Ожившие по ошибке

— Так, идите во двор и там развлекайтесь! Это что такое?! — нервно бросали педагоги, но их голоса тонули в этом адреналиновом гуле, и звучали беспомощно и устало.

И школьники не могли насытиться, и продолжали кружиться вокруг металлических фигур, постоянно толкая друг друга плечами, борясь за внимание новых Скелетов, - а те испытывали на своём металле лёгкие прикосновения, восхищённые взгляды, попытки привлечь внимание, - и каждый подросток словно шептал без слов: «Я твой первый друг. Не обращай внимания на других». Теперь Скелеты наконец сияли, словно впитали в себя весь солнечный свет, их металлические лица теперь отражали настоящую радость, которую они так долго ждали. Болезненные эпизоды прошлого растворились, как дым. Теперь для них существовал только этот момент — здесь и сейчас, в вихре подростковых эмоций.

Куда бы ни направлялись Скелеты, толпа подростков летела за ними, как за маяком, и их глаза неотрывно следили за каждым движением Скелета, за каждой металлической улыбкой; они ловили каждое слово, каждый жест, чтобы тут же повторить, скопировать, сделать частью своей игры. А учительница Екатерина Гусева не отставала от этой карусели, - она скользила по коридорам бесшумной тенью, наблюдая, впитывая атмосферу, и её губы трогала лёгкая улыбка — радость школьников наполняла её душу теплом. Но карусель только разгонялась. Скелеты всё быстрее меняли свои маршруты, всё быстрее метались по коридорам, постоянно – «передумывая», и будто на каждом шагу у них появлялись новые планы, - и этим они только добавляли адреналина в тела подростков, которым было всё равно, где они, лишь бы там был этот крутой Скелет.

Скелеты Георгий и Дмитрий почему-то устремлялись вверх и вверх, на последние этажи, а группа подростков карабкалась за ними так, будто те сейчас выведут их в небесную ввысь, как проводники, которые знают дорогу, только бы вот угнаться за ними. И в какой-то момент, Скелет-Дмитрий действительно нашёл тайный прорыв – лазейку прямо на крышу школы. Это настолько обрадовало подростков, что они умудрились толкнуть куда-то Скелета-Георгия, лишь бы он не мешал этому моменту истины. Скелет-Дмитрий ловко прорвался через эту лазейку, как кошка, и позади него началась настоящая восторженная буря, - все подростки вспыхнули мгновенно, словно настал их адреналиновый пик, к которому они всё это время летели. И тогда, там на здании школы имени Пушкина, вскоре показалась металлическая фигура. Она вытянулась посреди крышы, и обычные горожане, проходившие рядом со школой, и случайно повернув свои задумчивые лица, вдруг остановились и "ахнули". Скелет стоял на крыше, словно достигнув вершины Эвереста, и теперь, как хозяин горы, поднял металлический кулачок вверх, как безусловный победитель. Горожане увидели, как металлический кулачок взметнулся к небу. Остальные подростки уже были в шаге от того, чтобы вылезти на крышу, но только остановились в последний момент, когда один из учителей, самый грозный, с крупным телосложением, угрожающе проорал:

- А ну ушли оттуда!

И тогда подростки стали звать Скелета обратно в школу, и сами, нехотя, но стали спускаться.

В то же время, Скелет-Татьяна, похоже, очаровала ни такую уж большую группу ребят, по сравнению со Скелетами Дмитрием и Георгием, хотя и явно обгоняя Скелета-Юлию; но во всяком случаи, один из мальчишек уже словно был очарован Татьяной ни на шутку; мальчик гонялся за ней уже, похоже, влюблёнными глазами. Сейчас он буквально летел за Скелетом-Татьяной по лестницам; глаза так и горели нетерпением, движения были стремительны, как у гончей, взявшей след, и чуть ли не задыхаясь от бега, он спрашивал ей вслед:

— Тань, а ты сегодня после уроков сразу в эту лабораторию, что ли?

