Двадцать пять бессонных ночей

Художник грустил. С тех пор, как ушла Арха, он не написал ни одной картины.

Шло время. Переоборудовав мастерскую, художник сделал из неё удобную конюшню. Тесть подарил художнику коня и повозку. В выходные дни конь неспешно тащил повозку в столицу, колеса повозки прокручивались медленно. В открытой повозке, пыль врывалась в неё, сидели семеро детей и жена художника. Отец семейства гордо восседал на козлах. В столице художник всегда покупал детям сладости, а жене – золотые сережки и шёлковый платок. У художника водились деньги. Из него вышел хороший булочник.

Художник смирился со своей жизнью. Перестал звать Арху. Под конец жизни и вовсе позабыл о ней. За несколько дней до кончины, наводя порядок в конюшне, убирая навоз и начищая стойло, меняя мокрую подстилку на сухую, художник нашел жёлтую краску и нечаянно пролил её. Тут же прилетели синие птицы и стали жадно клевать жёлтые крошки.

"Я прожил чужую жизнь". – Сказал художник синим птицам.

***

Арху вызвали в суд.

"Суд так суд". Вздохнула Арха. В трудный день разбирательств, Арха надела лучшее платье и новые туфли. Желтые банты украшали зеленые башмаки.

Арха любила хорошую обувь. В обувнице хранились босоножки, сандалии, туфли для любого настроения. Арха часто меняла обувь, а жёлтые башмаки ни разу не обула. Вернувшись в свой мир, Арха заперла на ключ жёлтые башмаки. Плененные башмаки жили в кладовке. Иногда… В особенные дни Арха любовалась ими. С молодым художником Арха была счастлива. Шумно трещали поленья. Горела лампа. Звучала музыка. Они танцевали.

Неожиданно Арху вызвали в суд. Дело давно закрыли. Первое судебное слушание прошло тогда, когда Арха только прибыла домой.

– Всего семь картин? – Строго спросил судья.

"Всего семь". – Тут же зашипели присяжные.

– Зато какие! – Отпарировала Арха.

– Нельзя привязываться к объекту. – Назидательно произнёс судья.

– Больше не буду. – Согласилась Арха.

Разбирательство о семи картинах открыли заново. Всё из-за синих птиц. Велено же было им: никогда не возвращаться к художнику. Но он пролил жёлтую краску.

– Что будем делать? – строго спросил судья.

– Он опять пишет! – Возмутились присяжные.

– Не может быть. – Не поверила Арха.

– Взгляните сами. – Сказал судья и распахнул окно.

На краю мира сидел молодой художник. Его руки изящно накладывали мазки на холст.

– Как теперь быть? – Возмутились присяжные.

– Что предпримем? – Озадачился судья.

– Как он попал к нам?! – Зашипели присяжные. – Сознайтесь, Арха! Вы допустили оплошность. Забыли капли в мире людей!

– Она не забыла, а оставила. – Поправил присяжных судья.

– Конечно. – Согласилась Арха и покинула здание суда.

– Куда же вы? – Кричали ей вслед присяжные. – Вернитесь!

– Вы нарушили закон, Арха! – Судья наполовину вылез через окно. Целиком пролезть судья не смог. Тело застряло на уровне брюха.

– Арха! Арха! – Кричал судья, размахивая хвостом. – Немедленно назад!

Арха бежала полем. Летела над лесом. Под парусом прошла через море. Достигнув края миря, обняла его.

"Я нашел капли". Сказал художник.

"Я оставила их". – Сказала Арха.

"Дело закрыто". Вздохнул судья.

"Закрыто. Закрыто". Зашипели присяжные.

Не уходи

Весна распахнула настежь окна моей души. Стремительно влетел в нее свежий ветер перемен. Зачем?

