Кандидат в неудачники

Я слушал, ел горячую похлебку и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Да, я был в изгнании. Да, моя мана была бомбой замедленного действия. Но здесь, в этой старой башне, с этими двумя безумцами, я не чувствовал себя изгоем. Я чувствовал себя… частью команды. Странной, уродливой, но своей.

Позже, когда Тара ушла в свою келью, а Мерфи растворился в камне «для подзарядки», я поднялся в обсерваторию. Камень мягко светился в лунном свете. Лес внизу был черным морем, над которым плыли серебряные облака.

– Что же ты со мной сделал? – прошептал я.

Камень, конечно, не ответил. Но связь между нами пульсировала теплом. И в этой тишине, в этом одиночестве, до меня наконец дошло. Это не был несчастный случай. Не наказание. Это был… выбор. Пусть и не мой.

Я повернулся, чтобы идти спать, и замер. На каменном подоконнике, в луне, сидела та самая поющая канарейка из света – мое первое творение. Она устроилась здесь, свернувшись клубком, и тихонько посапывала, издавая звуки, похожие на перезвон крошечных колокольчиков.

Я не стал ее прогонять. Пусть спит.

Спускаясь по лестнице, я поймал себя на мысли, что впервые за много лет с нетерпением жду следующего дня. Не из-за надежды произвести впечатление на Элис или не опозориться на лекции. А из-за простого любопытства. Что мы придумаем завтра? Чему научимся? И какая новая, нелепая катастрофа нас ждет?

Башня перестала казаться тюрьмой. Она стала нашей крепостью. А внутри ее стен тихо посапывала канарейка из чистого хаоса, и это было самое мирное, что случалось со мной за последние несколько дней.

Глава 7. Теория хаоса и практика апокалипсиса

Утро в Башне началось не с пения птиц, а с того, что Мерфи материализовался прямо над моим лицом и прокричал в мою мысленную ушную раковину:

– ВСТАВАЙ! ПОРА ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ! У НАС ВСЕГО НЕДЕЛЯ!

Я взвыл и скатился с каменной койки. За стеной послышалось недовольное ворчание и глухой удар – видимо, Тара швырнула в стену что-то тяжелое.

– Призрак, если ты не научишься стучаться, я научусь изгонять духов! – прорычала она сквозь сон.

– Извините, извините! – Мерфи парил уже у потолка, сияя от возбуждения. – Но вы только посмотрите на камень! Данные! Он собирает данные!

Я, протирая глаза, побрел в обсерваторию. Камень на подиуме действительно выглядел иначе. Внутри него, среди танцующих искр, теперь вырисовывались сложные, постоянно меняющиеся узоры – то спирали, то фракталы, то что-то, напоминающее письмена на неизвестном языке. От него к моей груди по-прежнему тянулись тонкие светящиеся нити.

– Это отражение твоего внутреннего состояния, – пояснил Мерфи. – Твоего эмоционального и магического фона. Видишь эти резкие всплески? Это когда ты вчера испугался, что похлебка пересолена. А вот эта ровная синусоида – ты спал. Прекрасная картина! Мы можем это изучать!

– Чтобы что? – спросила Тара, появившись в дверях в растянутой тренировочной рубахе и со спутанными волосами. Она выглядела опасно.

– Чтобы научиться предсказывать! – воскликнул Мерфи. – Если мы поймем, какая эмоция или мысль вызывает какой эффект, мы сможем… ну, не контролировать, а направлять! Как кататься на диком речном пороге! Ты не управляешь рекой, ты просто знаешь, где будут камни!

Идея была… не лишена смысла. Безумна, но логична.

– Ладно, – вздохнула Тара. – С чего начнем, профессор?

– С малого! – Мерфи указал прозрачным пальцем на меня. – Леон. Спокойно. Дыши. Посмотри на эту свечу. – Он жестом зажег обычную восковую свечу на столе. – Теперь… просто пожелай, чтобы пламя изменило цвет. Без паники. Без усилия. Как будто ты просто… представляешь это.

Я сел на пол, скрестив ноги, и уставился на язычок пламени. Внутри все было спокойно. Камень мягко гудел на своей частоте, сдерживая бурлящий океан. Я представил синий цвет. Не «сделай синим!», а просто: «Интересно, как оно будет выглядеть синим?».

Пламя дернулось. На секунду оно стало зеленым, потом фиолетовым, и наконец – стабильным, глубоким синим цветом, как вечернее небо.

– Отлично! – прошептал Мерфи. – Эмоциональный фон почти ровный. Небольшой всплеск удивления. Зафиксируем. Теперь… форма. Сделай его квадратным.

