Двадцать пять бессонных ночей

Кристина явно и четко слышала голос, словно женщина находилась рядом. Перепуганная девочка рассказала об этом папе. «Не к добру это», – тогда печально произнес он и оказался прав. Вскоре у Кристины отнялись ноги. Позже, совершенно случайно, в одной захудалой книжечке, она прочитала откровения некого доктора – медиума М. Маршала, мол, он тоже слышит голоса и даже изучает их. По его разумению, голоса доносятся из параллельного мира, где обитают духи…

Кристина с пренебрежением относилась к глупым книгам и к людям, желающим заполучить славу раздуванием дешевых интриг. На щекотливую тему у Кристины была своя точка зрения и личный опыт. Голоса повторялись, прослеживалась некая система в их появлении. Чаще всего они возникали ночью, после полуночи… Стенания… Причитания… Проклятия… Один и тот же голос! Женский… Иногда он разрывал Кристине душу… Приходилось затыкать уши ватой, только бы не слышать! Своих забот достаточно…

Марфа ушла. Закрыв за ней дверь, Кристина суетливо взялась искать потрепанную брошюрку сомнительного доктора. На первой странице, перед оглавлением, были указаны контактные телефоны автора статьи, Кристина помнила об этом. Конечно, она не верила, что некий доктор М. Маршал сможет помочь в данной ситуации, но навести на правильные размышления, дать зацепку в запутавшихся рассуждениях…

– Доктор Маршал давно умер. А кто его спрашивает?

Кристина положила трубку. За окном начался дождь, легкий летний дождь. Он прошел скоростным ливнем. После дождя над мостом зависла радуга.

«Какие красивые декорации, – сидя в коляске, разглядывая через широко распахнутое окно сочные краски новорожденной радуги, размышляла девушка. – Нас вписали в замечательные пейзажи. В сказочно-восхитительные картинки… И никто не позаботился о нашем душевном равновесии, спокойствии».

Кристина расплакалась. Радуга растворилась, словно её никогда и не было… Так исчез и Игорь.

По мосту, спотыкаясь о разбитую дощечку, заспешили люди. После ливневого дождя горожане отправились по делам. На другой стороне реки много муниципальных заведений: гордской совет, городской банк. И городская больница тоже… При больнице – флигель. Жёлтый, с красной черепичной крышей… Кристине рассказывали о нём… Говорили, что там не хуже, чем дома… И что человеку-инвалиду лучше находиться под постоянным присмотром медицинского персонала…

«Мы и так под пристальным наблюдением! Кто-то смотрит на нас из невидимого нами мира. Нет, добровольно я не сдамся. Чтобы моя жизнь прошла в окружении колясочников… не бывать такому! Мне необходим Игорь! Я хочу счастья!»

Внутри всё клокотало! Кристина быстро отъехала от окна. Делая резкие круги по комнате, она металась. В гневе, натыкаясь колесами коляски на стул, стол, диван, громко кричала: «Эй, ты! Верни мне Игоря! Знаю, ты во всём виновата! Кто ты такая, черт бы тебя забрал?!»

Эмоциональный приступ длился долго. Разболелась голова… Засосало под ложечкой…

«Таблетки… Их необходимо выпить! Без них уже не справиться… Доктор велел принимать антидепрессанты».

Горсть. «Можно сразу… Тогда – конец…» Отложила… Вернулась к телефону, снова набрала номер… Услышала:

– Доктор Маршал подготовил преемников. В клинике есть специалисты по снам. Вы хотите записаться на приём?

Сны. Когда-то людям снились яркие сны. Необычные явления наблюдались с незапамятных времен… Свидетельства тому – старые книги, в которых написано: из века в век горожане видели сны, вносящие в реальную жизнь хаос и смятения; будоража мозг сочными видениями, они просверливали острым чувством неудовлетворения простую налаженную жизнь. Проснувшись, смакуя наяву призрачные картинки, люди совершали необдуманные поступки – покидали границы города… И… исчезали…

Руководство города приложило немало усилий, чтобы упорядочить сны добропорядочных сограждан. С решением проблемы – блокировкой цветных снов, у людей пропало желание нарушать четко обозначенные границы объяснимого и допустимого. Но иногда… В редких, исключительных случаях…

– Я хотела бы узнать, не обращался ли мой друг в вашу клинику за помощью. Мой друг исчез… Три месяца тому назад.

