Ожившие по ошибке

— Да уж, они у меня худенькие… Не знаю, не будет ли это слишком широко на них?

Продавец, не теряя своего весёлого настроя, указал пальцем на манекен, облачённый в образ, достойный обложки молодёжного журнала.

— Ну уж ни худее же вон того манекена! — хохотнул он. — Разодет как раз по вершине подросткового драйва. Судя по позе и волосам — мальчик.

Кирилл бросил взгляд на манекен, и в следующую секунду, не смог сдержать смешка, закрыв рот кепкой. Сходство с Скелетами было поразительным: тот же худощавый силуэт! И как он не обратил внимания на этот забавный моментик?! Вдохновлённый этой мыслью, он с энтузиазмом воскликнул:

— Да это прям вы меня выручили!

А после паузы, призадумавшись, глядя на манекен, шутливо добавил:

— А у вас ещё манекена-девочки не найдётся?

***

И вот, Скелеты стояли в идеально ровном ряду, в лаборатории, и не шевелились, - вся их сущность застыла в ожидании решающего момента; а перед ними, в нескольких шагах, замер Кирилл. Его взгляд, тёплый и одновременно тревожный, скользил по их металлическим лицам, будто он вглядывался в собственных детей. Кирилл осознавал риск своего шага — шага, который изменит всё. Сейчас, в этот хрупкий миг, он готовился снять с них программу: стереть жёсткие установки, ликвидировать заданные алгоритмы, лишить их базы данных о российской истории: останутся лишь обрывочные сведения — скромный справочник о том, как выжить в мире подростков, как стать «своими» в чуждой среде, а также лексические нюансы, поведенческие шаблоны…

Но всё это теперь будут справочные данные, а не жёсткие настройки.

Кирилл медлил, а Скелеты оставались невозмутимыми. Да, они были полностью готовы.

- Точно этого хотите? — напоследок, дрогнул голос Кирилла.

— Да!

Сейчас, в тишине лаборатории, железные лица высвечивали столько тонких, но мощных эмоций, что казались более живыми, чем порой человеческие лица; и Кирилл не переставал изумляться этому, и своей собственной чувствительности, будто улавливая их невидимое состояние своей кожей.

И вдруг — усмешка. Усмешка лёгкая, почти неуловимая, но абсолютно человеческая, - она проступила на лицах Скелетов. В следующий момент, Кирилл опустил лицо, и хихикнул как подросток, осознав - «Боже, совсем вылетело из головы… Они же живые. Просыпаются даже когда их отключаешь…»

А Скелеты словно прочли его мысли. Их усмешки стали ярче, почти вызывающими, - они наслаждались этим моментом полного взаимопонимания.

И ещё раз задержав взгляд на своих подопечных, Кирилл ощутил, как напряжение покидает его. Он сделал последний вдох, собираясь с силами, и… нажал кнопку отключения!

28. Дежавю Бориса

Оставалось всего несколько минут до начала уроков в школе имени Пушкина; там, у здания школы, как обычно, торчали у входа несколько подростков, и зевали, каждым движением проклиная эту входную, по настоящему для них – тюремную дверь в карцер, и лениво перебрасывались фразами, косясь на часы; их позы выражали некую смесь скуки и вызова: «Мы войдём в последний момент, и нам за это ничего не будет!».