Квадратное пламя? Я представил. Пламя затрепетало, его края стали резче, угловатее. Оно превратилось в маленький, пульсирующий кубик из синего огня.

– Браво! – Мерфи был в восторге. – Видишь? Не сила, не приказ! Намерение, подкрепленное любопытством! Ты не бьешь молотом по гвоздю, ты… предлагаешь гвоздю стать картиной!

Это работало. Ощущение было странным – не власть, а сотрудничество. Как если бы я шептал вселенной на ухо, а она, хихикая, исполняла мою прихоть.

– Теперь усложним, – сказала Тара, вставая. Ее золотые глаза блестели азартом. – Боевое применение. Ты не можешь метать огненные шары. Но что, если… – она схватила со стола яблоко. – Сделай с ним что-нибудь. Что угодно. Быстро.

Она швырнула яблоко мне в голову. Инстинктивно я вскрикнул и «пожелал», чтобы оно исчезло.

Яблоко не исчезло. Оно превратилось в роящихся, злых ос и с жужжанием ринулось на Тару.

– О, черт! – она отпрыгнула, с размаху ударив ладонью по рою. Осы рассыпались в пыль, которая пахла… печеными яблоками.

– Видишь? – сказал Мерфи, пока Тара отряхивалась. – Паника = агрессивная, непредсказуемая трансформация. Не «исчезни», а «убери с глаз долой». Хаос понял это как «сделай угрозой для того, кто бросил». Логично, в общем-то.

– Спасибо за логику, – проворчала Тара, облизывая ладонь, припорошенную сладкой пылью. – Вкусно, кстати.

Мы тренировались несколько часов. Я учился связывать простые, четкие намерения с образами. «Оттолкни» – и стул отъезжал. «Притяни» – и книга с полки плыла ко мне. Эффекты все еще были странными: стул отъезжал, подпрыгивая и каркая, как ворона, а книга летела ко мне, раскрывшись на странице с рецептом шпинатного пирога. Но это уже было не слепое разрушение, а… управляемый беспорядок.

К полудню я выдохся. Связь с камнем, хоть и стабилизировала, требовала умственной концентрации, сравнимой с подготовкой к выпускному экзамену по высшей некромантии.

– Перерыв, – объявила Тара, видя, как я побледнел. – Иди подыши. А мы с профессором тут кое-что приготовим.

Я вышел на узкий балкончик, опоясывавший Башню на уровне третьего этажа. Воздух был холодным, чистым, пах хвоей и свободой. Я глубоко дышал, глядя, как облака плывут над лесом. Внутри было тихо. Уставше, но спокойно. Возможно, у меня получится. Возможно, я не…

Мое размышление прервал странный звук – металлический скрежет и приглушенные крики, доносящиеся снизу, со стороны крытого перехода в Академию.

Я перегнулся через парапет. Внизу, у самой двери Башни, было движение. Не Каэлиус с гвардией. Что-то другое.

– Тара! Мерфи! – крикнул я, вбегая внутрь.

Они уже были на лестнице. Тара с мечом наготове, Мерфи – бледный от волнения (для призрака это было достижение).

– Что там? – спросила Тара.

– Не знаю. Шум.

Мы спустились на первый этаж и прильнули к узкому оконцурядом с дверью. Картина, открывшаяся нам, заставила онеметь.

К переходу, ведущему к Башне, кто-то притащил огромную, ржавую, но все еще грозного вида катапульту. Вокруг нее суетились несколько человек в потрепанных мантиях студентов, но не тех, кого я знал. Это были «отбросы» – те, кого отчислили или кто учился на самых задворках, на факультетах вроде «Истории магических конфликтов» или «Прикладной скуки». Они что-то горячо спорили.

– …точно сказали, он там! С артефактом! – кричал один, тощий, с лихорадочным блеском в глазах.

– И что? Мы что, осаду будем устраивать? – скептически возражал другой, похожий на забулдыгу-алхимика.

– Не осаду! Провокацию! – это был третий, с лицом, вечно хранящим обиду на весь мир. – Он же нестабильный! Мы его дразнем, он рванет, и его вышвырнут из Академии наконец! Место освободится! Может, нам хоть крохи с барского стола перепадут!

Моя кровь застыла. Это были не агенты Каэлиуса. Это была самодеятельность. Самая опасная ее разновидность – отчаяние, смешанное с тупостью.

– Они хотят обстрелять Башню? – прошептала Тара с плохо скрываемым… восторгом? – Без банальной магии? Старомодно. Уважаю.

– Чем они стрелять собрались? – я попытался разглядеть снаряд.

