Читать книгу Этой ночью меня не было (Ариадна Шафран) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Этой ночью меня не было
Этой ночью меня не было
Оценить:

5

Полная версия:

Этой ночью меня не было

Сегодня утром Семёнова попросила после приезда связаться с ней и договориться о беседе. Марина предупредила, какой у неё поезд. Ничего тайного в возвращении не было, но она всё равно дважды проверила билет, словно требовался ещё один документ, который объяснит людям её движение.

Соседка по вагону убирала пуховик на верхнюю полку. Марина помогла придержать сумку.

— Спасибо, — сказала женщина. — У меня рука после операции, всё никак не привыкну.

Она села и стала искать очки. Не спросила, где видела Марину. Не посмотрела на её телефон. Марина ощутила благодарность, которой соседка не заслуживала никаким особенным поступком. Просто оставила её в покое.

Поезд тронулся. Городские дома сменились складами, затем мокрыми пустырями. Марина достала ноутбук, но не открыла ролик. Ей оставалось отправить заказчику последнюю версию фильма про птиц. Исправления были согласованы ещё до этой истории; сделанная работа не исчезла из-за комментариев.

Она просмотрела начало, проверила звук и подписи, отправила файл с обычным сопроводительным письмом. Ответ пришёл минут через десять: «Спасибо. Завтра покажу группе, вернусь с обратной связью. С оплатой всё по графику».

В вагоне разносили чай. Соседка взяла себе и предложила Марине печенье из раскрытой коробки. Та выбрала одно, чтобы не объяснять, почему не ест, и заметила, что голодна. С утра успела только выпить кофе. Лена вчера сказала, что встретит её дома с едой, как будто это можно было согласовать независимо от времени беседы у Семёновой.

За проходом подросток держал телефон на уровне груди. В наушниках, с капюшоном на затылке, он несколько раз поднял аппарат выше, потом опустил. Марина заметила это не сразу. Когда заметила, уже не могла перестать следить боковым зрением.

Телефон мог быть направлен куда угодно. На окно, на женщину рядом с ним, на собственное лицо. Марина видела только тёмную прямоугольную спинку. Но каждый раз, когда экран поднимался, у неё напрягалась спина.

Она закрыла ноутбук. Соседка спросила, не мешает ли её коробка с печеньем. Марина ответила, что нет, и подвинула коробку глубже на стол. Поезд вошёл в поворот, чай в картонном стакане качнулся. Женщина попыталась придержать его той рукой, которая плохо работала после операции, не удержала. Вода пошла по столу, на край Марининой сумки.

Марина быстро подняла сумку, прижала салфетку к лужице. Женщина растерянно искала платок, потом стала повторять «простите». Подросток за проходом повернул телефон.

— Не снимайте, — сказала Марина.

Он посмотрел на неё, не услышав. Вынул один наушник.

— Что?

— Не снимайте меня.

Слова прозвучали громче, чем она хотела. Несколько человек обернулись. Женщина рядом с подростком выпрямилась, посмотрела сначала на сына, потом на Марину.

— Он смотрит лекцию, — сказала она.

Подросток повернул экран. На нём человек рисовал химическую формулу. Аппарат держался на маленькой складной подставке, которую Марина из своего места не заметила.

— Я вас не снимал, — сказал он.

В вагоне стало неловко. Соседка всё ещё держала платок и не знала, помогать ли с водой или подождать, пока закончится чужой спор.

Марина положила сумку на колени.

— Простите. Я неправильно поняла.

Женщина за проходом хотела что-то сказать, но подросток вставил наушник обратно. Ему было достаточно, чтобы его оставили в покое. Марина вернулась к мокрому столу. Промокнула воду, выбросила салфетки в пакет. Соседка сказала, что попросит у проводницы новую порцию чая, и осторожно встала.

Лицо горело. Марина не знала, узнала ли её женщина за проходом теперь, после такого выступления. Могла открыть поисковик, найти ролик, рассказать соседям. Эта возможность немедленно начала строить следующую сцену, и Марина остановилась на середине.

Соседка вернулась с двумя стаканами. Сказала, что проводница ругалась на бумажные крышки: не держатся. Поставила свой ближе к окну, второй предложила Марине.

— За сумку. Не осталось пятна?