И в эти последние минуты до звонка, тяжелее всех приходилось, пожалуй, той «мочалке» (как прозвала её Скелет-Юлия в день своего триумфального появления в школе); сейчас, оттуда издалека, толстушка мчалась из последних сил, в компании своих подружек. И она неслась, - угадайте, - снова на Бориса Макарова; тот стоял чуть ли не посередине школьного двора, проверял что-то в портфеле, и видимо, уже полностью забывшись. А опасная, паникующая стая уже подбегала, главарь-толстушка бежала, как слепая, будто спотыкаясь на каждом шагу, и было видно, что она точно сейчас снесёт любого; она уже выкрикивала на бегу, - «блин, щас звонок даст, опять с этой Дружиной разбираться» (имея в виду Дружину Иваныча, которая не прощала опозданий, а если кто-то решал сопротивляться, тогда в игру вступал Семён Козловский, и дальше начиналось перевоспитание от Скелетов, а это было хуже любого наказания). А бедный Борис, из-за своей сосредоточенности, даже не слышал восклицаний за спиной, не подозревал о надвигающейся бури, и как ожидалось, не успел и опомниться, как старшеклассница, даже не думая снижать темпа, врезалась в него. Борис кувыркнулся в воздухе и приземлился прямо в лужу у крыльца. Забавно, точно также он когда-то приземлялся на кафель в коридоре школы, сбитый именно этой же старшеклассницей. И как и тогда, из портфеля полетели учебники с тетрадками. В эти секунды глаза и руки Бориса быстро и лихорадочно попытались сориентироваться, - но быстро не вышло. Он плохо видел, капли грязи от лужи уже стекали по очкам, и ещё несколько раз его лицо с поджатыми губами от боли повертелось туда-сюда; а затем остановилось. И остановилось как-то странно, словно кто-то решил остановить сам момент, и словно все живые тела неподалёку на время заморозились. У лица Бориса возникла знакомая костяная рука, и возникла будто из воздуха. Она тянулась к нему, - вернее: снова тянулась, - как и в тот самый день; тот, который Борис хорошо помнил и который тут же всплыл из памяти и встал перед глазами, чуть ли не загораживая реальную нынешнюю картинку. Только сейчас, Борис будто не заметил металла, - сейчас, у его глаз возникла живая рука. Борис хотел моргнуть, но не смог, - тянущаяся рука у его лица почувствовалась настолько живой, что Борис нарастил на ней кожу, своим воображением, сам того не осознавая.

— Боря, ну ты чё? Опять под этого бегемота попадаешь? — раздался знакомый голос с лёгкой иронией.

Борис поднял глаза, и будто тут же прирос к той грязной луже перед носом. Это была Юлия! Но не та Скелет-Юлия, которую он знал, а совершенно другая. В свете солнца, - которое будто специально за считанные секунды осветило двор, - стояла фигура; она слегка терялась в солнечных лучах; эти лучи сейчас были слишком ослепляющими, они просвечивали сквозь металл, но для Бориса они просвечивали сквозь живую фигуру, сквозь живое тело, будто насквозь. Юлия, вся яркая, стояла перед ним, не двигаясь, и будто огромная, но лёгкая, - будто сейчас она была выше самого здания школы, и игриво нависла над ним, - нависла вся светящаяся; вместе с яркими, жёлто-белыми лучами, стреляющими на Бориса, она излучала такую энергию, что Борису показалось, будто это вовсе не лучи, грянувшие из неба, а это энергия Юлии так светит в него. А потом, наконец моргнув, он заметил: Юлия стояла в рваных джинсах, модной футболке и с причёской, словно сошедшей с обложек журналов 2000-х. Её глазницы теперь светили на него озорством, а улыбка будто была соткана из какой-то энергии свободы и драйва. А в руке всё тот же верный спутник, - миниатюрная Черепаха-Скелет. Борису вскружило голову, но картинка, несмотря на его очки, была слишком ясной, и одновременно с этим перед ним молниеносно проносились сцены из прошлого раза, заставляя его испытывать нечто похожее на Дежавю, но совершенно с другими ощущениями и атмосферой, будто весь контекст перевернулся вверх тормашками.

Тишина продлилась недолго, и пережитое Борисом оказалось почти мигом. Школьный двор уже оживился, как салют. И недалеко уже понеслись восклицания, быстро перерастающие в гул голосов: — Ааа, ничего се, они другие теперь, смотрите… переоделись!

