7 Домов: Из Пепла

Я присела у открытой двери машины и посмотрела в сторону базы. Ночь снова стала удивительно тихой, лишь ветер лениво перебирал верхушки деревьев.

Прошла минута, потом ещё одна и вдруг где-то впереди раздался короткий свист. Кто-то громко закричал, тишина оборвалась мгновенно. Сразу несколько голосов слились в один шум, послышался грохот, чей-то крик, а затем ночной воздух прорезал первый выстрел. Эльза испуганно вздрогнула, Тоби крепче прижался к сестре.

Лев спокойно прикрыл дверь машины, оставив лишь небольшую щель.

— Всё хорошо, — сказал он детям. — Немного подождём.

Я тоже очень хотела в это верить, но сидеть без дела становилось всё труднее. Каждый новый крик заставлял невольно думать о Лукасе и Демиане. Где-то там сейчас шёл бой, а я могла только вслушиваться в звуки, доносившиеся со стороны складов.

Наконец я не выдержала.

— Я выйду буквально на минуту. Хочу посмотреть, всё ли спокойно снаружи.

Лев бросил на меня короткий взгляд.

— Далеко не отходи.

— Не буду.

Я спрыгнула на землю и глубоко вдохнула прохладный воздух. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но голова постепенно становилась яснее.

Рядом с машиной дежурил ещё один Страж. Невысокий крепкий парень с короткими тёмными волосами внимательно следил за лесом, держа в руках старое ружьё.

— Илай, — тихо представился он.

— Делия.

Он кивнул, не сводя взгляда с деревьев и в этот момент где-то совсем рядом сухо треснула ветка. Илай мгновенно вскинул оружие.

— Назад.

Я только успела сделать шаг к машине, как из темноты показались две мужские фигуры. Один держал в руке нож, второй — тяжёлую металлическую дубинку. Они быстро осмотрелись по сторонам, заметили следы на влажной земле и почти одновременно повернули головы в нашу сторону. Они поняли, что нашли детей и теперь единственное, что стояло между ними и машиной, — были мы. Один направился к Илаю, второй свернул ко мне, не оставляя времени ни вернуться в салон, ни позвать Льва.

Мужчина оказался рядом раньше, чем я успела занять стойку. Удар пришёлся по лицу, голова дёрнулась в сторону, и я отступила назад, больно врезавшись спиной в металлический борт машины. Щека мгновенно загорелась, во рту появился привкус крови, но он не дал мне прийти в себя и снова шагнул вперед. Я попыталась закрыться руками, однако следующий удар всё равно пришёлся в живот и выбил воздух из лёгких. На несколько секунд я согнулась, отчаянно пытаясь вдохнуть, а тяжёлый ботинок врезался в бок и окончательно сбил с ног.

Земля под ладонями была холодной и влажной. Где-то совсем рядом Илай сцепился со вторым мужчиной, слышались глухие удары и тяжёлое дыхание, но оглядываться было некогда. Я заставила себя подняться прежде, чем противник успел снова приблизиться, хотя тело уже дрожало, а боль в рёбрах мешала выпрямиться до конца.

На тренировках Демиан постоянно повторял, что сильный противник почти всегда рассчитывает на первый удачный удар. Ему достаточно увидеть, как ты падаешь, чтобы решить, что бой закончен. Поэтому я подняла руки и заставила себя смотреть не на его кулаки, а на плечи, пытаясь угадать следующее движение.

Первые два удара удалось отбить, от третьего я уклонилась, но мужчина оказался гораздо тяжелее и быстрее, чем казался. Страх никуда не исчез, но теперь он не сковывал, а заставлял замечать больше: как мужчина переносит вес на правую ногу перед ударом, как опускает левое плечо, как слишком широко расставляет ступни, когда идёт вперёд. Он снова бросился на меня, и на этот раз я успела уйти в сторону, однако его рука перехватила меня за ворот рубашки и с силой впечатала в машину. Холодный металл ударил между лопаток, пальцы сомкнулись на шее, лишая возможности вдохнуть. Я вцепилась в его запястье, но разжать хватку не получилось. Перед глазами начали появляться тёмные пятна, а внутри мгновенно ожило неприятное воспоминание о чужих руках, боли и невозможности пошевелиться.

Нет, сейчас всё было иначе.