– Клиника не вправе распространять информацию о клиентах. Всё строго конфиденциально. На приём будете записываться?

***

У волшебника было всё: голубой вертолет, исполнители поручений, связи, деньги, но абсолютно невидимое, самое важное, отсутствовало. Нет, я не о душе. Алик не умел любить… Это терзало…

Он принял меня такой, какой я была… И жалел. Я же хотела любви! …Ах, как он старался сделать меня счастливой! Возил по свету… Баловал, потакал… Возносил!

Это была его идея, с выставкой… У меня мало картин… Я – начинающий художник. Но он настоял. Он говорил, что все мои полотна – прекрасны! Особенно ему нравилась картина «У моря». Увидев её впервые, он не смог скрыть нахлынувших чувств…

– До того, как ты вошла в мою жизнь, я был бесконечно одинок, – потом произнес он, потрясенный до глубины души картиной. – Ты так хорошо передала одиночество… А эта бездомная собака, прибившаяся к ногам путника, лишь подчеркнула пустоту окружающего мира…

– Как ты понял, что она бездомная? Как догадался, что собака не принадлежит человеку?! Она ведь шагает рядом, почти путается под его ногами…

– Слишком рядом… Словно это ее последний шанс.

– Мне тоже нравится, как получилась картина…

– Малыш, у тебя все картины хорошие. «Город весной», «Город летом». «Радуга над мостом». Знаешь, я слышал об одном художнике. Мне о нём рассказывал папа. Я был тогда совсем маленький. Художник зациклился на одной теме: он изображал больницу… Он так хорошо передавал страдание на лицах больных… Нервное напряжение докторов… Что не мог переключиться ни на что другое! Больница стала его излюбленной темой. Она его и прославила… И погубила.!

– Как это?

– Ему стали сниться персонажи картин… Во сне они нападали на него, с лицами, искаженными гримасами боли и злобы… Ругали его, надсмехались над ним.

– Ужас какой-то… С ума можно сойти!

– Он и сошёл…

– Откуда ты знаешь такие подробности из жизни малоизвестно художника?

– Эта история моего дедушки. Я никогда не видел его… Появился на свет уже после его кончины… Кстати, картины сохранились, их принял краеведческий музей города, откуда дед был родом.

Перед выставкой я закрылась в мастерской. Волнение переполняло меня… Никого не хотелось видеть… Даже детей, (они приехали по случаю маминого звездного часа), но с ними я встречусь позже…

В состоянии натянутой струны (мозг накалился и взбудоражился), зная, что проведу ночь без сна (лихорадило), принялась за новое полотно…

Город. Голые деревья напротив резных ставен окон… Скользкими ветками они бьют по грязному стеклу… Только что прошел дождь, последний ливень осени. Скоро зима… По нервному состоянию природы видно: вот-вот выпадет снег. Даже по унылому лицу девушки, прилипшей носом к стеклу (ей тяжело), остро ощущается дыхание зимы…

Зима – чистый лист! Время перемен. Всё, что не сложилось, выдуется порывистым ветром… Всё, что приносило боль, скроет девственный снег…

Давно перевалило за середину ночи. Стрелки часов наматывают круги… Выдохлась. Работать, не понимая, где ты, по какую сторону полотна, в реальном мире или в вымышленном, – колоссальная трата энергии… Лицо девушки удалось.

В моей мастерской – диван. С чувством полного удовлетворения рухнула на подушку. Сомкнув веки, задумалась о картинах. Правильно ли их разместили? Картины должны следовать одна за другой… Нужно соблюсти хронологический порядок их создания, только так проступит связующая нить! А впрочем…

***

…Вязкий песок. Проваливаются кроссовки, их засасывает. Ничего не изменить! Не хватает сил вернуться… Нет дороги назад… Она стерлась, словно ее никогда и не было…

Пристала собака, бездомная… Ей ничего не надо мирского: есть, пить… Она существует одним желанием – только бы не прогнали…

Скоро ночь. Солнце коснулось залива… Огненный шар в последний серый миг окрасил багровыми тонами линию горизонта…

Буйство красок не взволновало человека… Он обречен! Идти, шагать… Увязать, пробираться… Он – странник…

***

«Сука! Верни мне Игоря!»

Вздрогнула!.. Голос был четким. Яростным. Злобным! Я его слышала, хоть и спала… Голос был вне сна! Именно он меня разбудил.