Снарядом оказалась огромная, тухлая тыква, начиненная, судя по торчащим из нее тлеющим фитилям, какой-то адской алхимической смесью. Примитивно, но если она разорвется у стен Башни, вибрация и выброс энергии могут спровоцировать что угодно – от меня до артефактов, хранящихся внутри.

– Идиоты, – холодно констатировал Мерфи. – Они могут потревожить Уснувшие артефакты внизу. Один «Вечный скунс» чего стоил…

– Надо их остановить, – сказал я. Но как? Выйти и попросить? Они только обрадуются.

Тара уже открывала дверь.

– Я поговорю с ними. На языке меча.

– Нет! – я схватил ее за рукав. – Если ты выйдешь, это будет нападение на студентов. Каэлиус придет и закончится все для нас. Надо по-другому.

Я посмотрел на свою руку. На камень в обсерватории над нами. На хаос, который только что учился быть послушным.

– Иначе, – решил я. – Я поговорю с ними. На их языке.

Я вышел из Башни, оставив дверь приоткрытой. Холодный ветер ударил в лицо. Студенты у катапульты замерли, уставившись на меня.

– О! Смотрите! Сам выполз! – закричал Тощий.

– Эй, Вирдиан! – крикнул Алхимик. – Поиграем? Мы тут сюрприз для тебя приготовили!

Он поднес факел к фитилю тыквы.

У меня не было времени на тонкости. Я не мог позволить себе панику. Я сконцентрировался на камне, на ровном гудении связи. Я представил себе не «разрушить катапульту» и не «остановить их». Я представил себе очень простую, ясную картинку.

«Это все – очень, очень плохая идея».

И я послал этот импульс. Не как заклинание. Как… предупреждение. Как очевидный факт, который вселенная просто обязана была проиллюстрировать.

Фитиль на тыкве догорел.

Рычаг катапульты щелкнул.

Тыква полетела. Но не на Башню.

Она описала изящную дугу и, с сочным хлюпающим звуком, приземлилась прямо в чашу самой катапульты, с которой только что стартовала.

Наступила секунда абсолютной, немой тишины.

Потом тыква взорвалась.

Это был не огненный взрыв. Это было нечто иное. Из разорвавшейся тыквы вырвалось облако ярко-розового дыма, которое тут же сгустилось в гигантскую, прозрачную, розовую… «медузу». Она парила над катапультой, медленно хлопая куполом, а с ее щупалец капала липкая, розовая и, судя по всему, невероятно вонючая слизь.

Первая капля упала на Тощего. Он вскрикнул и попытался стряхнуть ее. Не вышло. Слизь растянулась, как жвачка, и облепила его с головы до ног, издавая звук, похожий на чмоканье.

– Что это?! Отстань! – заорал он, безуспешно пытаясь отлепить от себя розовую массу.

Медуза мирно парила, роняя капли на остальных. Алхимик попытался ударить ее посохом, но посох застрял в желеобразном теле и был выброшен обратно, облепленный бисером из той же слизи. Обидчик просто стоял и ревел, заливаясь слезами, которые, смешиваясь со слизью, давали пар и запах тухлой капусты.

Картина была сюрреалистичной, глупой и совершенно безобидной. Никто не пострадал. Но они были унижены, облеплены вонючей розовой патокой и находились в полной прострации.

Я сделал шаг вперед. Голос мой прозвучал удивительно спокойно.

– Я думаю, на сегодня игр достаточно, – сказал я. – Идите и отмойтесь. И если еще раз подойдете к Башне… в следующий раз это будет не медуза.

Я не стал уточнять, что же это будет. Пусть фантазия работает.

Они, не сказав ни слова, побрели прочь, похожие на розовых, всхлипывающих призраков, за которыми тянулся шлейф тошнотворного сладковатого запаха.

Я повернулся и вошел в Башню. Дверь закрылась за мной. Тара и Мерфи смотрели на меня.

– Медуза? – наконец спросила Тара, и ее губы дрогнули.

– Розовая медуза, – поправил Мерфи с благоговейным ужасом. – Облипающая. С запахом. Это… это гениально. Это не насилие. Это насмешка, материализованная в форме кишечнополостного! Ты не остановил их, ты их… осмеял! И они никогда больше не придут!

Он был прав. Я не использовал силу, чтобы запугать. Я использовал ее, чтобы доказать полную абсурдность их затеи. И это сработало.

Я поднялся в обсерваторию, к камню. Узоры внутри него теперь были сложными, красивыми, похожими на торжествующий танец. Не было всплесков страха или гнева. Было… удовлетворение. Чистое, спокойное удовлетворение от хорошо выполненной, хоть и странной, работы.

– Значит, так, – прошептал я, глядя на свои руки. – Не сила. Не приказ. «Идея.» Доведенная до абсурда.

