Он знал. Знал с самого начала.

— Я видела это, — продолжила я, и голос мой стал жестче, потому что правда, которую я носила в себе, не терпела жалости. — Я видела, как он вошел в дом…

Цербер молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горело кое-что темное.

— Дом загорелся, — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — А он спас меня.

— Зачем? — спросил Цербер, и в его тоне не было любопытства. Только тяжелая, серая серьезность. — Зачем он вытащил тебя?

— Не знаю, — ответила я. — Может, ему было приказано. Может, я была частью добычи, трофеем, который нужно было доставить живым. А может… — я замолчала, чувствуя, как горло сжимается, — может, он увидел во мне то, что не мог оставить в огне.

— И что было потом?

— Потом он привез меня сюда. В Джагер. Где меня сделали подопытной, экспериментом, оружием. Но он… — я сжала клинки так, что пальцы заболели, — он не дал мне стать вещью. Он принес мне шоколад, чтобы порадовать, показал свою комнату, рассказал о себе. Он обрабатывал мои раны, следил за питанием. Он собачится со мной, потому что живая злость лучше мертвой покорности. И он никогда, никогда не трогал меня так, как трогают жертв в этом здании.

Цербер присвистнул тихо, сквозь зубы.

— И ты хочешь сказать, что после всего этого ты…

— Не знаю, что я хочу сказать, — перебила я. — Я изучаю психологию. Читала Стенберга. Теорию трех компонентов любви: близость, страсть, обязательство.

— И сколько ты насчитала? — спросил он, и в его голосе не было насмешки.

— Два, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — Близость. Он знает меня лучше, чем я сама. Видел меня в самом дерьме, в слезах, в истериках, с клинком у горла. И я видела его. Не только маску надзирателя. Я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я сплю. Как стоит под моей дверью по ночам, когда мне снятся кошмары, и ждет, пока я перестану стонать.

Я перевела дыхание. Грудь горела, в горле стоял ком, но я уже не могла остановиться.

— Страсть… — я посмотрела Церберу прямо в глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как тело помнит тяжесть клинка и тепло его тела подо мной. — Ты сам видел, чем это кончилось сегодня. Я сидела на нем, сжимая клинок у горла, и он даже не пытался сбросить меня. Он смотрел на меня так, будто я нечто значимое. А я… я хотела не убить его. Я хотела… — я не договорила, но Цербер понял.

— Обязательства нет, — подсказал он.

— Обязательства нет, — согласилась я. — Он не обещал мне ничего. Ни свободы, ни любви, ни даже нормального отношения. Он просто… не бросает меня. Это не любовь. Я не знаю, как это назвать. Стокгольмский синдром? Болезненная привязанность? Запретный плод, до которого нельзя дотронуться? — я усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем хотелось бы. — Я хочу верить, что это что-то большее, чем просто привычка. Но не уверена. Может, я просто ищу оправдание тому, что остаюсь рядом с человеком, который разрушил мою жизнь.

Цербер смотрел на меня долго. Так долго, что я начала жалеть, что вообще открыла рот. Потом он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне. Я напряглась, но он не приближался — просто оказался ближе, на расстоянии вытянутой руки.

— Знаешь, — сказал он, и в его голосе впервые не прозвучало ни черного юмора, ни флирта, — я знал. О родителях. Я был там. Не в доме, но знал, что он сделал. И знаешь, что я думал все эти годы?

— Что? — выдохнула я.

— Что он спятил. Что нельзя таскать за собой живое напоминание о своем преступлении, надеяться, что из этого выйдет что-то, кроме ненависти. А теперь я смотрю на тебя, слушаю, как ты говоришь о близости и страсти, и думаю: может, он не спятил. Может, знал, что делает.

— Он разрушил мою жизнь, — повторила я, но в голосе уже не осталось прежней твердости.

— Он разрушил твою старую жизнь, — поправил Цербер. — А новую — построил. Своими руками. Твердыми, кровавыми, но своими. И ты здесь. Живая. Злая. С двумя клинками в руках. И готова биться с кем угодно, даже со мной. За свободу. За новую жизнь. Но вопрос: за жизнь в одиночестве или с ним?

Я замолчала. Его слова поразили до глубины души. Мы разговаривали как старые друзья. Доверенные люди. И в кой-то веки он не был мразью.

— Ты бесишь, — сказала я.