Я больше не лежала беспомощно, ожидая, пока кто-нибудь придёт на помощь. На поясе был кинжал, рядом находились дети, а за моей спиной стояла машина, к которой этот человек не должен был подойти. Пальцы с трудом нашли рукоять. Я вытащила клинок и ударила почти вслепую, почувствовав, как лезвие вошло в ногу. Мужчина вскрикнул и на мгновение ослабил хватку. Этого хватило, чтобы я вывернулась, рухнула на землю и перекатилась в сторону, уходя от удара ботинком. Горло саднило, дыхание возвращалось короткими болезненными глотками, но кинжал всё ещё оставался в моей руке.

Мужчина выдернул из-за пояса собственный нож и снова пошёл на меня, заметно прихрамывая. Теперь он уже не торопился и не пытался закончить бой одним ударом. Мы двигались вокруг машины, стараясь не подпускать друг друга слишком близко. Я слышала, как в салоне кто-то из детей тихо плачет, и от этого страх постепенно сменялся злостью. Они только успели поверить, что всё закончилось, а теперь снова сидели в темноте и слушали драку снаружи. Лезвие мелькнуло у самого лица. Я отклонилась, но не успела полностью уйти, и нож рассёк рубашку на боку. Сначала почувствовалось лишь холодное касание, потом по коже растеклось тепло. Порез оказался неглубоким, однако мужчина заметил, что попал, и снова шагнул вперёд.

Я ударила в ответ, но в последний момент отвела руку, испугавшись, что клинок войдёт слишком глубоко. Эта короткая заминка едва не стоила мне нового удара. Мужчина перехватил запястье, резко потянул на себя, и мы снова оказались почти вплотную. Я ударила коленом по раненой ноге, почувствовала, как его хватка ослабла, после чего вывернулась и нанесла ещё один удар кинжалом ниже бедра. Он закричал и отшатнулся, а я, оказавшись сбоку, ударила ногой под колено. Мужчина рухнул, опираясь ладонью о землю, и я успела толкнуть его к машине, прежде чем он поднялся. Голова глухо ударилась о металлический борт, но сознание он не потерял и почти сразу попытался повернуться.

Я снова замахнулась кинжалом, на этот раз уже понимая, куда именно могу ударить. Перед глазами была открытая шея, и мысль закончить всё одним движением появилась настолько легко, что испугала сильнее самой драки. Несколько минут назад я думала только о том, как выжить, а теперь решала, останется ли этот человек жив. Рука застыла. Я не могла опустить клинок и не могла нанести удар.

Мужчина дёрнулся, собираясь подняться, и в этот момент рядом появился Демиан. Он перехватил моё запястье, спокойно отвёл руку в сторону и забрал нож прежде, чем я успела что-либо сказать. Только тогда я заметила, насколько сильно дрожат пальцы и как тяжело мне стоять на ногах. Демиан быстро осмотрел порез на боку, затем провёл пальцами по шее, проверяя следы от чужой хватки. Несколько прядей выбились из пучка и прилипли к влажному лицу; он убрал их в сторону и осторожно приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Голова кружится?

Я покачала головой, хотя уверенности в этом не было.

— Тошнит?

— Нет.

Он задержал взгляд на разбитой губе и распухшей скуле, затем тихо выдохнул.

— Для первого задания ты выбрала довольно сложный способ показать, что готова.

В его голосе не было насмешки, лишь привычная спокойная ирония, от которой напряжение немного ослабло.

— Зато дети в машине, — ответила я, стараясь говорить ровно.

— Это главное.

Мужчина у наших ног снова пошевелился. Демиан сразу повернулся к нему, а я услышала приближающиеся шаги и увидела между деревьями остальных. Первым к машине вышел Лукас, за ним Ника и Мирон вели освобождённых заложников. Седой мужчина, которого мы видели во дворе, опирался на плечо Мирона, рядом шли две женщины и ещё один молодой парень с перевязанными руками.

Лукас заметил кровь на моей рубашке и мгновенно оказался рядом.

— Где тебя задело?

— Бок.. неглубоко.

Он осторожно отвёл край ткани, пытаясь рассмотреть порез, затем проверил моё лицо и шею. Пальцы у него были холодными, а движения быстрыми и нервными.

— Я в порядке, — сказала я. — Ты сам как?

На его виске темнела свежая ссадина, на рукаве была кровь, но, судя по тому, как уверенно он двигался, серьёзно он не пострадал.

— Потом, — коротко ответил Лукас и снова посмотрел на меня. — Тебе нужно в госпиталь.