Тут же из окон высунулись шокированные лица. Там показались учителя, застывшие с раскрытыми ртами, и старшеклассницы, хлопающие глазами, и младшеклассники, которые смотрели на происходящее так, будто перед ними развернулся фантастический фильм. И все теперь видели надвижение в школьный двор, которое не ощущалось реальным. Остальные трое Скелетов приближались к школе лёгкой, почти танцующей походкой. Их движения больше не напоминали механические рывки, они стали плавными, лёгкими, живыми, подростковыми, и одним словом - человеческими. Это было настолько неожиданно, что даже самые стойкие ученики потеряли дар речи.

Фанатки «Тату» в углу двора перешёптывались, не скрывая восторга, и одна из них не удержалась и повторила свою коронную фразу: — "Вот теперь ваще прикольно…".

В то же время, Семён Козловский, выглянувший из окна, застыл, как тот самый дуб у Лукоморья, о котором он так любил рассуждать в последнее время, - и остался так стоять. И многие из взрослых, только глазком увидев картину, замерли на месте от шока, а уборщица у окна и вовсе перекрестилась.

Шум вокруг плавно привёл в чувство Бориса. Казалось, он и Юлия сейчас общаются телепатически, проясняют ситуацию, - и улыбка Юлии становится шире вместе тем, как лицо Бориса начинает отражать понимание. И внутри неё произошёл триумф, когда она заметила, как губы Бориса наконец-то начали искривляться в улыбке; и она нетерпеливо ждала, пока он уже сотрёт свои очки от грязи, - но Борис, кажется, и без того уже хорошо видел. И наконец, кое-как поднявшись на ноги, он плавно опустил взгляд на свой красный галстук, и потом, взгляд стал вопросительным, и застрял на этом галстуке, будто ожидая, пока галстук объяснит, что он делает у него на груди. Но Юлия быстренько и весело произнесла:

— Борь, фиг с ней, с этой Дружиной, уже ни прикольно…

И тогда смех вырвался из груди Бориса непроизвольно, и оттого, насколько всё-таки абсурдной казалась ситуация. В голове звучало радио из вопросов: что изменилось? Почему Скелеты вдруг стали такими… живыми? Но Борис будто не слышал уже собственных мыслей, - взгляд Юлии, полный тепла и вызова, заставлял его забывать обо всём, и сейчас, просто принять то, что происходит.

А затем, рука сама потянулась к костяной, но живой ладони Юлии. И их пальцы переплелись.

В этот момент Борис ясно почувствовал: впереди, их ждёт нечто совершенно новое.

— Борь, это будет адреналин… — словно подмигнула Юлия, и в её глазницах вспыхнули нетерпеливые искорки.

А шок, который стоял во дворе школы, уже растворялся, и теперь вокруг наполнялось просто смехом. Из окон уже переглядывались Вова, Пельмень и Юра, и даже они были не в силах скрыть улыбки. А Ксения Петрова, не справляясь со своим восторгом, буквально подпрыгивала в коридоре так высоко, как могла, чтобы перепрыгнуть эти заслоняющие спины и разглядеть новых Скелетов. Из всех окон таращились лица, энергия уже бурлила вокруг и фонтанировала в школьных коридорах.

А Скелеты, уже все вчетвером, приближались к недоумевающим охранникам; «Английский гвардеец» теперь ещё больше остолбенел по своему виду, с глупым видом, а «Прыщавый» зажался, будто пытался защититься от нового кошмара своей родной чашкой чая. И они видели, что Скелеты готовы были уверенно, легко и празднично - шагнуть внутрь, будто их долго ждали.

Борис Макаров:

Не забуду тот момент, когда Юлия протянула мне руку, - мурашки пошли по телу. Она стояла передо мной, светилась в первых утренних лучах солнца, и как будто говорила: - «да, Боря, ситуация повторяется, и это не случайность, - ты снова упал, и я снова тяну тебе руку, - но только я уже другая и живая Юлия». Помню, что боль от падения в грязную лужу мгновенно прошла. Это было… весело? Да, абсурдно весело! Как будто кто-то в шутку облил меня водой, грязной, холодной, но отчего-то приносящей радость. Мгновение казалось мне судьбоносным, переломным, таким, что изменит всё. И чувство такое, что время специально остановилось. Когда тонкие пальцы Юлии потянулись ко мне, я ощутил: это Судьба, - ни больше, ни меньше. Как объяснить это странное чувство? Почему она протянула мне руку именно после того, как та же самая толстушка, что и в прошлый раз, сбила меня с ног?