— Кажется, нет. Спасибо.

— Я вам неловкость устроила.

— Это я сама.

Женщина посмотрела на неё, но не спросила почему. Достала книгу, поправила очки. На обложке был яркий сад, совсем не похожий на мокрые поля за стеклом.

Марина снова открыла ноутбук. В проекте оставался орнитолог с его длинными уточнениями. Она включила последнюю версию без звука, проверяя картинку. Сумка высыхала на коленях, платок соседки лежал на краю стола. Подросток за проходом сделал заметку в тетради, продолжая смотреть лекцию.

Около полудня Сергей прислал сообщение: с ним связались, он рассказал о созвоне. «Стул подтвердил. Остальное тоже. Точного момента включения камеры не помню, так и сказал».

Ирина написала чуть позже. Она тоже ответила на вопросы. Управляющий гостиницы сообщил лишь, что запрос получил и сведения передаются предусмотренным способом. Не прислал Марине чужие кадры. Не приложил справку, которую она могла бы немедленно выложить.

Проверка шла там, куда она не могла заглянуть. Ей оставалось сообщать о себе, давать контакты и ждать. Она обычно не выносила ожидания чужого материала: заполняла его правками, новыми задачами, сортировкой. Сегодня отсортировала папку с поездкой и больше ничего от этого не узнала.

Она открыла переписку с Никитой, нашла последнее голосовое двухнедельной давности. Он просил оценить, не слишком ли резко смонтировано начало чужого интервью. Марина ответила, что надо вернуть вопрос. Никита написал: «Вернул. Клиент расстроен, собеседник доволен». В тот день это казалось удачной профессиональной шуткой.

В других сообщениях были обычные вещи: адрес кофейни, отзыв о наушниках, просьба одолжить переходник. Марина не стала искать в каждом слове предчувствие. Она записала, что перечитала разговор за две недели, и отмечала конкретные вопросы, которые могла бы уточнить у Семёновой.

В Москву она приехала после обеда. На платформе было холоднее, чем ожидалось; пока искала такси, у неё начали дрожать руки. Лена позвонила и спросила, куда ехать с ней. Марина объяснила, что сначала должна поговорить с Семёновой, и назвала согласованное время.

— Я тогда домой поеду, — сказала Лена. — Буду у тебя. Ключ есть.

— Может, не нужно?

— Ты хочешь одна?

Марина остановилась у колонны. Люди обходили её с чемоданами.

— Нет. Просто там бардак.

— Видела. Очень тяжёлый случай: две чашки и плед.

Лена пообещала не выбрасывать ничего рабочего и попросила сказать, если задержится. Марина вызвала машину.

В здании, куда ей назначили прийти, потребовалось подождать. Саша приехала к началу беседы, в коротком тёмном пальто и с папкой под мышкой. Вживую оказалась ниже, чем Марина представляла по голосу. Поздоровалась без объятий, спросила, всё ли найденное принесли, и быстро просмотрела список документов.

Семёнова вошла в коридор с несколькими папками и попросила пройти. У неё были короткие волосы, широкие плечи и очки в простой металлической оправе. Она не походила на голос из громкой связи, который Марина успела наделить строгим лицом. Выглядела усталой и занятой, без желания производить впечатление.

В кабинете она уточнила, что уже получили в Нижнем Новгороде, какие материалы Марина передаёт теперь, объяснила порядок оформления. Саша задала несколько вопросов. Марина внимательно слушала, но смысл процедуры сначала уступал простому желанию услышать, что её больше не связывают с ночной дверью.

Семёнова сказала это ближе к середине разговора.

— Сведения о вашем нахождении в Нижнем сопоставили. Гостиница представила материал, сотрудники и ваши коллеги подтвердили обстоятельства. В указанное на публикации время ваше пребывание там подтверждается. Оснований считать, что вы находились тогда у Бородина в Москве, у нас нет.

Марина положила ладони на стол. До этого держала их сцепленными на коленях.

— То есть алиби проверено?

— По этому времени — да.

— Вы сообщите об этом каналам?

— Порядок публичного информирования отдельно. Мы не обязаны отвечать каждому автору поста. Задача сейчас — установить обстоятельства исчезновения Бородина.