Можно мою счастливую жизнь заморозить на веки вечные, ничто не меняя в ней? Нельзя…

На следующий день было назначено празднование дня рождения моего мужа, ему исполнялось пятьдесят. Когда-то мне казалось, что это очень много, но позднее я поняла, что в пятьдесят все еще впереди. У него, у нас. Мы вместе давно. У нас взрослая дочь, которая живет далеко. Очень далеко, и видимся мы редко. У нее своя жизнь.

Папе ко дню рождения наша девочка прислала уютный махровый халат. Я его с удовольствием носила (наш папа растолстел).

Суетными и хлопотными выдались минувшие дни. За бытовой неразберихой, гоняющейся за мной с утра и до вечера, упустила главное: не подготовила приятного сюрприза для любимого! Пригласив на юбилей нужных людей, друзей и родственников, выбрав банкетный зал и составив сложное меню, я замоталась, запыхалась – и не купила подарка!

Пришлось по возвращении в город пройтись по магазинам. Я отправилась без водителя. Хотелось тишины. Как когда-то, как раньше…

Купила мужу сандалии. Замшевые. Серые. С открытой пяткой. Ему понравятся, я знаю. Оставила подарок в машине, а машину приткнула красным боком к кованой ограде городского сквера. Пришла в голову сладкая мысль: прогуляться перед сном.

Присев на лавчонку, увидела приближающуюся грузную мужскую фигуру и сразу поняла, что человек, широко размахивающий руками, идет ко мне. «Быть может, это охранник парка? – подумала я. – Наверное, оставила машину там, где нельзя».

Подойдя, мужчина вдруг подхватил меня за локоть и потащил за собой.

– Что вы делаете? – запротестовала я.

– Где ты ходишь? – услышала в ответ.

От недоумения я не нашлась, что сказать. Даже если и сделала что-то не так! Допустим, сбила бампером машины старинную гипсовую скульптуру. Я бываю невнимательной, но мы заплатим.

Дорогой пыталась высвободиться, но человек держал меня так крепко, что свело мышцы руки.

Наконец закончилась аллея, и мы подошли к ограде сквера. За кованой решеткой я не увидела своей машины. На ее месте стояли видавшие виды «Жигули».

«Похищение», – вихрем пронеслось в голове. От испуга я впала в ступор, и меня, как тряпичную куклу, уложили на заднее сидение машины. Говорил мне муж, что рядом с телом всегда должен быть надежный человек, время пришло такое. Что я теперь ему скажу? Как объясню, зачем выехала в город одна? Без охраны?

Кажется, я не сразу прониклась сложившейся ситуацией. С беспорядочно прыгающими мыслями оказаться впихнутой в чужую квартиру – легко.

Навстречу мне выбежал вихрастый мальчик лет десяти и радостно прокричал: «Мама приехала! Где ты ее нашел»?

Свой вопрос он адресовал мужчине. Мужчина ответил: «Где и всегда. Там же».

Я ничего не понимала. Хорошо хотя бы, что меня не повязали по рукам и ногам и не затолкали в рот кляп. Я могла свободно передвигаться в пространстве и говорить. Я попросила:

– Можно позвонить?

Мужчина ответил:

– Звони.

Я обрадовалась:

– А где у вас телефон?

– На тумбочке, у зеркала, – устало ответил мужчина и сел на пол. Мальчик вдруг заплакал.

Я подошла к телефону и взглянула в зеркало. Оттуда на меня посмотрела молодая женщина, державшая в руке телефонную трубку. Оттуда на меня посмотрела не я!

Я закричала…

Очнувшись в комнате с белым потолком и розовыми стенами, мгновенно уловила запах смерти, витающий вокруг меня. Я попыталась встать, но не смогла. Не потому, что мое тело было привязано к постели тугими веревками. Запекло в правом боку, заклокотало внизу живота.

– Тихо, тихо, – услышала я чей-то голос.

– Где я?

– Ты в больнице. В реанимации.

– Почему?

– Мы тоже хотели бы знать, почему.