За спиной послышался хриплый вдох. Мужчина, с которым я дралась, попытался приподняться, всё ещё не собираясь сдаваться. Демиан подошёл к нему, и Лукас сразу положил ладонь мне на плечо.

— Не смотри.

Я не стала спорить и повернулась к машине, помогая Нике усадить внутрь пожилую женщину. Позади раздался короткий глухой звук, затем всё стихло. Я не обернулась, хотя прекрасно поняла, что произошло. Освобождённых разместили на свободных сиденьях, раненым дали воду и перевязали самые серьёзные повреждения. Трое детей сидели вместе в дальнем углу. Увидев взрослых, Мара вскочила так резко, что едва не упала, а седой мужчина сразу протянул к ней руки. Оказалось, он был их дедушкой.

Я села у двери, освобождая место остальным. Лукас устроился рядом и молча продолжал следить за мной, словно ожидал, что я в любую секунду потеряю сознание. Демиан вошёл последним, проверил, все ли на месте, и коротко велел водителю трогаться. Старый двигатель ожил не сразу. Машина несколько раз дёрнулась, затем медленно выехала из леса и повернула к дороге. За узкими окнами исчезали тёмные склады, водонапорная башня и огни базы, где совсем недавно ещё находились пленники. Никто не говорил о том, сколько людей осталось там и кто именно не пережил эту ночь.

В салоне пахло кровью, лекарствами, влажной одеждой и старым металлом. Дети прижимались к дедушке, женщины сидели, взявшись за руки, а бойцы молча проверяли оружие и свои раны. Я прислонилась затылком к холодной стенке машины и закрыла глаза всего на несколько секунд. Бок саднил, горло болело при каждом вдохе, лицо постепенно наливалось тяжестью, но поверх всего этого оставалось странное ощущение, которое я не могла сразу назвать. Сегодня я не выиграла бой и не стала настоящим Стражем. Я испугалась, пропустила слишком много ударов и в самый важный момент не смогла решить, что делать дальше.. но трое детей ехали домой.

Автобус медленно въехал в Люменгард, и тяжёлые ворота за спиной снова закрылись, отрезая город от ночного леса. За долгую дорогу почти никто не произнёс ни слова. Дети успели уснуть, прижавшись друг к другу, освобождённые люди сидели молча, всё ещё не до конца веря, что эта ночь для них действительно закончилась, а бойцы только изредка переглядывались между собой, проверяя, не нужна ли кому-то помощь.

Ночью Люменгард выглядел совсем иначе. Днём он казался шумным и живым, а теперь улицы почти опустели. Лишь изредка навстречу попадались городские патрули или одинокие прохожие, спешившие домой до окончания комендантского часа. Фонари горели не на каждой улице — электричество берегли, поэтому свет оставляли только там, где он был действительно нужен. Всё остальное освещали окна домов, керосиновые лампы и редкие вывески мастерских. Я прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела, как за окном медленно проплывает знакомый город. После Великой Трагедии здесь почти ничего не строили заново с нуля. Люди слишком дорожили тем, что удалось сохранить. Старые бетонные стены укрепляли камнем и деревом, прохудившиеся крыши перекрывали листами металла, найденными среди руин, а разбитые витрины давно заменили широкими деревянными окнами. Почти каждый дом был немного не похож на соседний, словно его собирали по частям сразу несколько поколений одной семьи.

На перекрёстках висели выжженные вручную указатели, над лавками покачивались деревянные вывески, а возле старой пекарни уже расставляли длинные столы к завтрашнему фестивалю урожая. Между домами натягивали гирлянды из маленьких фонариков, кто-то украшал крыльцо связками сушёной пшеницы, красных ягод и яблок, а у городской площади мужчины заканчивали собирать сцену. Трудно было поверить, что всего в нескольких километрах отсюда совсем недавно звучали выстрелы.

Автобус свернул на тихую улицу и остановился возле небольшого дома с палисадником. Свет в окнах ещё горел. Дверь распахнулась почти сразу, будто внутри никто и не думал ложиться спать. На крыльцо выбежала молодая женщина, даже не успев накинуть куртку поверх домашнего платья. Мара первой соскочила со ступеньки автобуса. Через мгновение к ней уже прижимались Эльза и Тоби, а их мама, опустившись перед детьми на колени прямо посреди дороги, крепко обнимала сразу всех троих. Она что-то быстро говорила сквозь слёзы, гладила их по волосам, целовала в лоб и снова обнимала, словно боялась, что стоит отпустить их хотя бы на секунду — и они снова исчезнут.