Скелет-Татьяна мчалась вперёд с тем ещё проворством, а в какие-то моменты так ловко прокатывалась своим металлическим телом по металлическим периллам лестницы, что подросток понимал – «у меня так никогда не получится», - и мальчику приходилось бежать на предельной скорости, чтобы не отстать, да ещё и одновременно пытаясь поддерживать разговор. В его голосе сквозила лёгкая тревога, он боялся, что после уроков Скелет исчезнет в лаборатории, оставив его … И Скелет-Татьяна прекрасно чувствовала волнение подростка своей металлической спиной, и от этого только разогревалась, - ей было хорошо, и даже оттого, что подросток теперь кажется от неё зависим, - во всяком случаи, это очень чувствуется, он выглядит каким-то слабым.

— Да не знаю. Хотя, может, повисну чуть-чуть… — лёгкая, почти воздушная улыбка скользнула по металлическому лицу Татьяны. Её ответ прозвучал как обещание, дразнящее и интригующее.

- Ну блин Тань, подожди, - теперь послышался очень отчаянный голос мальчика, и кажется его дыхание сбивалось ни от бега, а от того, что металлическое тело Тани всё дальше и дальше от него.

Но где-то там, только тихий хохот уловило ухо мальчика, который стал ответом, и Татьяна, где-то спрятавшись в углу, ждала, пока мальчик отдышится, наберёт в рот воздуха, чтобы продолжать бегать и искать её дальше. И подросток, озираясь и видя, что нет рядом Скелета, волновался и тускнел всё сильнее. Он схватился за живот, чувствуя нечто странное, нечто вроде – зависимости? Мальчик согнулся, в животе будто образовалась какая-то пустая дыра, которую может заполнить только Скелет-Татьяна, - да, именно она, и здесь и сейчас, потому что это очень неприятно, и она ему срочно нужна, потому что странное чувство усиливается. Ну где она? Чем больше глаза мальчика фиксировали пустое пространство, в котором нет Скелета-Татьяны, тем больше пустели глаза, и тем сильнее тело паниковало, словно кислорода всё меньше и меньше.

Но глазки разгорелись снова, но только тогда, когда где-то внизу, за углом, он заметил металлический череп Татьяны, который тихо и игриво его дожидался, чтобы поскакать дальше. Когда же мальчик добрался туда, где видел череп, то там оказалось пусто, и снова его ликование испарилось в миг, и снова настала тревога, - «ну где она?» … Тело подростка начало судорожно кидаться в разные углы, потом побежало по коридору, и добежав до конца коридора, резко остановилось и подпрыгнуло от неожиданности. Внезапно, перед лицом мальчика возникли металлические руки Татьяны, - но в этот странный миг, они, почему-то, оказались больше похожи на огромные лапы. Скелет-Татьяна, порывисто вылетев перед мальчиком, взметнула к его ошарашенному лицу свои металлические ладони, изображая хищные когти; при этом издала детский, шутливый, но почему-то страшноватый звук – «БО». Но подросток оцепенел, потому что перед ним и вправду не было маленьких металлических рук, а выросли огромные когти, как у коршуна, - и это было слишком реально; мальчик чуть ли не побледнел за секунду, и даже сердечко забилось сильнее. Странное ощущение парализовало мальчика, будто когти надсмехались над ним, будто говорили – «ахах, ты в моей власти теперь, дружок». Это было настолько быстро, и настолько странно, что мальчик потерял дар речи, и забыл, что он стоит в школьном коридоре, - и вообще забыл о пространстве. Но Скелет-Татьяна быстро привела его в чувство, и какое же облегчение вдруг почувствовал подросток, когда странное ощущение растворилось, когда хищные когти, словно имеющие власть над ним, тут же исчезли, и мальчик будто вновь вернулся в реальность, в школьный коридор, и увидел перед собой игривую, весёлую, хоть и металлическую, - Таню. А та в свою очередь, заметив перепуганные глаза мальчика, удивилась, перестала двигаться, а потом засмеялась и бросила с теплом:

- Ну ты чё испугался?