Говоривший мужчина наклонился надо мной. Он был одет в белый халат, но это был не доктор. Он сказал, что он – следователь. И если я напишу заявление на своего мужа, то его посадят за решетку – надолго. Я спросила:

– А кто мой муж?

– Урод, – в сердцах бросил следователь, а потом добавил: – Ты посмотри, что он с тобой сделал! Когда-нибудь он убьет тебя, а ты все твердишь: «Упала, упала сама».

Из больницы меня выписали поздней весной. Задержалась я там. В этой весне пропустила все интересное, настоящее. Не увидела набухающих почек. Птиц, вьющих гнезда. Травы, пробивающиеся сквозь горячий асфальт к солнцу.

Я люблю наблюдать из окон своей спальни за рождением весны. Медленное пробуждение природы после долгой зимы, всегда напоминает мне, что за черным следует белое, а после плохого обязательно наступает хорошее…

– Как тебя зовут? – спросила я у мальчика.

– Максим, – ответил он и потупил глаза.

– А твоего папу?

– Алексей.

– Хорошо, – сказала я и замолчала. Однако меня мучил еще один вопрос. Как зовут меня и сколько мне лет?

На вид мне лет тридцать пять – тридцать шесть. Не больше. Может, гораздо меньше, просто я плохо выгляжу… Мелкие морщины. Припухшие веки. И подбородок совсем дряблый.

В моей другой, настоящей жизни мне сорок восемь лет, но я никогда не знала, что такое вялый подбородок!

Эта женщина, чье тело вдруг оказалось сейчас моим, вызывает сострадание. Что за судьба у нее?..

– Мама, ты приготовишь мне кушать? – дернул меня за руку мальчик.

– А почему ты не в школе? – удивилась я.

– Уже летние каникулы, мам…

Мне стало жаль этого ребенка. Я приготовила ему суп. И второе. Приготовила, как смогла. Я давно не готовила еду сама. Много лет в нашем большом доме живет бабушка Нюра, она и готовит. Она наша бывшая соседка по лестничной площадке. Когда мы переезжали за город, забрали ее с собой. У нее нет никого. Ни детей, ни внуков.

Господи, что происходит? Где моя жизнь? Где мой муж? Где мой дом? Куда подевался мой любимый, мой уютный дом?!

Я искала его, объезжая все возможные поселки: Кузьмолово, Токсово. И допустимые города: Пушкин, Всеволожск. Я не нашла своего дома.

Я помнила телефоны, которые связывали меня с иной жизнью. Я позвонила по тем номерам, но мне никто не ответил.

Я знала, в каком банке лежат мои деньги. Но забыла коды ячеек.

Мужчина пришел поздно. От него несло машинным маслом. Где и кем он работает? Слесарем? Водителем?

Войдя на кухню, он приподнял крышку одной кастрюли, затем другой и зло сказал:

– Прекращай варить эту бурду. Я есть хочу. Пришел с работы, голодный, а ты налепила морковных котлет!

– Я их налепила не вам, а вашему ребенку.

– Не смей! Хватит!..

Он громко ударил ладонью по столу. Упал, гулко звякнув, стакан. Закачался влево-вправо, стуча гранями, размазывая по столу глоток недопитого чая.

Я выбежала из кухни. Вслед донеслось полушепотом: «Чокнутая…»

Я слышала, как он открывал банку с пивом, что-то резал (колбасу?). Потом звонил по телефону. «Мама, приезжайте…»

Приехала «мама». Несколько раз она назвала меня «деткой». Старая женщина, с изможденным лицом, она чего-то от меня хотела. О чем-то просила. И все время плакала. Я назвала ее «плакальщицей». Вскорости она уехала, на прощание нежно поцеловав меня в щеку. Дома ее ждали курочки, петушки и свинушки, и она не могла надолго оставить без присмотра свое большое хозяйство.