На пороге появился мужчина. Он медленно спустился по ступенькам, положил ладонь на плечо жены и притянул к себе всю семью сразу. Я отвернулась, почему-то смотреть дальше казалось неправильным. Машина снова тронулась, и улицы поплыли за окном одна за другой. Мы ещё несколько раз останавливались возле разных домов. Где-то спасённых уже ждали родственники, где-то двери открывались осторожно, не веря позднему стуку, а где-то люди просто молча обнимали друг друга, забыв обо всём вокруг.

Я снова посмотрела в окно. До моего дома отсюда оставалось всего несколько кварталов. Я знала каждую улицу, каждый поворот, каждый фонарь. Вон там находилась маленькая цветочная лавка, возле которой весной всегда пахло лавандой, а чуть дальше — пекарня, куда мы с мамой иногда заходили по воскресеньям за ещё тёплым хлебом. Часовая башня уже пробила десять вечера, и её глухой звон медленно разнёсся по почти пустому городу.

Я невольно стала искать глазами знакомые окна. Наш дом появился неожиданно. Он стоял таким же, каким я помнила его раньше. На втором этаже горел свет. Я долго смотрела на это маленькое тёплое окно, пока автобус медленно проезжал мимо. Лукас ничего не спросил, лишь молча накрыла мою руку всего на несколько секунд, а потом так же незаметно убрал обратно.

Автобус выехал из жилых кварталов и свернул на неприметную дорогу, уходившую к лесу. Вскоре последние городские фонари остались позади, вокруг снова появились деревья, а впереди, скрытый за высоким каменным забором, уже ждал Дом Стражей. Высокие ворота открылись ещё до того, как водитель успел остановиться. Дежурные узнали машину по световому сигналу и сразу отступили в сторону. Здесь никто не задавал лишних вопросов. Каждый уже видел по нашим лицам, чем закончился сегодняшний выезд. Во дворе было как всегда оживлённо. Несколько бойцов переносили в оружейную ящики с экипировкой, кто-то спешил к тренировочному корпусу, а возле небольшого костра двое совсем молодых Стражей чистили клинки, негромко переговариваясь между собой. Жизнь здесь не заканчивалась с наступлением ночи. Пока город засыпал, Дом продолжал работать.

Я только успела спуститься на землю, как Лукас оказался рядом.

— Покажи бок.

— Лукас…

— Делия.

Он произнёс моё имя спокойно, но этого оказалось достаточно. Я молча приподняла край рубашки. Тонкая полоска крови уже успела подсохнуть по краям пореза, а сама рана выглядела не так страшно, как ощущалась.

Лукас недовольно выдохнул.

— В госпиталь.

— Сначала переоденусь.

— Нет.

Я подняла глаза, собираясь возразить, но встретилась взглядом с Демианом. Он стоял чуть поодаль, разговаривая с Мироном о чём-то, что произошло во время штурма. Заметив, что мы оба смотрим на него, он коротко перевёл взгляд на мой бок и едва заметно покачал головой. Вот и всё.

Я только тихо вздохнула.

— Хорошо.

Госпиталь находился в самом дальнем крыле территории, рядом с небольшим садом, где летом выращивали лекарственные травы. Даже ночью из открытых окон тянуло знакомым запахом мяты, ромашки и сушёной полыни. Кто-то когда-то сказал, что к этому запаху невозможно привыкнуть, потому что он всегда означает одно — кому-то нужна помощь.

Внутри было светло. Под потолком висели старые электрические лампы с тёплым жёлтым светом, вдоль стен стояли длинные деревянные шкафы с аккуратно подписанными банками, а в глубине помещения слышался приглушённый разговор врачей. Несколько коек уже были заняты.

— Следующая, — раздался знакомый голос.

За небольшим столом сидела Марта — главная медсестра Дома. Невысокая женщина с серебристыми прядями в волосах, которой каким-то чудом удавалось одновременно ругать бойцов за беспечность, зашивать раны и помнить по имени каждого, кто хоть раз переступал порог госпиталя.

Она подняла глаза, увидела меня и устало улыбнулась.

— Первый выезд?

— Да.

— Я так и подумала.

Я села на высокий деревянный стул, осторожно сняла куртку и поморщилась, когда ткань коснулась пореза.