И мальчик расслабленно улыбнулся, хоть и шок оставался. А затем он резко рассеялся, когда в коридор влетел Скелет-Дмитрий, а за ним бурная толпа подростков, которые не могли остановить свой неугомонный смех от того, как тот недавно вылез на крышу школы.

Но также и показывались на лестнице раздражённые лица учителей и учительниц, которые давали понять, что «профуканный урок» будет проведён позже.

И так, четверо Скелетов метались по школе, и каждый старался притянуть к себе как можно больше внимания, и выделиться.

Потом, настала большая перемена, и вынесла всё действие на простор школьного двора. Скелеты, словно четыре независимых подростка, тут же растворились в толпе. Татьяну окружила одна группа, Георгия — другая, Юлию – третья, Дмитрия – четвёртая. Каждый из металлических существ теперь был в центре своего «круга общения», умело балансируя между любопытными взглядами и жадными вопросами. В это время одна из уборщиц, опершись о подоконник, с изумлением наблюдала за происходящим, и её губы сами собой прошептали:

— Да они их съедят теперь… Хорошо, что нервы у них из металла.

Мимо прошла одна из учительниц, вздохнула, видя, как уборщица уставилась в окно, и удручённо и устало произнесла: — Теперь нам бы с ними справиться…

Между тем, Вова, Юра и Пельмень тихонько стояли в туалете, в напряжённых позах, будто их закрыли здесь и не выпускают, и каждый из них прятал свои мысли за какой-то маской безразличия. Шум во дворе продолжал терзать их, как назойливая мелодия, застрявшая в голове. Они изо всех сил прислушивались к весёлому гаму, доносившемуся со двора, словно пытались уловить не только звуки, но и саму атмосферу праздника, которая обходила их стороной. Им было до боли обидно осознавать, что они оказались в стороне от всеобщего ажиотажа, - ведь там, за стенами туалета, кипела жизнь: смех, крики, радостные возгласы, а здесь — только приглушённые тени и запах хлорки.

Юра и Пельмень нервно крутили в руках пустые пачки от «Кириешек», а взгляды метались между полом и дверью, ведущей к свободе. Вова стоял чуть в стороне, и будто разум и чувства у него вступили в ожесточённый поединок. Разум всё ещё шептал предостережения, напоминая обо всех неприятностях и страданиях, связанных со Скелетами, но интуиция, вопреки логике, твердило обратное: Это уже не те Скелеты. Они — свои. Они — крутые ребята, которые только что ворвались в нашу жизнь.

Вова сейчас ощущал себя изгоем — чувство, совершенно ему не знакомое.

Юра и Пельмень всё чаще бросали на Вову короткие взгляды, полные не высказанных вопросов, и ждали решения и сигнала, который вывел бы их из этого странного чувства одиночества, - но Вова долго молчал, пытаясь найти выход из этого лабиринта собственных противоречий.

— Ты поздоровался? — наконец, с трудом выдавил Вова, обращаясь к Юре.

— Не успел, — тихо ответил Юра, не отрывая взгляда от пола.

Пельмень, почувствовав, что пауза затягивается, нервно сглотнул и произнёс:

— Может, подойдём?

В его голосе звучала робкая надежда, но Вова лишь тяжело вздохнул, разрываясь между желанием присоединиться к веселью и пониманием, что это будет непросто, ведь Скелеты были окружены плотным кольцом, и пробиться сквозь эту толпу, то ещё дело ...

— Попозже… произнёс Вова, вытолкнув слово сквозь сжатые зубы.