За моей спиной тихо каркнул стул, отъезжая в сторону, будто кланяясь. Канарейка на подоконнике чирикнула одобрительно.

Похоже, мы нашли наш первый, настоящий принцип. И это было даже круче, чем метать огненные шары.

Глава 8. Визит высокой делегации

Следующие два дня пролетели в странном ритме, который стал для нас новым нормальным. Утром – «лекции» Мерфи по теории хаоса (сдобренные историческими анекдотами о том, как архимаг Борунд I случайно превратил свой совет в хор поющих ежей). Потом практика с Тарой: я учился направлять хаос в конкретные, полезные русла. Получалось все еще криво. Попытка создать светящийся шар для освещения темного угла обернулась рождением стайки светлячков, которые упорно пытались встроиться мне в волосы, как в гнездо. Но это уже был прогресс.

Камень в обсерватории был нашим барометром. Его узоры стали сложнее, но предсказуемее. Я учился читать в них свои собственные состояния: вот всплеск досады (когда Тара очередной раз обыграла меня в шашки, используя тактику «напугать противника, ткнув мечом в доску»), а вот – ровная нить спокойной концентрации.

На третий день нашего затворничества спокойствие нарушилось.

Сначала Мерфи, дежуривший у окна наверху, пронзительно запищал у меня в голове:

– ТРЕВОГА! ПОДХОДИТ! БЛЕСТЯЩАЯ!

Я и Тара бросились к узкому оконцу на первом этаже. По крытому переходу от Академии к Башне шествовала небольшая, но очень внушительная группа. Впереди – Каэлиус, безупречный и холодный, как всегда. Рядом с ним – не Луциан, а сам Магистр Орденус, глава департамента магической безопасности, седовласый старец с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, способным заморозить лаву. За ними шествовали двое стражей в латах с выгравированными рунами подавления магии.

– Дело пахнет жареным, – мрачно констатировала Тара. – И не розовой медузой.

– Спокойно, – сказал я, больше себе, чем ей. Я мысленно потянулся к камню, ощущая его ровный, стабилизирующий гул. «Ты – гора. Ты – озеро. Никаких эмоций».

Раздался тяжелый стук в дверь.

– Леон Вирдиан. Откройте по распоряжению Совета магов, – раздался бархатный, но не терпящий возражений голос Каэлиуса.

Тара посмотрела на меня. Я кивнул. Она откинула тяжелые засовы и распахнула дверь.

Магистр Орденус вошел первым. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по залу, по груде ящиков, по нам, задержался на щели лестницы, ведущей наверх. Казалось, он не видел предметы, а сканировал ауру, искал слабые места, нарушения в ткани реальности.

– Вирдиан. «Шторм», – кивнул Каэлиус, его глаза выражали ледяное разочарование. – Магистр Орденус пожелал лично убедиться в… ходе вашей реабилитации.

– И в стабильности аномалии, – глухо добавил Орденус. Его голос звучал, как скрежет камней. – Сообщения о… инциденте с розовой субстанцией у северного перехода дошли до меня. Объясните.

Я сделал шаг вперед, стараясь дышать ровно. Хаос внутри дремал, придавленный моей волей и присутствием камня.

– Это была провокация со стороны нескольких студентов, магистр. Они пытались атаковать Башню. Я… нейтрализовал угрозу. Без применения насилия и без ущерба для их здоровья.

– Нейтрализовал, – повторил Орденус без эмоций. – Превратив их в конфетти из слизи. Интересная трактовка нейтрализации. Продемонстрируйте сейчас. Без провокаций.

Мое сердце екнуло. Демонстрировать по заказу? Это было худшее, что можно было придумать. Хаос не любил приказов.

– Магистр, сила не работает по команде, – осторожно сказал я. – Она реагирует на… намерения, на эмоции.

– Значит, вы не контролируете ее, – заключил Каэлиус. В его голосе прозвучало «я же говорил».

– Не контролирую в классическом понимании, – не сдавался я. – Я направляю.

Орденус медленно прошел к центру зала. Он поднял руку, и один из стражей подал ему небольшой кристаллический шар – детектор магических колебаний.

– Направьте. Вот на этот шар. Продемонстрируйте «направленное» изменение. Безопасное. Предсказуемое.

Давило тишина. Давил тяжелый, оценивающий взгляд магистра. Давило разочарование Каэлиуса. Я чувствовал, как спокойствие, за которое я так цеплялся, начинает трещать. В груди зашевелилось знакомое щемящее чувство – страх провала. А страх был худшим топливом для хаоса.

«Нет, – мысленно сказал я себе. – Не страх. Любопытство. Тебе же интересно, что будет с шариком?»