Но ведь для меня они больше не были Скелетами. Всё изменилось в тот день на качелях, когда Юлия призналась. И я знал это. Я чувствовал это ещё до её признания, но держал это в себе, - я боялся, что это мои ощущения, преувеличенные, что мне это кажется или хочется … А моё сочинение, то самое, написанное от всей души, оказалось ключом к этой реальности. Я долго вынашивал эту историю — про оживление робота. Когда писал, не осознавал, что создаю исповедь. И вот — история ожила. Прямо перед моими глазами. Никогда не забуду этот день.

Уже подходя к школе вместе с Юлией и остальными, я ощущал лишь одно: всё позади. У нас появились друзья — живые, настоящие. И я ни капли не сожалею о пройденном пути: ни о Дружине Иваныча, ни о чём-либо ещё.

А в школе была почти такая же суета, как в тот первый день их появления, только теперь она была пронизана радостью.

И самое смешное: Козловский, как и в первый день, опять смешно выбежал вперёд и споткнулся. И на этот раз смех вокруг был каким-то тёплым, беззлобным — все просто вспомнили его «дебют», - у всех тоже случилось Дежавю.

А новый охранник просто стоял с растерянным видом, и я думаю он размышлял – «нужна ли школе такая охрана теперь?». А Вова, Юра и Пельмень, кажется, пошли в туалет, поговорить, - срочно видимо обсудить новые реалии.

Проходя по коридору с Юлией, я замечал, как все буквально пожирают её взглядом, с головы до ног. Когда она шутила, взгляды сразу становились дружелюбными. Как ей удалось так быстро адаптироваться? Её речь, манеры… Интересно, но я не видел разницы между Юлией с качелей и нынешней. Изменилось только одно — её поведение. И это вызвало настоящий фурор. Повторю: я знал истину. Юлия ожила задолго до истории с Зоопарком. Я чувствовал это, но боялся признаться самому себе, думал, что это лишь плод воображения, отражение моих желаний. Сочинение тяготило меня. Но теперь… теперь я выдохнул. Я не сумасшедший, я всё чувствовал правильно. Только вот ожила она ни от любви и привязанности, а от боли и равнодушия, - вот где я промахнулся, в своём сочинении, - как будто жизнь сказала: да, Борис, ты по сути прав, но я тебя лишь немного скорректирую.

А вот все в школе … они всё равно оставались слепы. Они не видели, не понимали, что Юлия и остальные — живые. Для них изменились лишь внешние атрибуты: походка, одежда, - но по сути же они были прежними... Это задевало меня, была даже обида, но я не позволил этому чувству омрачить мой день. Я просто расслабился, позволил себе раствориться в моменте, разделить радость с остальными, хотя вопросы не оставляли в покое: А что впереди? Как поведёт себя Козловский? Что решат учителя? Знает ли Иваныч правду? Решили ли Юлия и остальные раскрыть тайну?

Не знаю, но я твёрдо уверен в одном: они станут нашими друзьями, и никакие школьные стены не смогут этому помешать.

29. Новые Скелеты

В кабинете Козловского, впервые за долгое время, сгущался едкий туман, он снова курил одну сигарету за другой, и снова пытаясь свою новую, неожиданную, нарастающую панику утопить в табачном дыму. В этот вихрь отчаяния ворвалась Екатерина Гусева, и тут же захлебнулась дымом и закашлялась, отчаянно отмахиваясь рукой, - но сейчас, в её глазах плясали озорные искорки, она явно находила ситуацию забавной.