***

Семён Козловский стоял у окна своего кабинета, сунув руки в карман, и неотрывно наблюдал за суетой во дворе, за тем, как Скелеты в мгновение ока стали центром притяжения для всей школы, и лицо его сейчас выглядело почему-то спокойным, будто он сейчас решил сдаться перед сюрпризом, которая преподнесла ему эта непредсказуемая жизнь, и будто и сил сейчас нет на то, чтобы удивляться, - во всяком случаи, хотя бы сейчас, когда он стоит и чувствует, что тело не сможет напрячься и кидаться исправлять этот кошмар. Сейчас он в кабинете решил выбрать путь спокойного наблюдения, - что происходит, то происходит, а там, видно будет … И так он лишь с неким отстранённым интересом следил за тем, как вокруг Скелетов подростки крутились, словно на чёртовом колесе, только очень скоростном, и смеялись через каждую секунду, что-то оживлённо обсуждали, и пытались прикоснуться к этим металлам в крутых джинсах и футболках так, будто столкнулись с ожившими легендами.

А потом, тишину кабинета Козловского нарушил лёгкий, почти призрачный звук шагов Екатерины Гусевой. Она вошла осторожно и остановилась в дверях, позволяя себе короткую театральную паузу. Козловский вздрогнул всей спиной, когда почувствовал её присутствие, - настолько глубоко он погрузился в свои мысли, что не заметил её появления.

— Семён Козловский… — голос Гусевой прозвучал мягко, она вздохнула нарочито драматично, слегка приподняв брови. На её лице не было ни тени тревоги, но Гусева мастерски изобразила озабоченность, - словно школа балансирует на грани катастрофы, и она это понимает.

Козловский бросил на неё короткий, оценивающий взгляд — он слишком хорошо знал этот её приём.

— Ну что делать-то будем? — спросила Гусева, не скрывая иронии.

Вопрос повис в воздухе, как вызов. Козловский моргнул, будто очнулся от сна, и ответил с нарочитой небрежностью:

— С чем?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гусева не смогла сдержать лёгкой усмешки. Но она быстро вернула серьёзность на лицо и с лёгким нажимом произнесла:

— Как с чем? Со Скелетами…

И тут Козловский пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. И его голос зазвучал лениво, почти сонно:

— А что делать… Пусть играются, пока учёный наш, Иван Иваныч, не выздоровит.

В этом ответе читалась вся философия директора: пустить ситуацию на самотёк, дождаться, пока «всё само рассосётся». Гусева едва заметно закатила глаза.

Затем Козловский уже всем телом повернулся к ней, и очень медленно, и в его взгляде промелькнула искорка иронии. Он произнёс, чуть приподняв уголки губ:

— Ну что, теперь Скелетов вам поручаю. Ради бога, проследите.

В этих словах было намного больше, чем просто делегирование полномочий. Тонкий взгляд Козловского, его полу-хитрые глаза, словно рассказали сейчас целую историю: о том, как Гусева всегда защищала детей, как мягко смягчала его строгость, как умела находить подход даже к самым неуправляемым. Сейчас он словно говорил без слов: «Кому, как ни тебе, стать для них своего рода школьным родителем?»

Гусева восприняла этот намёк с удивительной лёгкостью. Её лицо озарила тёплая, почти заговорщическая улыбка. Она выдержала короткую паузу, словно взвешивала ответственность, а затем просто ответила:

— Ну конечно.

С этими словами она развернулась и вышла из кабинета, оставив Козловского наедине с его мыслями. Но в её походке не было ни тени сомнений — напротив, она с таким удовольствием вышла из кабинета, что казалось, выглядела почти счастливой, будто получила не поручение, а долгожданный подарок.

***

В то же самое время, Кирилл, уже снимал рабочий белый халат. Сейчас, он будто видел перед собой картину, известную только ему одному. Двигаясь, немного поспешно, он ни на секунду не отрывался от неё, - слишком много радости, гордости и удовлетворения было в этой, слегка туманной, но очень яркой, светлой картине, которую он удерживал перед глазами. А коллеги Антон и Алла, находясь за своими столами, уже обменивались короткими взглядами, уловив эту необычную отрешённость Кирилла, который уже суетился недалеко от них.