Резко проснувшись, не сразу вспомнила сон. Только потом, пропустив не одну чашку крепкого кофе, поняла: приснился странник. Вымышленный персонаж… Герой картины «У моря».

Ах, Алик! Это всё твои россказни… Но голос!..

***

Выставка удалась. Тщеславие распирало меня изнутри. Обо мне напишут в газетах, в журналах! Алик пригласил на званный ужин нужных людей. Через них он организует продажу картин. Я стану богата! Сказочно богата! Боря, я утерла тебе нос!

Как ты там, мой бывший муж? Слышала, у тебя родился малыш. Интересно, чей он сын? Того, молодого и красивого? Или, всё же, он – твой? А-а-а… Ты не хочешь знать… Так легче.

Но почему ты не пришел меня поздравить? Отчего даже не позвонил? Если бы не ты, никчемный Боря, я бы в этой жизни… В самый трудный для меня час, когда отняли грудь, ты ушёл… И отнял всё… Веру. Надежду. Любовь. Оставив взамен боль, предательство, страх…

Много вечеров я проплакала, проклиная эту жизнь… Тебя, плюгавый человек. Сколько моих горьких слёз увидел созданный мною город…

Мне хотелось сотворить рай! Где-то… Для кого-то… Я старалась. Дома города получились пряничными. Такими славными, что люди, случайные посетители выставки, не могли оторвать от них глаз! Но вдохнула ли я в полотно счастье? Могла ли я вдохнуть в него чистую энергию, когда задыхалась сама?.. Спасибо тебе, Боря, паршивец и мерзавец… Если бы не твое предательство… И всё-таки, я состоялась! Наперекор всему…

– Люся, ты чего? Плачешь?

Алик обнял меня, прижал к себе. Он жалеет меня… Знаю… Никогда не оттолкнет. Чувствую! И он боится одиночества. Я для него, что бездомная собака с картины… Путаюсь под ногами.

Выдула нос. Вытерла слёзы.

– Помнишь, ты рассказывал мне о своем дедушке, художнике?

– Конечно.

– Ты думаешь, меня затягивает придуманный мной город. Ответь честно, да?

– Нужно попробовать что-то ещё. У тебя получится, малыш.

Я не рассказала Алику про голос. Нет. Моя жизнь только наладилась. Есть мужчина, который принял меня такой, какой я стала. Пусть он не любит меня, но он проявляет ко мне жалость, сочувствие. В конце – концов, он заботится обо мне! Может, этого достаточно…

***

Кристина сидела у окна. Прошел ливень… Он выпачкал стекло. Много месяцев минуло с тех пор, как пропал Игорь… Кристина не могла принять ситуацию, как данность. Ей хотелось её разрушить. Изменить! Одним движением руки, одним мазком кисти.

На день рождения ей подарили мольберт, треножник, кисти, краски. Хорошие, милые, добрые старые друзья, они по-прежнему для неё старались… Марфушка в положении. Жизнь продолжается… Жизнь без Игоря.

В порывах отчаянья Кристина ругала этот мир! Злилась и гневалась на несправедливость. На фальшь, клоунаду! Она пыталась докричаться до Господа! Но потом… прислушивалась. И слышала… женский голос. Радостный, счастливый. Она слышала смех! Звонкий, заливистый. Она слышала!!! И надеялась, что услышат её!

Почему-то Кристина знала, что голос имел прямое отношение к исчезновению Игоря! «Знала», – конечно, не совсем точное слово. То, что он появился перед тем, как пропал Игорь – слабый аргумент причастности голоса к несчастью.

Чутье… Внутреннее… Интуиция! На интуицию можно опираться без аргументов и фактов. Без знаний. Именно она, интуиция, подсказывала: во всех бедах и злоключениях виноват голос! И в том, что отнялись ноги. И в том, что ушел любимый. Где он? Что с ним?..

«Сука! Верни мне Игоря! Я без него задыхаюсь!»

Грязное стекло. Его не почистили в конце лета, пропустили момент… Резко наступили холода. Окна остались пыльными… Теперь, после сильного дождя, они в странных потёках…

Есть люди, которые умеют читать по руке. Разве нет умеющих… читать потёки? Вот дорога. Кривая… Путник… Усталый. Собака… Поджала хвост.

Кристина заскулила в голос! Говорят, если сесть за полотно и увлечься творческим процессом, то реальный, гнетущий мир… отпустит. Его можно будет оставить позади себя, хоть ненадолго…

Каким-то образом, при глубоком погружении, наша сущность перемещается в иное измерение, туда, где легче. Краше.