— Ну-ка…

Марта аккуратно разрезала рубашку по шву, чтобы не тревожить рану лишний раз, затем смочила чистую ткань каким-то прохладным настоем и осторожно промыла кожу.

Жгло так, что я невольно зажмурилась.

— Терпи, — спокойно сказала она. — Если сейчас не обработаем как следует, завтра будет хуже.

Я молча кивнула. Она работала быстро и уверенно, казалось её руки сами знали, что делать.

— Повезло, — наконец произнесла Марта, закончив перевязку. — Нож прошёл вскользь. Шрам останется, но жить не помешает.

Я тихо усмехнулась.

— Хоть какая-то память.

— Поверь, через пару лет ты будешь думать совсем иначе.

Она заклеила повязку, осмотрела мою губу, приложила к ней прохладный компресс, а потом внимательно посмотрела мне в глаза.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

Она ещё несколько секунд наблюдала за мной, будто пыталась убедиться, что я говорю правду, после чего протянула небольшой стеклянный пузырёк.

— Двадцать капель перед сном, чтобы спать без сновидений.

Я машинально взяла лекарство и осторожно поднялась на ноги. Когда я вышла из госпиталя, Дом уже понемногу затихал. Где-то ещё горел свет в оружейной, несколько бойцов возвращались с вечернего дежурства, негромко переговариваясь между собой, а со стороны кухни тянуло запахом свежего хлеба и горячего бульона. После нескольких часов, проведённых среди сырости, крови и заброшенных складов, всё вокруг казалось удивительно обычным, и именно эта обычность почему-то успокаивала сильнее любых лекарств.

Я шла медленно, стараясь привыкнуть к повязке на боку. Марта оказалась права — стоило отпустить руку, которой я всё это время машинально придерживала рану, как идти стало немного легче. Она вообще редко ошибалась. Наверное, за столько лет успела увидеть сотни таких же упрямых Стражей, убеждавших её, что с ними всё в порядке, пока сами едва держались на ногах.

Возле тренировочного корпуса горел один-единственный фонарь. В его свете я почти сразу заметила Демиана. Он сидел на нижней ступеньке, положив рядом куртку, и неторопливо очищал лезвие ножа от засохшей грязи. Работа была настолько привычной, что руки двигались сами, а взгляд то и дело задерживался где-то далеко, за пределами двора. Услышав мои шаги, он поднял голову, бегло посмотрел на повязку, потом на моё лицо, задержавшись на разбитой губе, и только после этого спокойно улыбнулся.

— Значит, живая.

— Марта тоже пришла к такому выводу.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Тогда спорить с ней не буду.

Я села рядом, осторожно опершись ладонями о тёплый после дневного солнца камень. Несколько минут мы просто молчали. Где-то неподалёку потрескивали дрова, ветер шелестел в кронах деревьев, а издалека доносился знакомый звон часов на городской башне. Только сейчас я почувствовала, насколько сильно устала. Казалось, вместе с напряжением из меня постепенно уходили силы, оставляя после себя лишь тяжёлую сонливость и ноющую боль в каждой мышце.

— Лукас сильно злился? — неожиданно спросил Демиан.

Я тихо усмехнулась.

— По-моему, он до сих пор злится.

— Это пройдёт.

— Думаешь?

Он ненадолго задумался, будто подбирая слова.

— Нет, просто привыкнет.

Я невольно рассмеялась. С Демианом никогда не возникало ощущения, что тишину обязательно нужно чем-то заполнить. Можно было просто сидеть рядом, слушать ветер и ни о чём не говорить, не чувствуя неловкости.

— Сегодня было страшно? — спросил он через какое-то время.

Я не стала делать вид, что не поняла вопрос.

— Очень.

— Это хорошо.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Пока человеку страшно, он понимает, что рискует. Хуже становится тогда, когда страх совсем исчезает. Он убрал нож в ножны и поднялся на ноги, а потом, будто вспомнив что-то важное, посмотрел на меня уже совсем иначе.

— Когда ты в последний раз виделась с Фреей?

Я хотела ответить сразу, но неожиданно поняла, что не могу. Последние недели смешались в одну длинную череду тренировок, дежурств и занятий. Мы почти каждый день мельком пересекались где-нибудь на территории Дома, здоровались на бегу, обещали обязательно встретиться вечером или на следующий день, но потом снова находились какие-то дела. Кажется, в последний раз мы действительно разговаривали ещё до того, как Демиан начал готовить меня к первому заданию. От этой мысли стало как-то не по себе.