Саша чуть повернулась к Марине, давая ей не продолжать спор. Облегчение не отменяло Никиту. Оно просто возвращало возможность думать о нём без собственного лица перед каждой мыслью.

Семёнова спросила о январском проекте. Марина передала найденные документы, сообщила, как получила облегчённую копию и где, по словам Жанны, должен находиться архив. Показала список участников. Отдельно отметила, что не знает всех лиц, имевших доступ к студийному диску.

— А что вы знаете? — спросила Семёнова.

— В тот день Артём попросил выгрузить материал для студии. Оператор работала со своими картами. Никита координировал и обещал скопировать вечером, но я уехала раньше. Саму передачу не видела. Потом могли копировать другие люди, но кто — у меня данных нет.

— Это и нужно отделять.

Марина спросила о двери. Семёнова подтвердила, что служебное помещение и квартира Бородина — разные места, хотя находятся в одном доме. Связь с домом позволила авторам публикации придать подписи правдоподобие. Кто именно это сделал, ещё устанавливалось.

Марина испытала резкую злость. Чужой заголовок не просто поставил дату ночи исчезновения. Он назвал служебную дверь дверью Никитиной квартиры. Оказалось, зрителю не требовалось увидеть человека в чужой квартире; достаточно было сказать ему, откуда человек выходит.

— Никита знал все эти кадры, — сказала она. — Он мог объяснить сразу.

Семёнова ничего не ответила на очевидное. Записала сведения о доступе, затем вернулась к их последним разговорам. Марина рассказала, что мать вспомнила о складе и дисках, уточнив, что точная дата той беседы неизвестна. Семёнова сказала, что с Валентиной Петровной уже разговаривали. Больше о проверке этого направления не сообщила.

— Есть основания думать, что он жив? — спросила Марина.

Вопрос вышел тише, чем остальные.

— Мы устанавливаем, где он находится. Подтверждённых сведений, которыми я могла бы с вами поделиться, пока нет.

Это не было ответом, которого Марина хотела, но и не было предложением готовиться к худшему. Она кивнула и спросила, что ещё должна найти.

Семёнова перечислила: переписку о январской работе, контакты, документы по хранению и передаче материала, если они есть у Марины законно. Она попросила сообщать о новых контактах и угрозах, если такие будут.

Марина вспомнила звонки. Описала два утренних, дала время и номера, подчеркнула, что записи не вела. По тем словам, которые успела услышать, это было издевательство, не конкретная угроза. Семёнова попросила всё равно сохранять сведения.

Из кабинета они вышли вместе с Сашей. Та предложила проехать одну остановку на её машине, чтобы по дороге обсудить публичное сообщение.

— Можно написать, что полиция проверила алиби? — спросила Марина, едва села.

— Можно точно изложить то, что вам сообщили. Не будем приписывать этому прекращение какой-либо проверки по исчезновению. И не создаём видимость официального пресс-релиза, которого у нас нет.

— Антон сможет сослаться на меня?

— Да. И самостоятельно уточнить доступную часть у ответственных за комментарии. Ему решать, что его редакция считает подтверждённым.

Саша составила две фразы, прочла Марине. Та попросила убрать канцелярское «в рамках установления обстоятельств». Получилось проще: «Проверяющие сопоставили сведения гостиницы и свидетелей и подтвердили, что в указанное на ролике время я находилась в Нижнем Новгороде. Поиск Никиты продолжается».

Марина отправила текст Антону и Лене, потом разместила у себя. Не добавила победных слов. Но когда машина остановилась у метро, впервые смогла глубоко вдохнуть и заметила, что плечи болят от постоянного напряжения.

Дома пахло гречкой и разогретыми овощами. Лена открыла дверь раньше, чем Марина нашла ключи. Не спросила с порога, как всё прошло, помогла поставить сумку и протянула полотенце для мокрых рук.

— Еда на плите, — сказала она. — Чайник включён. Обувь оставляй, пол потом.

Марина обняла её. Несколько секунд они стояли в тесной прихожей между сумкой и стеной. Лена не говорила, что теперь всё хорошо.

— Подтвердили, — сказала Марина.

— Я прочитала.

— Я знала, но всё равно…

— Садись.

