7 Домов: Из Пепла

Any Lúna

7 Домов: Из Пепла

Пролог

Когда-то всё было иначе.

Были флаги, президенты, страны, карты и границы. Выборы, в которые верили, крики на площадях, слёзы в новостях и надежды, опущенные в урны для голосования. Мир казался шумным и живым, даже если порой несправедливым. А потом оказалось, что власть — это не голос, а ресурс, не обещание, а кнопка. Никто уже не знает, почему всё закончилось именно так. Как люди смогли принять решение, стоившее миру миллионов жизней? Что оказалось важнее чужого дома, семьи и права увидеть завтрашний день? Ответы погибли вместе со старым миром.

С тех пор прошло почти столетие. Те немногие, кто всё ещё помнит тот день, теперь седовласые, с затуманенным взглядом и скорбью, навсегда поселившейся в их сердцах. Они потеряли всё. И если мы знаем хоть что-то о старом мире, то лишь благодаря их памяти.

После взрывов началась вторая волна.

Природа будто разгневалась на тех, кто выжил. Земля растрескалась, почва стала бесплодной, леса исчезли, а материки изменили свои очертания. Казалось, сама планета решила закончить то, что начали люди. Но человек удивительно живучее существо. Мы цепляемся за жизнь до последнего и учимся существовать даже там, где, казалось бы, это невозможно.

Нас осталось мало, но мы находили друг друга в пещерах, полуразрушенных станциях и старых тоннелях. Не друзья, не семья, просто люди, которым больше некого было выбирать. Чтобы выжить, нам пришлось научиться доверять незнакомцам. Мы остались без связи, без света и почти без знаний. Всё, что строилось веками, рухнуло в один момент, отбросив человечество на столетия назад. Сотни выживших из разных уголков планеты собрались вместе и начали всё сначала на костях и пепле старого мира. Долго кочуя, они нашли место, которое стало нашим домом. Поле, не превратившееся в пустыню, где трава всё ещё была зелёной, а речная вода оставалась пригодной для жизни.

Так появился Люменгард.

Но стоило людям почувствовать себя в безопасности, как вместе с надеждой вернулось и то, что всегда было частью человеческой природы: споры, борьба за влияние и желание быть услышанными. Люди боялись власти, но ещё больше они боялись её отсутствия. Никто не хотел отвечать за всех, но каждый хотел знать, кто ответит за него. Тогда было принято решение разделить ответственность между семью Домами. Каждый взял на себя то, без чего новый мир не смог бы существовать: порядок, знания, безопасность, ресурсы и многое другое. Лидеры добровольцев выстроили свои правила, обозначили границы и поклялись защищать то, что удалось сохранить. Но жители Люменгарда не сразу приняли новый порядок. Память о старом мире была ещё слишком жива. Им было нужно лицо, тот, за кем можно укрыться, когда станет страшно.

Тогда Семь Домов предложили компромисс. Они выбрали одного представителя, не властелина и не правителя, а того, кто будет говорить от их имени перед народом. Все решения по-прежнему принимались вместе, но людям подарили нечто не менее важное, чем безопасность, чувство стабильности. Поколения сменяли друг друга, а Люменгард рос вверх и вширь. Мы научились восстанавливать то, что потеряли. В наш мир вернулись простые механизмы, радио и внутренние телефоны. Холодное оружие снова вошло в обиход, потому что не все приняли наш порядок. Нам пришлось научиться защищать себя от тех, кто живёт за стеной и зовёт себя Безымянными.

И в этом мире родилась я. Девочка, не знавшая ни о Домах, ни о войне за стеной. Родители оберегали меня, как могли, но я всё равно замечала тревогу, которую тогда ещё не умела понимать. Как бы мне хотелось остаться в том сладком неведении, но от судьбы не убежать.

Глава 1. Флешбек

Мне было десять, когда в нашем доме появился Лукас. Тот день я запомнила удивительно хорошо, хотя по началу он не отличался от множества других.

Стояло жаркое лето. К полудню улицы пустели, ставни закрывались, а раскалённый воздух дрожал над крышами. Из открытого окна доносились голоса мальчишек, игравших в мяч, и детский смех со стороны фонтана. Мне тоже хотелось выбежать во двор, пройти босиком по траве и покачаться на качелях под старой яблоней, но родители велели остаться дома.