— Она скучает, — тихо сказал Демиан, словно прочитав всё по моему лицу.

— Она тебе сказала?

Он покачал головой.

— Не обязательно что-то говорить вслух, чтобы это было заметно.

Я опустила взгляд на собственные ладони. Почему-то именно сейчас, после всего, что произошло этой ночью, мне вдруг ужасно захотелось увидеть Фрею. Услышать, как она без остановки рассказывает какую-нибудь очередную историю, начинает спорить сама с собой, смеётся громче всех вокруг и обязательно пытается затащить меня туда, куда я идти совсем не собиралась.

— Завтра фестиваль, — продолжил Демиан. — Сходите вместе.

— После сегодняшнего мне, если честно, хочется только спать.

— Именно поэтому и стоит сходить.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Если однажды мы перестанем замечать простые дни, перестанем смеяться, встречаться с друзьями и радоваться обычным вещам, то очень скоро забудем, ради чего вообще защищаем этот город.

Я долго молчала. Наверное, если бы эти слова сказал кто-то другой, они показались бы мне красивой фразой. Но Демиан говорил так спокойно и просто, будто это была самая очевидная вещь на свете, и именно поэтому ему хотелось верить.

— Завтра после обеда я зайду за вами, — добавил он уже совсем буднично. — Провожу до площади, а дальше вы с Фреей сами разберётесь.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

Он поднял с земли куртку, дождался, пока я тоже встану, и мы молча пошли к жилому корпусу. Уже на месте мы коротко попрощались и разошлись по своим комнатам. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Болело почти всё. Повязка неприятно тянула кожу на боку, шея до сих пор помнила чужие пальцы, а левая скула с каждой минутой пульсировала всё сильнее. Марта не ошиблась — синяк ещё только начинал проступать, и к утру, скорее всего, лицо станет ещё интереснее.

Комната встретила привычной тишиной. Через приоткрытое окно тянуло прохладным сентябрьским воздухом, занавеска едва заметно колыхалась от ветра, а на полке возле кровати всё так же стояли книги, которые я собиралась дочитать ещё несколько недель назад. Сверху лежала засохшая веточка лаванды. Фрея когда-то притащила целый букет, заявив, что без неё в комнате слишком скучно, и заставила расставить маленькие пучки буквально повсюду. Тогда я долго ворчала, что скоро здесь будет больше цветов, чем свободного места, а она только рассмеялась и сказала, что однажды я ещё скажу ей спасибо.

Я медленно сняла рубашку, стараясь лишний раз не задеть повязку, потом осторожно подошла к зеркалу. Разбитая губа уже успела опухнуть, под левым глазом проступала тёмная полоска, скула наливалась цветом прямо на глазах, а на шее оставались красноватые следы, которые через несколько дней наверняка исчезнут, но сегодня выглядели слишком отчётливо.

Я осторожно коснулась пальцами щеки и тут же поморщилась.

— Красавица…

Получилось не очень убедительно.

Я решила быстро сходить в душ, стараясь сильно не задевать повязку. Горячая вода всегда помогала привести мысли в порядок. Я быстро смыла с кожи кровь, пыль и запах заброшенных складов и укуталась в полотенце. Волосы тяжело легли на спину, и я машинально провела по ним рукой. Почти сразу почувствовала знакомый аромат лаванды смешанный с розой. Мамино мыло всегда пахло именно так.

В детстве я часто забиралась к ней на колени после вечернего душа и специально утыкалась носом ей в плечо. Тогда мне казалось, что этот запах никогда не исчезнет из нашего дома. Он оставался на полотенцах, на подушках, на моих волосах, если мама успевала обнять меня перед сном. Я поймала себя на том, что всё ещё держу мокрую прядь возле лица. Странно, сколько воспоминаний может хранить один-единственный запах.

Сегодня, когда автобус остановился возле дома Мары, я впервые за долгое время увидела, как дети возвращаются к матери. Наверное, именно так и выглядит настоящее счастье, без громких слов, когда человек наконец перестаёт бояться потерять самое дорогое. Наверное, мама обняла бы меня точно так же. Эта мысль пришла неожиданно и почему-то уже не причинила той боли, к которой я успела привыкнуть. Она просто осталась рядом, тихая и тёплая, как воспоминание, которое больше не нужно от себя прогонять.