За столом Марина рассказала о разговоре, о служебной двери, о том, что сведения передали. Лена спрашивала, оставались ли документы у неё, получила ли она подтверждение передачи, когда нужно снова связаться. После этих простых вопросов происходящее стало похожим на последовательность дел, а не на огромную неподвижную угрозу.

Марина съела почти всю тарелку. Телефон лежал на подоконнике, экраном вниз. Она слышала вибрацию, но не вставала, пока не позвонила Валентина Петровна. Мать Никиты знала о проверке алиби и спросила, стало ли понятно, кто снял запись.

— В январе снимала Жанна. Почему её выдали за ночь исчезновения — пока не установили.

— А Никита был там?

— На январской съёмке — да. В кадре его почти нет. Но есть голос.

— Пришли мне голос, пожалуйста.

Марина замерла с чашкой в руке. Хотелось немедленно отправить весь найденный фрагмент. Она объяснила, что должна согласовать передачу рабочей копии с оператором, и пообещала сделать это сейчас. Валентина Петровна согласилась. Ей был нужен голос сына, а не доказательная победа Марины.

Она написала Жанне. Получила короткое разрешение передать матери для личного просмотра, без публикации. Отправила ссылку с объяснением даты съёмки и не ждала благодарности.

Когда Марина вернулась к столу, Лена смотрела в свой телефон. Не отвела глаза быстро, но и не стала показывать экран.

— Что? — спросила Марина.

— Ещё одно видео.

— С пальто?

— Нет.

Лена положила телефон на стол и нажала воспроизведение.

Марина сидела в рабочей комнате перед микрофоном, в чёрном свитере, который узнала сразу. За кадром мужской голос спросил:

— И что ты сделала с правдой?

Затем прозвучал её ответ — спокойный, деловой:

— Я стёрла то, что не должно было остаться.

Глава 7. Голос

Вопрос она слышала впервые. Собственный ответ — нет.

Марина потянула телефон к себе и запустила запись снова. Мужской голос спрашивал о правде, её лицо на экране было чуть ниже, чем следовало для нормальной рабочей связи, звук шёл с небольшой комнатной гулкостью. Она посмотрела в сторону и произнесла: «Я стёрла то, что не должно было остаться».

Это были её слова. В них не требовалось узнавать отдельные звуки или подозревать синтез. Она помнила, что сказала их на совещании, когда спрашивали об удалённых дублях.

— Чужой вопрос, — сказала Марина.

— Ты знаешь, что спрашивали на самом деле?

— Про файлы. Кажется, про дубль, который я убрала из клиентской папки.

Лена не выключила телефон, оставила на паузе.

— Кажется?

— Я не помню каждое совещание за год.

— Я не требую каждое. Мне нужно понять, что ты сейчас точно знаешь.

Марина отошла к рабочему столу в комнате. На мониторе отражался потолочный свет, возле клавиатуры лежали два переходника, один чужой. Вся её домашняя работа состояла из таких мелких предметов, которые через неделю уже невозможно было приписать конкретному проекту. Но свитер помог. Она надевала его зимой, потому что в комнате было холодно; летом убрала на дальнюю полку. Запись, вероятнее всего, сделали до весны.

На заднем плане в кадре виднелся белый стеллаж. Это был её прежний съёмный монтаж, который она делила с двумя коллегами. В апреле они от него отказались. Значит, разговор был раньше апреля. Она записала это отдельно.

— Стеллаж? — спросила Лена из дверей.

— Да. Мы выехали в апреле. Это старая запись.

— Дату ролика тоже написали сегодняшнюю?

Марина посмотрела подпись. Нет. Авторы теперь не связывали слова с конкретным днём. «Ковалёва сама объясняет свой рабочий метод. После заявлений об алиби остаётся вопрос: сколько материалов она успела зачистить?»

Алиби не отрицали. Его обошли.

Она сохранила файл, источник получения, страницу с подписью, затем переслала сведения Саше и Семёновой. Пока не утверждала, что вопрос вставлен кем-то конкретным. Написала только, что не узнаёт его как часть исходного разговора и помнит другой предмет обсуждения.

Марина поставила отметку на начале вопроса. Там слышалась короткая тишина, затем голос без комнатного гула, который был на её ответе. Разница могла означать другую запись, но могла объясняться микрофонами разных участников связи. Она не стала называть её доказательством склейки.