Странно, но приезд «плакальщицы» благотворно повлиял на мою новую жизнь. Свыкшись с мыслью, что какое-то время мне придется прожить в чужом теле, я с покорностью приняла новые обстоятельства: неудобства маленькой квартиры (шаг влево, шаг вправо) и ласкового мальчика по имени Максим.

Меня даже перестало тревожить безденежье этой семьи. Хватает на еду – и ладно. Только как они могут так жить?..

Однако я поняла, что не в состоянии привыкнуть к этому мужчине! К его хмурым полувопросительным взглядам. К его краткой угрюмой речи. К его грубым ладоням с несмываемой тенью глубоко въевшейся грязи. К терпкому запаху его большого тела. Я лучше буду спать на жестком коврике в прихожей, чем с ним в одной постели.

На третий день я так и поступила. Подняв меня с пола, он сказал:

– Еще раз так сделаешь, и мое терпение лопнет. Я упеку тебя в психушку.

Максим расплакался. Я слышала, как он причитал сквозь слезы: «Папа, не надо! Папа, пожалуйста, не надо!..»

Размышляя над происходящим, просидела на кухне ночь, а когда рано утром мужчина ушел на работу, громко хлопнув дверью, я разбудила его ребенка и спросила:

– Твоя мама лечилась в психиатрической клинике?

– Ты несколько раз лежала в больнице, – ответил он мне сквозь сон.

Очень хотелось знать, почему эта женщина попадала в больницу. Малыш вряд ли мог бы дать мне вразумительный ответ на сложный вопрос, и я оставила его в покое.

Однако в закрытый ящик письменного стола я пыталась добраться. В поисках заветного ключа от ящика, перерыла всю квартиру. И не нашла. Зато обнаружила нечто, что насторожило интуицию и взбудоражило воображение. В их доме отсутствовали фотографии!

В моем доме, моем родном доме множество разных фотографий. Они повсюду! Висят на стенах в позолоченных рамах. Стоят на столах в красивых гипсовых треножниках. Хранятся в кожаных альбомах. На тех снимках есть я, мой муж, моя девочка, наши родственники и друзья. По фотографиям можно сложить жизнь. Всю мою жизнь! С грустными и счастливыми мгновениями. А тут…

Просто необходимо проникнуть в этот закрытый ящик!

У мужчины был саквояж, в котором он хранил какой-то строительный инструмент, я видела. Саквояж лежал в кладовой, на полке, между банок с вареньем.

Раскрыв его, на самом дне обнаружила топорик. Славный, маленький топор, которым можно спороть брюхо письменному столу.

Проснулся ребенок. Я не хотела его будить, но он проснулся. И испугался. Невеселая перед ним предстала картина: женщина с топором в руках. (У меня не было других вариантов.)

Полетели в разные стороны щепки, перед глазами замаячила стопка фотографий…

Я всегда знала, что они там! Все фотографии этой семьи лежали в одном месте, в ящике стола.

Ребенок, вцепившись в руки, верещал: «Мамочка, не надо! Не надо! Пожалуйста!»

Нервы у меня не железные и сердце не каменное. И я, хоть и была в миллиметре от настоящей тайны, повернулась к малышу:

– Хорошо, я не буду смотреть эти фотографии, раз ты так хочешь. Но у меня есть к тебе один вопрос. Твоя мама попадала в больницу после того, как рассматривала эти снимки?

– Да…

– Ладно. Тогда я не буду их смотреть.

Мы вдвоем убрали мусор и укутали изуродованный стол нарядной скатертью. Максим повеселел. Бедный ребенок, ему совсем нелегко в этом доме. Что я могу сделать для него? Увезти с собой?

В моем доме хватит места для всех. Но будет ли это правильно? Забрать чужого ребенка, дав ему другую, счастливую, но не его жизнь.

Когда-нибудь я обязательно вернусь в свое тело, а его мама вернется к нему. Когда-нибудь это случится. И, может быть, тогда лучше станет всем?