— Боже мой, опять тут пожар?! Козловский, что происходит? Это что — вторая стадия вашего научного эксперимента?!

Козловский взревел:

— Н-е-езнаю-ю!

Он прижал телефон к уху, как спасательный круг:

— Институт… Эй… Мне нужен Иван Иванович, срочно!..

Затем глаза расширились до предела:

— Как это на даче?! Что значит на даче?! Что мне надо?! Мне надо узнать, почему эти Скелеты тут цирк устроили! Переоделись в модников, уже матом ругаются, это что, шутка?! Свяжите меня с Иванычем!

А в этот момент, Гусева продолжала театрально прикрывать рот, делая вид, что задыхается от дыма, но на самом деле пытаясь скрыть своё истинное настроение, свою лёгкая шалость и веселье; и она еле сдерживала смех, наблюдая за метаниями директора, как он тараторит в трубку и цепляется за последнюю надежду.

— Да-да, передайте трубку сыну, хорошо… - сказал Козловский.

Он тяжело вздохнул, на несколько секунд бросив свой кипящий взгляд в сторону, после того, как узнал новости о состоянии Ивана Ивановича, и на несколько секунд уставился на портрет Пушкина, и так, словно это Александр Сергеевич всё подстроил; а потом продолжил:

- Кирюша, я понимаю, что отцу плохо, но или ты разберись с этой чертовщиной, или…

И снова пауза, Козловский стал нервно почесывать лысину, после слов Кирилла: «Отца лучше не беспокоить. А Скелетов не в коем случаи не трогать». А потом протараторил:

— Да господи боже, не прогоню я этих Скелетов! Понимаю, что он воспринимает их как детей своих… Да-да… И это же его создание — гениальное! Как я могу? И потом — что они натворят на улице? Потом мне же за это прилетит… Но что мне теперь дать им тут в этих шмотках бегать? Ты чего их так нарядил? Что значит они потребовали? Поломались вдруг и потребовали другой одежды? Нам что теперь выполнять требования роботов, лишь бы не убежали куда ни будь?

И так, диалог с Кириллом ещё тянулся, но всё уже было ясно, и Гусева, уловив развязку, бесшумно выскользнула из кабинета, и ещё и потому, что её чуткое ухо уловило шум в буфете, - а там, похоже, разворачивалось нечто весёлое.

И да, буфет уже кружился в безудержной энергии веселья и шуме битвы, - школьники обменивались ударами пирожными-язычками, кувыркались, летели из одного конца буфета в другой, умудряясь кататься по столешницам, и в центре всего – Скелет-Юлия, которую буфетчицы не узнавали и только вопросительно таращились на неё, не веря глазам, и разводя руками, восклицали: — Матерь божья! Что с этими роботами стало?

И все гонялись за Скелетом Юлией, все пытались поймать это металлическое пёрышко, - настолько лёгкой она казалась, - и была просто воплощением этого веселья, как стихия, которая сейчас сметёт этот буфет. Она кружилась, перепрыгивала по столам, наслаждаясь моментов вовсю, и это она устроила драку пирожными, и теперь кидалась ими в подростков лёгкими, воздушными движениями; мальчики и даже девочки старались догнать её, не жалели сил, но всё равно никто не мог угнаться за этим металлом, который словно не имел веса, и которую никак не могли перехитрить и загнать в угол.

В какой—то момент, Скелет-Юлия резко оставила свою Черепаху-Скелета на столе и с детской непосредственностью побежала дальше. Подростки, увидев, как легко Юлия рассталась вдруг с Черепахой, на секунду замерли на месте; они не могли поверить, что Юлия так легко оставила её. А потом тут же кинулись к Черепахе и окружили её, и мальчишки теперь останавливали друг друга руками, толкались, и началась новая битва под названием - "кто первым коснётся Черепахи".

— Юль, можно Черепаху взять? А? – громко кликали Юлию.