— Это можно проверить по полному разговору, — сказала она Лене. — У нас иногда записывали совещания, чтобы не спорить о правках.

— Кто записывал?

— Координатор. Или кто организовал связь. Нужно найти проект.

— Что ты помнишь о файлах?

Марина закрыла глаза. Она сидела в прежнем монтаже и торопилась закончить перед следующей сменой. Вопрос прозвучал из наушников. На столе лежал распечатанный список, Никита говорил, что заказчику не нужно отдавать повторы с ненужными людьми на фоне. Она ответила, что уже стёрла то, что не должно было остаться в клиентской копии.

Последние четыре слова она помнила неуверенно. В видео их не было. Возможно, добавила их мысленно сейчас, защищаясь. Марина открыла глаза и написала Никите, хотя сообщение всё ещё оставалось недоставленным: «Ищу запись разговора про удалённые дубли. В старом монтаже. Помнишь, у кого?»

Немедленно стало стыдно. Человека искали третьи сутки, а она снова отправляла ему рабочий вопрос. Но именно рабочий разговор мог объяснить, у кого теперь были материалы с ними обоими. Удалять сообщение она не стала.

Лена поставила возле клавиатуры чашку и молча убрала тарелку с недоеденной гречкой. Марина не заметила, как та успела остыть.

Первые два заказчика связались через почту. Продюсер образовательного проекта предложила перенести запись интервью, назначенную на следующую неделю. В письме она ссылалась на напряжённую обстановку и необходимость согласовать всё с партнёрами. Марина понимала: перенос мог быть разумным решением для конкретной съёмки. Собеседники не обязаны были обсуждать её собственную историю перед разговором об обучении детей.

Она ответила, что доступна для технической работы, если проекту понадобится. Потом перечитала письмо. Оно выглядело как попытка удержаться в комнате, где ей уже показали дверь.

Второй заказчик отказался от договора, который ещё не подписали. Менеджер написал: «У нас чувствительная тема доверия. До окончательного разъяснения ситуации предпочитаем выбрать другого исполнителя». Ещё несколько часов назад окончательное разъяснение относилось к ночи, теперь — ко всей её профессии. Завтра могло относиться к чему угодно.

Марина уже получила облегчённую январскую копию, показала семь секунд подготовки — и всё равно потеряла работу, к которой этот материал вообще не относился.

— Напиши им про алиби, — сказала Лена, прочитав письмо с её разрешения.

— Они знают. Они теперь думают, что я умею подделывать чужую речь.

— Ты умеешь?

Марина повернула голову.

— Лен.

— Я спрашиваю не про преступление. Ты можешь сделать, чтобы человек сказал одно вместо другого?

— Любой монтажёр может обрезать вопрос и поставить другой.

— Вот это они и думают.

— Но я этого не делаю.

Лена села на край дивана, не ответила сразу.

Марина вдруг поняла, что слышит собственную фразу слишком широко. «Я этого не делаю» означало «я не делаю злонамеренные публичные подделки». Она работала с реконструкциями, учебными версиями, демонстрациями ошибок; соединяла то, что снимали раздельно, накладывала звук, снимала повторные реплики, если шум заглушал нужные слова. Всё это было нормальной работой при известных участникам условиях. Но зритель не получал эти условия вместе с её уверенным «не делаю».

— Я не выдаю такие версии за подлинный разговор, — уточнила она.

— Тогда так и говори.

Антон позвонил, когда она открывала архив зимних проектов. Сообщил, что редакция проверяет январский материал, связалась с координатором, оператор пока не смогла полноценно поговорить. Погодин ответил, что его источник заслуживает доверия, но объяснения, как проверена дата, не дал.

— Я видел новый ролик, — сказал Антон. — Понимаете, что там использовано?

— Рабочее совещание. Я узнаю голос и обстановку. Нужно найти целиком.

— Вы знаете, кто произносит вопрос?

— Нет. Но в исходном разговоре его не было.

— Вы помните исходный вопрос?

— Про удалённые дубли. Пока без точной формулировки.

— Ваш материал сегодня выйдет?