А пока я гуляла с Максимом по кривой, грязной улице спального района. Глаза малыша радостно блестели, лицо светилось счастьем, но руку мою он сжимал крепко – до боли. Наверное, он очень любит свою маму.

На ужин я налепила пельменей. Я вспомнила, как это делается. Я даже улыбнулась мужчине, сидевшему напротив меня за столом, впервые заметив, что он по-своему привлекателен. Ничуть не грузный, просто очень уставший. И если бы я не годилась ему в мамы и была свободной, то, наверное, смогла бы его полюбить.

Можно обмануть ребенка, можно одурачить мужчину, но нужно ли скрывать истину от себя самой?

В шаге от меня находилось то, что могло вернуть мою жизнь. И если я в этом уверена, стоит достать эти чертовы фотографии, а если нет, то необходимо навсегда забыть о них!

За прошедшие месяцы я настолько привыкла к чужой жизни, что временами мне начинало казаться, будто это и есть единственная реальность. Растеряв запахи своего родного дома, постепенно безвольно забывала события, происходившие в другом мире. К сегодняшнему моменту некоторые из них совсем выветрились из памяти.

Но я не хотела и не могла стереть из памяти единственную дочь! Ее лицо, глаза. Ванильный запах кожи и мягкость голоса. Как она там, без меня? Я скучаю по моей девочке. Так скучаю…

Шумела осень. Ветер, ливень. По широкому оконному стеклу стекали грязные капли. (Первый этаж, окна на дорогу.) Живя на улице Гаккелевской, эти люди окружили себя осенью грязью, а летом – пылью. Они заслуживают лучшей участи, но живут этой, своей, не пытаясь что-то переиначить. Они свыклись и сдались.

Я разглядывала тоскливые узоры на стекле, нарисованные холодным октябрем, и вспоминала прошлую, мягкую осень. И листья, опавшие в ней. Они лежали на мощеных дорожках моего сада, украшая его. Желтые, красные, оранжевые, они радовали мою душу, даря покой и уверенность в завтрашнем дне.

Та жизнь, промелькнувшая где-то, не могла быть просто сном. Но что-то случилось, что-то произошло… Открыв дверь нового дня, я оказалась в другом месте и с другими людьми.

Теперь я живу чужой жизнью. Проживаю чужие минуты. А настоящее мое – где-то рядом, совсем близко, но нет туда дороги. Есть только ветхий указатель – старые фотографии.

– Ты опять не спишь? – мужчина по имени Алексей ласково обнял меня за плечи.

Стало тепло и уютно. Ну и что, что грязь за окном?.. В его маленьком доме мне сегодня хорошо.

Фарфоровый домик

Солнышко сияло. Высоко стояло над фарфоровым домиком. Небо было чисто, синее. На крыльцо домика вышла фарфоровая Дуняша в шелковом платье. Из дома за ней выскочили три фарфоровые кошки.

Дуняша открыла загон. За забором жил её питомец – добрая овечка Флора. Дуняша очень любила овечку. Та отвечала ей взаимностью.

– Здравствуй, Флора. – Поздоровалась Дуняша с овечкой.

– Здравствуй, Дуняша. – Ответила овечка.

– Пришло время отправиться на лужок.

На тонких белых ногах фарфоровая овечка быстро-быстро помчалась в сторону зеленого луга. До обеда Флора будет пастись на лугу и пить водичку из озера. Выпасет себя и вернется домой, чтобы сладко спать. Овечка Флора хорошо знала свой двор и никогда не заходила к соседям. Соседские овечки жили наверху. В горах. А фарфоровый домик располагался в низине.

У фарфоровой овечки была отличная память. Еще она была очень умная. Умела дружить. Радовалась, когда Дуняша улыбалась.

Горько плакала, когда наверху пропадала овца. Флора знала, что волк утащил овцу в лес и та домой больше никогда не вернется.