— Кирилл, уходишь уже? Или?.. — голос Антона прозвучал так, будто он пытался вернуть друга в реальность.

— Нет-нет, я в магазин, — ответил Кирилл, просто отмахнувшись, найдя предлог.

И он, стараясь сохранять непринуждённый, бытовой вид, вышел из института, и с таким же обычным видом двинулся в сторону школы имени Пушкина. Но по пути он почему-то постоянно следил внимательно вокруг, сохраняя себя на чеку, будто не хотел, чтобы его кто-то заметил. Его состояние было слишком далеко от его искуственного, будничного вида, которого он пытался придерживаться.

Осторожными шагами он приближался к зданию школы, - пройти ему пришлось немного, ведь школа была совсем рядом, вплотную, но из-за постоянных остановок и проверок, не видит ли его никто, этот поход показался ему долгим. И с приближением к школе он всё больше замедлял шаг. И теперь, точь-в-точь как разведчик, он старался держаться в тени. Остановился он на безопасном расстоянии. Рядом его привлекла тонкая завеса листвы, и сейчас она чудно пахла, и словно сама звала Кирилла к себе, говоря – «давай ко мне, отсюда лучший вид». И Кирилл притаился там, и немного согнулся, напоминая леопарда, который выслеживает оленя, но только ничего хищного в нём не чувствовалось, а только нежность. И потом, лёгкая улыбка, которая была на лице, стала ещё шире, - она стала почти детской, и очень искренней. Перед ним развернулась картина, превосходящая все ожидания. Скелеты, - существа, творения его отца, которых он с таким риском для себя выпустил на свободу, - оказались в самом эпицентре обожания. Вокруг них прыгали ни просто школьники, а образовывался какой-то энергетический сгусток того принятия, того одобрения, которого те жаждали каждой частью своего металла.

Кирилл чуть раздвинул оранжевую листву, - нет, золотую листву, - сделав рукой ласковое движение, словно просил у листьев чуть подвинуться, - и всё ещё не желая никому попадаться на глаза. И теперь он созерцал картину, весь поражённый трансформацией привычной обстановки. В груди разливалось тёплое чувство облегчения, - только что огромный камень растворился где-то там, в душе. И гордость за свой смелый шаг сейчас смешивалась с изумлением от того, как реальность ответила ему.

«Я действительно дал им свободу… новую жизнь…» — закрепилось осознание глубоко в нём. И в эти минуты, Кирилл ни на секунду не усомнился в правильности своего решения.

31. Покой Иваныча

В покое, окружённый сочной зеленью аккуратного дачного участка, обустроился Иван Иванович. Воздух здесь помог ему: самочувствие улучшилось, хотя физическая слабость всё ещё давала о себе знать. Тело его ещё помнило, как он, раньше, был подобен стреле, - шустро перемещался, с энтузиазмом расставлял Скелетов, продумывал детали внедрения их в школьную жизнь. Теперь же энергия, будто с каждым днём подло вытекающая из него, оставляла после себя лишь тень прежнего пылкого изобретателя. Но острый нос Иваныча не переставал гордо устремляться в высоту, словно давая понять природе о том, из какой он великой эпохи, и какая миссия перед ним стоит.

Большую часть времени Иван Иванович проводил на диване, приютившемся рядом с небольшим деревянным домиком. Перед ним стоял низкий дощатый стол.

Вокруг дачи теснились стройные сосны, наполняя воздух ароматом хвои, а ещё дальше простирался бескрайний лес, манящий своей прохладой. Этот вид будто убаюкивал учёного, заставляя забыть о бурных днях, наполненных экспериментами, но всё же, голова Иваныча не сдавалась, и продолжала твердить – «вот поправимся, и продолжим великий путь, продолжим свою миссию».