— Если закончим проверку. Он будет о том, что известно по первому ролику. Второй мы обозначим отдельно. Отсутствие основания для первого обвинения не означает, что мы уже исследовали всё остальное.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Звучит плохо. Но другого исходника у меня нет. Хотите, я напишу, что поверил вам на слово? В комментариях это проживёт пять минут.

Она спросила, что он знает о поиске Никиты. Антон ответил, что мать дала ему несколько контактов, разговаривал с двумя коллегами, проверяет последние проекты. Марина могла помочь только тем, что знала сама.

После звонка она отправила ему список совместных работ, убрав личные данные людей, не относящихся к этим проектам. Последний столбец обозначила «Могу подтвердить» и оставила пустым там, где знала лишь по Никитиным словам. Ей понадобилось двадцать минут, чтобы убрать из списка всё, что раньше сочла бы обычной профессиональной осведомлённостью.

Старая запись не находилась. Она проверила переписку студии, два сервиса, которыми пользовались для созвонов, выгрузки из общей рабочей папки. Ссылки на часть файлов истекли. На ноутбуке лежали только её финальные версии, не переговоры. Марина написала бывшему звуковику Павлу, с которым делила монтаж. Он ответил, что вспомнит завтра: сейчас укладывает ребёнка.

Марина посмотрела на недоставленное сообщение. У неё начала болеть голова над правой бровью.

Лена предложила лечь. Марина ответила, что ещё полчаса, и впервые за вечер открыла комментарии, чтобы посмотреть, дошло ли до людей сообщение о подтверждённом алиби. Оно дошло. Некоторые писали, что история с ночным визитом развалилась. Другие соглашались — и тут же добавляли, что теперь нужно понять, чем Марина занималась раньше.

Под новым роликом она увидела своё недавнее объяснение: кто-то вставил его как доказательство, что она отвечает «по шаблону, согласованному с юристами». Советы Саши, предназначенные уберечь от неверных выводов, выглядели для этих людей ещё одним признаком скрываемой правды.

Марина написала: «Фраза вырвана из обсуждения удаления повторных рабочих дублей. Вопрос на этой записи мне не задавали». Прочла, отправила. Не приложила файл, которого не нашла.

Первый ответ пришёл мгновенно: «Профессионал объясняет, почему надо верить профессионалу».

Второй человек спросил, где полный разговор. Это был разумный вопрос. Она ответила, что ищет запись у участников, не может пока предъявить её. Под ответом появились смеющиеся значки.

Ей захотелось написать, что такими же доверчивыми они будут, когда в кадр попадёт кто-нибудь из них. Она даже набрала начало фразы. Потом увидела, как это можно отрезать: Марина Ковалёва угрожает пользователям фальшивыми роликами. Стерла написанное.

— Ты кому пишешь? — спросила Лена.

— Никому уже.

Телефон зазвонил с неизвестного номера. Марина сбросила. Снова зазвонил. Сбросила ещё раз и выключила аппарат целиком. В комнате стало тихо, только вентилятор ноутбука продолжал работать.

Лена подошла к столу.

— Валентина Петровна должна иметь возможность позвонить.

— У тебя есть её номер. У неё твой тоже. Я не могу сейчас.

Лена не стала включать телефон за неё. Сказала, что предупредит мать Никиты, и отошла. Марина сидела, глядя на чёрный экран, до которого наконец нельзя было достучаться. Облегчение длилось меньше минуты. Потом на смену ему пришла мысль, что именно сегодня ей могут сообщить что-то важное.

Она включила аппарат, настроила приём вызовов от нужных людей, оставила остальные без звука. Написала Валентине Петровне, что остаётся доступной, и Семёновой — что в любое время ответит на её звонок. Слова выглядели сухими. Других надёжных слов у неё не нашлось.

На столе всё ещё лежали бумаги с семинара. Марина перевернула одну и увидела расписание собственного занятия: «Как не изменить смысл, сокращая материал». Она сложила лист пополам, потом выпрямила, убрала в папку.

— Я не понимаю, почему им этого мало, — сказала она. — Меня не было в Москве. Первый ролик старый. Теперь эта фраза. Каждый раз приходится начинать сначала.

Лена стояла у книжной полки, выбирала, куда поставить освобождённую чашку. Не повернулась сразу.

bannerbanner