О страшном лесе ходили слухи. Мало кто бывал в нем. Живые избегали заходить в лес. Охотники наблюдали за лесом издали. Всяк, входящий в лес, терял память. Возвращался человек из леса и ничего не помнил.

Местные охотники научились охотиться в горах. В неудобных позах и при неблагоприятной погоде поджидали горную дичь.

Хорошим утром Дуняша и её три кошки пришли в сад. В яблоневом саду Дуняша будет долго здороваться с деревьями. Кошки станут затачивать когти о твердые поверхности. У фарфоровых кошек были настоящие когти. Кошки гордились своими когтями – главным оружием против врагов.

Яблоневый сад принадлежал Дуняше и её соседке Кларе. Та жила с другой стороны сада, в небольшом деревянном доме. Соседка не была фарфоровая. Соседка была обычная.

Вполне довольная своим человеческим обликом, Клара грубыми руками собирала яблоки. Клара была торговкой яблок. На базаре у всякого торговца было свое место.

На базаре, прямо справа от Клары, косматый дед продавал свежую клубнику. Приходил на рынок раньше других, ни свет, ни заря. Его понять можно. Ягоды предпочтительно собирать рано утром. Ягоды, не перегретые солнцем, лучше хранятся. Приносил клубнику в большой корзинке. Горожане любили сладкую клубнику. Товар у торговца не залеживался.

Слева от Клары стояла торговка зеленью. Болтливая товарка последняя уходила с базара. Горожане плохо покупали зелень. Завядший, явно испорченный укроп, торговка выбрасывала. Когда на городском пруду жили утки, гуси и лебеди, зелень у неё не залеживалась. Но это было давно.

Базар был условно разбит на части. На одной половине торговали продуктами, а на другой продавали всё, что душе угодно. Ковры, тапочки, посуду, комоды, ткани, платья, бусы. Шумные торговки открыто нахваливали товар. Привирая, укрепляли своё материальное положение.

Дуняша часто посещала базар. Покупала шелковые платья, шелковые сумочки, парчовые туфельки. Туфельки совершенно были необходимы для полного счастья. В новых туфельках сердце наполнялось радостью. У фарфоровой Дуняши было сердце. Настоящее благородное сердце.

Торговка Клара завидовала Дуняше.

Клара была недовольна тем, что дала ей жизнь. Ей всегда чего-то не хватало.

Клара забрала бы у Дуняши всё! Прямо сейчас, но… это было невозможно.

Фарфоровый домик находился в пространстве любви. Любовь – защита. Любовь – охрана. Любовь выше неба и звезд. Над фарфоровым домиком было много солнца. Невозможно было уничтожить домик.

В шесть утра с неба бесконтрольно сыпались золотые монеты. В хорошем душевном состоянии Дуняша подставляла специальную чашу. Чаша была музыкальная. Чаша пела песни о первых поцелуях.

Клара поднималась рано. Ещё роса не сошла, трава была мокрая, а Клара уже собирала яблоки в саду. Вначале с нижних ветвей. Потом ставила стремянку. Взбиралась наверх. Бережно укладывала яблоки в корзинку. Наполнив корзинку яблоками доверху, тяжело шла кривой дорогой к базару. По многу часов слушала глупую болтовню соседки. Торговка зеленью рассказывала о том, что любит масло и хлеб. Что на улице встретила соседа. Сосед долгие годы провел в одиночестве и сошел с ума. Рассказывал о своем прошлом. Точно указывал имена родителей и близких.

Жизнь у Клары была трудная. Не позавидуешь. С большим трудом добывала свою копеечку. Усердный труд не помогал приобрести желаемые блага. Судьба не была к ней милосердной. Скудное питание. Вечный полумрак в доме. Не хватало денег на свечи.

Чтобы как-то выжить, приторговывала нелегальным товаром. Из-под прилавка продавала сны.