Падают листья. Яркость красок парковой аллеи будоражит сознание, но девушка уныло прислонилась к стволу старого дерева. Она ждет кого-то. Замерзли руки, съежились плечи…

***

Давно не посещала провинциальные города. Не было надобности. Сойдя с поезда дальнего следования, с лёгкостью домчавшего нас, жителей мегаполиса, до уездного захолустья, проявила обывательское любопытство: чем живут в узком, затхлом мирке люди?

– Люся, ты действительно хочешь подарить свою лучшую картину непопулярному музею? Милая, ты можешь еще передумать…

– Музей хранит полотна твоего деда! Алик, для меня большая честь разместить здесь одну из своих картин.

К нужному зданию мы шли пешком (в городе отсутствовал таксопарк). Хотелось своими глазами оценить краеведческий музей, убедиться в том, что в новом доме, на новом месте картине будет хорошо. Не сыро…

За картину я переживала. «Девушка у окна» далась с трудом. Много месяцев подряд, пока я работала, меня преследовал женский голос. Он приходил ночами… Нет! Нужно сказать иначе. «Приходил» – слишком простое слово для необъяснимого явления. Голос возникал! Из неоткуда. А зазвучав, он кричал! Ругался! Обзывал грязными словами. Глумился надо мной…

Иногда я слышала стон. Глухой, надрывный… Это невозможно, как страшно! Да, я хотела избавиться от полотна! Отвезти его в глушь-таракань! Чтобы не видеть! Не слышать! Забыть…

Как только я закончила картину, её пожелали купить состоятельные люди, знакомые Алика. В мастерскую они пришли с пятилетним ребёнком. Глядя на полотно, девочка расплакалась. Неудобно получилось…

Больше мы картину никому не предлагали, но оба чувствовали, она – лучшая! Дорогая. Стоящая. Алик хотел вывести её за рубеж, но я решила отдать полотно в краеведческий музей. Мы написали письмо. Долго ждали ответа. И вот бредём по городу, откуда его дед родом. Дома старые, обветшалые, покосившиеся. Некоторые – заброшенные. Жильцы съехали… Разбежались, рассыпались по большим и перспективным городам.

Унылый городок. Неужели в умирающем городе существует музей?! Верилось с трудом. Но вскоре мы подошли к строению, на котором красовалась вывеска «Краеведческий музей».

Старинное здание (с парадным подъездом, флигелями). Музею очень много лет. Его открыли после революции, в двадцатом году. Некоторое время он активно просуществовал, а потом – упадок. Второе дыхание музей получил в шестидесятые. Именно тогда дед Алика и передал ему свои полотна. Затхлому музею он бы их не предложил, мне так думается.

А я… Мне просто необходимо избавиться.

Мы пришли в неурочный час. Но нас ждали. Директор музея (тучная дама с перекинутым через плечи широким расписным платком «а-ля русский стиль») лично взялась проводить экскурсию. Хвастливо рассказывая про богатый литературный отдел, разместившийся в дальнем отсеке старого флигеля, она словно специально уводила нас от цели (если информация путеводителя по музейным экспонатам достоверна, то картины находятся на втором этаже трехэтажного здания). Потом она завела нас в полуподвальное помещение с тусклым освещением, где нам пришлось ознакомиться с историей города. Просмотрев фотографии, старые, потертые, разного периода времени, я поняла, что город не всегда был обветшалым. Некогда он выглядел достойней, чем сейчас…

– Перестройка сгубила провинциальные городки. – Алла Владимировна, директор музея, тяжело вздохнула и плюхнулась в кресло с богатой инкрустацией (музейная достопримечательность, между прочим). – Когда-то наш городок славился своими пекарнями. В городе выпекали такой вкусный хлеб, что за ним специально приезжали люди из районного центра, словно у них не было своих пекарен, а ведь были… – Директор счастливо улыбнулась, вспомнив прошлое. – И крендельки. Ой, какие были шикарные крендельки! Вам такие замечательные крендельки и не снились.

Она разговаривала с нами несколько фамильярно. Так вести беседу могут лишь в провинции. Открыто. Простодушно, без подтекстов.