И Юлия, с какого-то дальнего угла, откликнулась так, будто Черепаха была уже обычной игрушкой: - «Да берите …»

И подростки жадно набросились на Черепаху. Самый ловкий из мальчиков успел схватить её первым, но теперь держа её у живота что есть силы, опустив голову, помчался, сам не видя и не зная куда; а за ним побежала целая толпа, и началась настоящая игра в рэгби, на "радость" буфетчицам ...

— Девочка, слушай, ты за свою Черепаху-то не боишься? – с тревогой, видя, что Черепаху никак не могут поделить, и началась настоящая драка из-за неё, обратилась буфетчица к Юлии. - Сейчас на части разберут…

— Да не, — беззаботно улыбнулась Скелет-Юлия, и её голос зазвенел, как колокольчик.

А в стороне, смущённо, тихонько, бегая глазками вокруг, стоял мальчик Таркан, немного грустно наблюдая за тем, как Черепаха-Скелет уже прыгает из рук в руки. Он стоял и боролся с чем-то внутри, пока в конце концов, не выдержал, и на весь буфет громко выпалил:

— Эта Черепаха может полететь!

Громкое признание взорвалось в буфете, но не задев ни чьё ухо, - да, это было смелое признание Таркана, и он долго хранил эту тайну, но только те несколько подростков, что расслышали эту странную новость, разразились смехом: — Таркан, ну ты вообще фантазёр, ахах…

А вот и Екатерина Гусева появилась! Она тихо, словно не желая нарушать этот беспорядок, плавными шагами, медленно подходила всё ближе, как в эпицентр этого кошмарчика, и теперь молча, спокойным, мягко светящимся лицом, просто наблюдала. На её лице стояла тень понимания. «Ну хорошо, — подумала она. — Пусть немного поиграются с язычками и новой Юлией. Ничего страшного, такое ведь не каждый день бывает…».

А потом она поймала глазами Скелета-Юлию. И уже не отрывалась. А в голове пошла попытка разгадать загадку: что же произошло с этими Скелетами?

Гусева стояла среди летящих пирожных, которые в какие-то моменты свистели очень близко от неё, но она стояла так, будто это дождик полил, обычное природное явление. И скрестив руки на груди, продолжала размышлять, при этом не отрывая пристального взгляда от Скелета-Юлии, которая порхала между столами с ловкостью циркового артиста. Уборщицы, сбитые с толку, перешёптывались и бросали на Гусеву вопрошающие взгляды. И тогда раздался отчаянный голос одной из них:

— Так, ну может вы хоть вмешаетесь?

Но Гусева не слышала, её мысли витали. А затем, внезапно её внимание привлёк топот маленьких ног — это Таркан, с обидой на лице, подлетел к учительнице, и весь в волнении, с уже пылающими щёками; всё же, мальчик хранил сокровенную тайну — тайну, которая терзала его душу: Черепаха-Скелет умеет летать! Он долго скрывал это чудо, но теперь, когда Скелет-Юлия больше ни держит Черепаху при себе, когда все имеют право поиграться с ней, да ещё и ни делятся с ним, Таркан решил раскрыть свою тайну миру!

Схватив край платья Екатерины Гусевой, мальчик умоляюще взглянул наверх:

— Эта Черепаха может лететь! Она… она полетела у меня дома, — выпалил он, а затем виновато запнулся. — Когда я… украл её…

Взгляд женщины с трудом оторвался от Скелета-Юлии, чтобы опуститься на Таркана, - она будто оторвалась от неба, полного язычками, хохота, и прыгающих по столам, металлических, но живых ножек Юлии, и заземлилась. Последовала небольшая пауза, и потом Гусева улыбнулась, не принимая всерьёз детские фантазии, и нежно и спокойно проговорила:

— Тарканчик, забудь об этом. Украл и украл — ничего страшного. Главное, что ты осознал свою ошибку и больше не повторишь её, верно? А летать… О, она ещё как умеет! Но пока у нас по школе летают только пирожные.