Сны были под запретом. Сны вселяли в горожан нездоровый оптимизм и их изъяли. Обладателю сна – грозил тюремный срок.

Клара добывала сны из тумана. Сама в туман не входила. В густой туман, растянувшийся на целый километр, где видимость была нулевой, отправляла неживых помощников.

У Клары был огород. Непростой, а колдовской. В огороде росла картошка. Непростая, а заговоренная. Не у каждого был такой огород.

В то же время у некоторых горожан были огороды. В огороде вырастала отличная капуста, прекрасные кабачки и травы, которые можно добавить к еде.

Ночью Клара вилами выкапывала картофельных человечков и тайно приносила их в полутемное помещение. Там она их обстукивала о стол. С картофельных человечков сваливалась прилипшая земля. Высушенных картофельных человечков отправляла в туман, где были спрятаны сны. Объясняла им, как выглядят сны. Сны переливаются всеми цветами радуги. Их ни с чем не перепутать.

Картофельные человечки ничего не требовали взамен. Просто делали свою работу.

Картофельные человечки не знали, что туман опасен, а то бы сбежали. Безбоязненно ловили в тумане сны. Рано утром приносили сны Кларе. Внезапно чернели. У них не было шансов на жизнь. Гнилые картофельные клубни Клара закапывала у забора. А сны заворачивала в чистую бумагу и уносила их на рынок.

Горожане скучали по снам. При других обстоятельствах вмиг раскупали бы сны. Черные однообразные ночи, как мелкие неурядицы, им досаждали.

Ночью невидимые силы воздействовали на них. Влияли на их чувства. Словно назойливые мухи, жужжали: «Прошлого нет. Нужно дождаться новой судьбы».

Несмотря на запрет, всё же, находились смельчаки, которые покупали сны у Клары. «Хозяйка, на носу сидит мошка». Это был пароль. Рисковали немногие. К тому же, сон – это тайна. Пока не войдешь в сон, не поймешь, добрый он, или злой. Некоторым снились черные птицы. Это не приносило большую пользу. Рассерженный покупатель возвращал обратно плохой сон. Кларе приходилось принимать «брак».

Чаще у Клары покупали яблоки. В саду росли очень вкусные и красивые яблоки. В трудные дни деньги на яблоках было не заработать. Дождливой осенью Клара еле-еле сводила концы с концами. Со слезами на глазах возвращалась домой, в свою избу.

Ей не суждено было стать счастливой.

День за днем. Год за годом. Клара старела. Плечи стали покатыми. Пропала стройная талия.

Дуняше всё было ни по чем. И её фарфоровым кошкам. И её фарфоровой овечке. В лучах яркого солнца переливались синие фарфоровые бока овечки.

Исполнилось торговке тридцать лет. В свой день Рождения Клара посмотрела на беспросветные черные тучи, висевшие над крышей дома. Тучи все тяжелели и тяжелели. И сделалось ей совсем худо.

Упав духом, потеряв надежду на будущее, Клара пошла на отчаянный шаг. Она высадила под окнами избы черные цветы. Да сказала над ними страшные слова. Внутри цветов вместо нектара образовался яд.

Клара стала вынашивать акт мести. Решила собственноручно уничтожить фарфоровую соседку. Продолжая вести повседневную жизнь, Клара собиралась с силами и ждала правильного момента.

Дуняша пребывала в каждодневной радости. В один совершенно счастливый день, когда жаркое солнце ей улыбнулось сто раз, посадила у дома розы. Хорошо полила розы водой. Сказала им волшебные слова любви. Вдохнула аромат и громко рассмеялась.

Её смех услышала Клара.

Они почти не виделись. Хоть и жили в одном городе. И были соседями.

«Хоть бы ты упала и разбилась». Тихо шептала Клара, встречая Дуняшу на базаре. Сама толкнуть её не смела. У Клары была добрая репутация честной труженицы. Клара дорожила своей репутацией.