– А вы, смотрите, смотрите. Там еще открытки есть. Очень большая коллекция открыток. Вам, как художнику, должно быть интересно (ее любопытствующий взгляд оценивал мое замшевое пальто). На старых открытках запечатлен город до революции. В царские времена наш городок был, словно нарисованный. Правильный и продуманный. Горожане гордились его архитектурными постройками. Раньше строили хорошо, на века. Не то, что сейчас… Но из старых строений сохранились лишь больница, да наш музей. Две войны пережил город, не шуточное дело!

Я листала открытки. Просматривала фотографии с изображением города. Их города… И видела свой… город, вымышленный! Придуманной мной! Только мной, одной…

– У нас есть архив. Он хранит множество безделушек. По ним можно проследить рассвет и падение русской провинции. Существуют и каталоги, где собраны фотографии картин, некогда украшавших стены нашего музея. Раньше при музее часто организовывались выставки, не то что теперь. – Она умолкла. Заерзала. Раскрыла рот. Собралась духом, и выдала: – Во времена перестройки часть картин пропала… В основном, похитили полотна вашего дедушки, увы… (Не мигая, она уставилась на Алика). Понимаете, разные люди работали при музее в шаткое время, а охраны – никакой. Пропали лучшие картины.

Вот оно что… Может, развернуться и уйти?

– Но одна, самая достойная! Я сохранила её! Пойдёмте, покажу: «Портрет доктора М. Маршала».

Старый. Седой. Умный. Глаза подвижные. (Как можно было это передать?) За его спиной – больница. В два этажа. И маленький флигель с красной черепичной крышей. На заднем плане картины – панорама города. Пряничные домики…

Я сжалась… Даже скуксилась… Алик это заметил.

– Мы зайдем завтра. Моя жена устала с дороги… Простите нас.

Широкие плечи под расписным платком удивленно передернулись.

На улице весна растормошила застывшие чувства. Я взяла его за руку.

– Не оставь меня, – тихо проговорила я. – Со мной что-то не так, – почти простонала.

– Ты напряжена, Белоснежка. Не переживай, я не оставлю тебя. Никогда.

Мы шли через мостик. Неожиданно под ногами зычно хрустнула слегка проломленная дощечка…

– Как ты думаешь, в этом мире допустимы случайности?.. Или все предопределено.... Прописано… Любой штрих. Шорох. Мелочь.

– Каждое движение прописать невозможно. Нужно быть о-о-чень хорошим мастером, чтобы грамотно отобразить многообразие сложного мира. Думаю, таких живописцев нет. Прости, милая.

– Значит, хоть что-то… мы совершаем самостоятельно… Нечто совсем незначительное…

– О чём ты, родная?

Впервые Алик сказал мне «родная». Под мостом шумно затрещал лёд. Смогу ли я достоверно передать волнение просыпающейся реки – протяжный, первобытный гул?.. Я знала свою последнюю картину. И ничего не могла изменить… Я – инструмент чужой мысли.

Маленький провинциальный городок был разделён на две половины. Перейдя мост, мы оказались по другую сторону реки, где сохранилось старое здание больницы. И флигель… Мне захотелось вглядеться в окно, через которое много лет подряд смотрела одинокая стареющая женщина-инвалид…

Художник

По соседству с Аленкой жил художник, у него был чудесный сад. В теплое время года художник в саду ставил подрамник, ровно натягивал холст, разбрасывал вокруг тюбики с красками, кисти, садился напротив холста, для такого случая у художника был маленький стул, и долго-долго смотрел на чистое полотно. Иногда на нём появлялись тени от веток. Порой художник засыпал. Его сон был беспокойным. Во сне художник вздрагивал.

Красное солнце стремительно катилось в сторону тихой речки. Художник просыпался, собирал инвентарь и уходил в дом.

Горожан не видели, чтобы художник рисовал, но раз в неделю, в воскресный день он приходил на площадь, желая там продать новую картину.

Городская площадь была заполнена принарядившимися людьми. Мужчины надевали шляпы и повязывали галстуки. Женщины прикалывали к блузам причудливые броши и распускали волосы. В любую погоду играл небольшой оркестр: трубач, скрипач и несколько флейтистов. Музыканты находились на содержании у префекта, что было очень выгодно для них. В дождь городские власти над музыкантами раскрывали зонты, а в снежную погоду, когда на старые камни площади тихо падал снег, музыкантов угощали горячим пуншем.

На площади продавали газированную воду и сахарную вату. Художник всегда присаживался неподалёку от продавца сладостей, тот был рад. Художник не докучал, иногда они перебрасывались фразами. Если погода была скверная, продавец сладостей жаловался на боли в ногах. В ответ художник вежливо кивал, чем вызывал уважение у собеседника.