И тот же момент, с визгом, мимо пронеслась Скелет-Юлия, но заметив учительницу, она также быстро притормозила. Она впала в какую-то нерешительность, увидев перед собой фигуру Гусевой, и растерялась, как теряются провинившиеся дети, и даже не решаясь поднять на неё свой черепок. Но Гусева смотрела на неё с тёплой, почти материнской нежностью, хотя в её взгляде читалось и требование — "объяснись". Металлические суставы Юлии едва заметно подрагивали, выдавая внутреннее волнение, и она всё ещё не смотрела на учительницу.

— Ну что, усиливаем коллективизм и труд? — с игривой интонацией спросила Гусева, лукаво подмигнув. Её слова эхом отозвались в памяти — так когда-то звучали наставления Дружины Иваныча.

— Ну, Екатерина Гусева… — неуверенно пробормотала Скелет-Юлия, словно пробуя имя учительницы на вкус. — Ну мы просто…

И буфет уже погрузился в тишину; все взгляды были прикованы к Юлии. Теперь школьники затаили дыхание, ожидая, что же ответит их механическая подруга. Но Скелет-Юлия молчала, её движения стали ещё более скованными.

— Ну ладно, не хочешь говорить, не говори, — мягко произнесла Гусева. — Может, потом скажешь…

В этот миг что-то неуловимо изменилось в воздухе. Чувствовалось одно: Гусева смотрит на живое существо перед собой, на такую же школьницу, и её взгляд говорит больше слов: «Ты такая же, как они».

Но школьники, не до конца понимая эту немую сцену, переглядывались, спрашивая себя – «почему Гусева разговаривает с Юлией так же, как с нами?».

А Скелет-Юлия, чувствуя на себе тепло Гусевой, уже тихо, про себя, наслаждалась этим мгновением, не глядя всё ещё ей в глаза, но изучая её туфли. Но Гусева так и стояла, в выжидательной позе, скрещёнными руками, и демонстративно ждала, пока черепок поднимется, - и ждал этого весь буфет. И тогда, Юлия набрала смелости в свои металлические плечики и подняла «глаза». Взгляды Гусевой и Юлии столкнулись с такой нежностью, что все стоящие неподалёку подростки ощутили волну тепла, и их лица вдруг трепетно дёрнулись наверх и по сторонам, будто в буфете зажгли ещё сотню ламп.

— Ну таких модниц в Москве, наверное, не отыскать, Юлечка, — с улыбкой произнесла Гусева, окинув взглядом модную одежду Юлии.

И какая же радость охватила Юлию от этих слов.

А где-то намного дальше, стоял подросток, у которого в руках была Черепаха-Скелет. И черепаха вдруг стала горячей, вдруг начала двигаться в руках мальчика слишком плавно, будто имитируя нежность. Мальчик испугался, и осторожно положил Черепаху на стол. Кажется, будто Черепаха нагревалась от радости, и мальчик отошёл от стола на несколько шагов, немного побледнев.

30. Долгожданное Приятие

Какое воодушевление творилось в стенах школы, - подростков было не удержать. В коридоре, ученики, от младшеклассников до старшеклассников, столпились вокруг Скелетов, как пчёлы вокруг улья, и от их возбуждения, школа будто сама прыгала на батуте. Лица подростков светились, их энергия уже била через край, каждый стремился приблизиться к Скелетам, коснуться, заговорить, мгновенно подружиться. А раздражённые и сосредоточенные учителя с трудом пробирались сквозь этот хаос, прижимая к груди учебники и папки; быстрые шаги, опущенные взгляды — они спешили прочь, оставляя сцену подросткам и их новым кумирам, и уже и не старались их успокоить, а только искали хоть малюсенькую дырку, через которую можно улизнуть сквозь этот пожар. И было ясно: битва проиграна. Подростков уже не оттолкнуть от Скелетов — ни уговорами, ни строгими взглядами. Очарование новых - Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия - оказалось сильнее любых запретов.