За Иваном Ивановичем трепетно ухаживала его дочь Людмила. Она готовила ему еду, следила за его состоянием, время от времени уезжала по делам, но всегда спешила вернуться, - боялась оставить отца наедине с его мыслями. В её движениях читалась тихая тревога, она видела, как отца всё ещё уносит в мир нереализованных планов.

На столе перед учёным лежал его бесценный дневник. В нём хранилась история Скелетов, миссия по возрождению СССР — короткие фразы, выведенные крупными буквами, порой хаотичные, словно записки человека, балансирующего на грани гениальности и безумия. Людмила, проходя мимо, бросала на дневник удручённые взгляды. В её глазах он казался источником всех бед отца — не дневником, а приговором, способным довести до инфаркта.

Иван Иванович не расстался со своим драгоценным магнитофоном. Музыка любимого композитора, Хачатуряна, разливалась по даче, проникая в каждую сосновую иголку. Монументальные мелодии, словно невидимые танцоры, кружились среди деревьев, создавая иллюзию волшебного бала для одинокого учёного. На свежем воздухе он с удовольствием выполнял дыхательные упражнения. А когда Людмила, поддавшись минутному порыву, включила песню «Sometimes» Бритни Спирс, довольно популярную в России, - мелодия вызвала у отца резкую реакцию, лицо Ивана Ивановича чуть не побледнело, и дочь тут же выключила музыку.

Однажды, когда Людмила в спешке собиралась уехать, Иван Иванович неожиданно нарушил своё молчание:

— Шикарная машина у тебя, Людочка, — произнёс он, наблюдая, как дочь, в резиновых тапочках и с ворохом вещей в руках, несётся к своему «Мерседесу».

Людмила удивлённо обернулась. Столь редкое проявление интереса к бытовым мелочам со стороны отца казалось ей почти чудом.

— Ой, пап, мне бы за неё до конца расплатиться… — шутливо бросила она, уже подбегая к машине. В её голосе звучала нотка усталости; автомобиль был не роскошью, а тяжёлой ношей, которую приходилось тащить на себе.

— Расплатишься, нашла из-за чего переживать, — улыбнулся Иван Иванович. — У нас свои «Мерседесы» были, в моё время. Ты бы видела наши «Волги»… Каждый раз, когда на улице видал «Волгу», коленки дрожали… Вот это была машина!

Спешащая Людмила почувствовала на спине тепло отца; он тихо, и тяжело, но улыбался ей вслед, опёршись на спинку старого дивана так, будто в тело вонзили груду всякого острого … о слабости отца Людмиле рассказывали сами сосны, ей не нужно было изучать отца; она всё острее чувствовала, как секунды начинают весить в тонну, как обретают значимость, и каждое её слово в последнее время становилось кратким, и хоть сама Люда этого не замечала, но её речь и вправду, день за днём, становилась всё лаконичней, и при этом всё точнее. И сейчас, в этом коротком диалоге с отцом, Людмилу окутало теплом, и как бы она внешне не двигалась торопливо, на ней отразилась лёгкость и тихая родительская теплота. И только руки Людмилы дрогнули и чуть не уронили пакетик в руках, когда слабость в голосе отца зазвучала, на этот раз, яснее, чем в прошлые дни, когда она уловила, как отец приложил больше усилий, чтобы его голос прозвучал здраво. Но Людмила удержала себя в руках, совершив над собой усилие в том уколовшем её моменте, и вернув сосредоточенность на срочных бытовых вопросах, быстро завела машину и тронулась с места. Иван Иванович смотрел ей вслед до последней секунды, он смотрел на отъезжающий «Мерседес» до самого последнего мига, пока задник машины полностью не исчез за углом.