Мало кто интересовался художественными произведениями, но всегда появлялся гражданин, восхитившийся работой; он покупал у художника картину.

Домой художник возвращался в приподнятом настроении. На вырученные деньги он мог приобрести свежие краски, новый холст, бутылочку вина и теплую пищу из таверны.

– Опять прилипла к окну, Аленка. – Бабушка нежно поцеловала внучку в затылок. – Следишь за ним?

– Подглядываю. – Согласилась Аленка. Было ей шесть лет. В таком чудесном возрасте разрешается подсматривать за людьми и наблюдать за насекомыми.

– В детстве я тоже следила за художником, – сказала бабушка. – Никогда не видела, чтобы наш сосед держал в руках кисть.

– Откуда он берёт картины, бабушка?

– Никто не знает, внученька. Это не самое странное, деточка. Что происходит с художником, не пойму. Когда я была маленькой, такой же, как ты сейчас, наш сосед уже был взрослым мужчиной. Я состарилась, а он совсем не изменился. Для него время остановилось.

– Художник всегда жил напротив?

– Сколько себя помню. – Кивнула бабушка. – Смотри, внученька, его дом потерял былую выправку, накренился на бок, крыша просела, его сад поблёк, некоторые деревья в этом году не зацвели, а художник…

– Что-то здесь ни так, бабушка.

– Вот именно, внученька.

Вечером Алёнка размышляла над тем, что же происходит с соседом? Почему художник не стареет и кто рисует для него картины? Без волшебства, точно не обошлось.

Бабушка зажгла светильник и улеглась. В последнее время бабушка отправлялась спать рано, Аленка только раскрывала книгу с картинками, а старушка уже посапывала.

На цыпочках Аленка прокралась к выходу. Не подведет ли дверь? Накануне бабушка смазала входную дверь маслом, чтобы та не скрипела.

Дверь не издала ни звука. Дверь была с Аленкой заодно.

На улице тихо затявкал соседский пёс Дружок. Алёнка на него строго шикнула и пёс умолк, хоть и остался недоволен девчонкой в пижаме. Ночью дети должны отдыхать, а не бродить по городу!

Алёнка никогда не выходила на улицу одна. Бабушка у Алёнки была строгая! Ещё бабушка запрещала Алёнке вступать ногами в сумерки. Как только те подкрадывались к дому, бабушка кричала: "Аленка! Быстро домой!" Бабушка говорила, что сумерки специально путают человека. Потерявшийся человек стучится в чужие двери, а это к беде.

Как-то раз дядя Игнат захотел проникнуть к ним в дом. Тем вечером сумерки стояли густые. "Ступай к себе, Игнат". – Строго приказала бабушка заблудившемуся человеку.

Близость тайны манилась Аленку. Смело она шагнула в неизвестность. В соседском заборе, а дом художника, как вы уже поняли, находился через дорогу от дома, где проживала Аленка с бабушкой, оказалась "худая" доска. Отодвинув её, Аленка вошла в чужой сад. Кривые ветки старых деревьев протянулись к ней, но Аленка ничуть не испугалась, а вежливо поздоровалась с яблоньками.

– Здравствуйте, уважаемые деревья. – Сказала Аленка. – Ничего плохого я вам не сделаю. – Пообещала Аленка. – Съем одно упавшее яблочко. Прогуляюсь вокруг дома и уйду. Хорошо?

Впервые Алёнка попала в сад художника. Сосед никогда не звал Алёнку в гости. А Алёнка очень хотела подружиться с художником. Выкрикивая "Доброе утро", приветливо махала ему рукой, но тот всегда отворачивался от Алёнки.

– Он меня не видит? – Как-то спросила Алёнка у бабушки.

– Он никого не замечает. – Ответила бабушка. – Ты не обижайся на него, Алёнка. Такой уж человек.

Обойдя дом со всех сторон, Аленка разочарованно потянула: "Ничего необычного. Дом, как дом". Если бы Аленка обнаружила у дома ноги, обрадовалась бы, точно. На заднем дворе скучала потрепанная кепка художника, оставшись лежать на стуле. Видать художник позапамятовал, что в сад вышел в головном уборе. Ещё Аленка нашла краски. Несколько тюбиков спрятались в траве, укрывшись листьями, упавшими с дерева.