Позднее, Людмила и её подруга-белоруска Зося, устроились в дачном домике — такой же уютной близняшке Людиной дачи. Босоногие и расслабленные, они смаковали привезенный из Минска «Каштан», запивая холодную глазурь горячим кофе. Людмила то и дело утыкалась в деревянный паркет, проваливаясь туда своими босыми ногами, и будто тем самым, заземляя себя. Зося же тянулась своим взглядом к усталым и переживающим плечам Люды, к её шее, которые не справлялись с переживаниями.

Подруги обсуждали всё, одна тема перетекала в другую, и мелочей, казалось, не существовало, и подругам становилась всё нагляднее, насколько в их жизнях одна деталь неразрывна с другой, и эта сложность то пугала их, то расслабляла, давая им понять, что не нужно пытаться объять необъятное своими маленькими головушками. Но так или иначе, они то и дело возвращались к Ивану Ивановичу:

Зося: Его эти симфонии прут по лесам .. ахах .. Людочка, не волнуйся, с тобой он не пропадёт!

Людмила: Ты знаешь … он до сих пор думает о своих идеях, я по лицу вижу.

Зося: Ну Людочка, это-ж его призвание.

Людмила: Призвание которое толком не оценили. Слышала бы ты как он говорил, что собирается … это самое … совершить великую революцию или эволюцию в жизни человеческой … хотел сунуть этих роботов людям в дома, чтобы готовили, убирали, а может ещё и на обычных работах работали, чтоб людей освободить от ручного труда …хотя в банках этих уж точно пригодились бы, вот с этим согласна, пускай бы стояли там и консультировали …

Зося: Слушай, ну это через чур я думаю. Ну что, приятно ему чтобы сейчас робот за ним ухаживал, а не ты? Ох прости Людочка …

Людмила: А государство всё-таки умным оказалось, сказали – нет, люди типа деградировать начнут, с мест вставать уже не будут …

Зося: Да-уж, люди-то разные, народ-то разнообразный …

Людмила: Главное с этой школой всё у него получилось, насколько я слышала, а то он так страдал из-за этого, помню как говорил – великая школа им. Пушкина, где я жил, учился и становился, превратилась в дискотеку ..».

Зося: Так он сам там учился?

Людмила: Да-да. И знаешь, я чувствую, что он всё ещё в прошлом … он так и не адаптировался к нашему времени …

Зося: Милая, он человек той эпохи.

И так они разговаривали, пока не заметили, как пролетело время, и чувство вины заставило Людмилу подпрыгнуть из уютного стульчика, и начались хаотичные и взволнованные движения, - «как там отец? Не проголодался ли? Как давление? …». Не переставая ругать себя, Людмила бросилась в свой «Мерседес», чей капот и дверцы словно также вибрировали от беспокойства, - и поехала.

Когда Людмила доехала, вышла из машины и тихо вступила на свою дачу, вокруг уже было темновато, сосны словно уже спали, но они были шумнее, лёгкий ветерок покачивал их так нежно, что Людмила сама невольно замедлилась, и уже стала подходить к отцу осторожнее. Там, за столом, рисовалась неподвижная фигура отца, которую в темноте сложно было чётко разглядеть; сердце Люды ускорилось, хотя и дурные мысли ещё не успели громко зазвенеть. Она сняла обувь, чтобы почувствовать под ногами дачную прохладную траву, и стала подходить осторожно, на цыпочках, - с каждым шагом волнение подкашивало её шаги. Но потом, вдруг послышался звук, который разлил по телу облегчение, - это был шипящий, знакомый зевок, - зевок отца, Ивана Ивановича, который зазвучал поверх той нежной симфонии от сосен, словно стал дополнительной нотой для них. И женщина заметила, как там, в темноте, длинная и тонка рука, пошевелилась. Людмила ни просто глубоко вдохнула, а словно те же сосны пропустили через её тело нежную волну воздуха, и словно она сделала этот вдох всем телом. И впервые не звучал оркестр, впервые Иваныч не включил магнитофон.