Утро прошло привычно. Мама испекла блинчики и достала из буфета малиновый сироп, на столе тихо шумел старый медный самовар, который появился у нас задолго до моего рождения, а радиоприёмник сквозь лёгкие помехи играл какую-то мелодию. Папа читал газету, а мама разливала по чашкам чай. На мне было простое льняное платье, которое она сшила сама. Мне нравились такие утра, потому что в них всё было знакомо: запах горячего теста, шорох газетных страниц, голос диктора из радиоприёмника и мамина ладонь, время от времени поправлявшая мою растрепавшуюся косу.

Потом раздался телефонный звонок. Родители быстро собрались, велели мне никому не открывать дверь и обещали вернуться рано, но приехали уже после заката.

Почти весь день я провела у старого рояля. Мама настаивала, чтобы я занималась ежедневно, хотя особого таланта у меня не было: пальцы путались, ноты обрывались, и даже простая мелодия звучала так, будто рояль пытался со мной спорить. В конце концов я сдалась и посмотрела на своё отражение в зеркале над инструментом. На меня смотрела худенькая девочка с длинной тёмной косой, серыми глазами и россыпью лёгких веснушек на носу. Все говорили, что я похожа на маму, хотя глаза мне достались от отца.

Когда родители наконец вернулись, с ними был незнакомый мальчик. Они выглядели непривычно уставшими и встревоженными, а сам мальчик стоял чуть позади, будто не знал, что ему теперь делать дальше. Я навсегда запомнила Лукаса таким: худым, настороженным и непривычно серьёзным для своих двенадцати лет. Пшеничные волосы падали на лоб спутанными прядями, на скуле темнел синяк, нижняя губа была разбита, а тёплые карие глаза смотрели исподлобья. На плече висел потёртый рюкзак — кажется, единственная вещь, которую он привёз с собой.

От родителей я узнала, что Лукас был сыном родного брата моего отца, о существовании которого мне прежде даже не рассказывали. Его родители погибли при пожаре, а сам он остался один. Это меня удивило, но ещё сильнее — известие о том, что теперь этот незнакомый мальчик будет жить с нами. Я не знала, как к этому относиться. Мне было жаль его, немного обидно на родителей за многолетнее молчание и одновременно ужасно любопытно. Хотелось узнать, каким был мой дядя, где жил Лукас и почему смотрел на нас так, словно оказался здесь против собственной воли.

Хотя наши комнаты находились совсем рядом, мы почти не виделись. Лукас редко выходил из своей, не приходил к общему столу и, кажется, всеми силами старался проводить с нами как можно меньше времени. Иногда я слышала их разговоры за закрытой дверью. Лукас почти всегда был недоволен, отец пытался его в чём-то убедить, а мама потом только тяжело вздыхала, делая вид, что занята домашними делами. Слов разобрать мне почти никогда не удавалось, но однажды Лукас выкрикнул так громко, что услышал весь дом:

— Я всё равно сбегу!

После этого хлопнула дверь. Я решила, что времени у меня немного. Если этот мальчишка действительно собирался сбежать, то стоило хотя бы узнать, любит ли он яблочный пирог. В тот вечер я долго стояла перед дверью его комнаты, не решаясь постучать. В руках была небольшая тарелка с ещё тёплым пирогом, который мама испекла утром. Я даже успела дважды передумать и почти уйти обратно, но любопытство всё-таки победило.

Лукас открыл дверь почти сразу. Наверное, он просто не спал.

— Это тебе, — я протянула ему тарелку и зачем-то добавила: — Он вкусный.

Лукас молча посмотрел сначала на меня, потом на пирог и тихо поблагодарил, будто не совсем понимая, что нужно делать дальше. Так состоялся наш первый разговор. За следующие полчаса я узнала о нём ровно три вещи: ему двенадцать лет, он тоже никогда прежде обо мне не слышал и совершенно не умеет поддерживать разговор. Впрочем, меня это никогда особенно не останавливало.

На следующий день Лукас снова не пришёл к общему столу. Потом ещё раз и ещё. В какой-то момент он объявил самую настоящую голодовку, надеясь, что родители передумают и позволят ему уйти. Не передумали.

Зато я начала носить ему еду по вечерам. Иногда это был кусочек пирога, иногда бутерброды, иногда мамины булочки с корицей. Мне казалось ужасно несправедливым оставаться голодным просто потому, что ты на кого-то обиделся. Постепенно наши разговоры стали чуть длиннее. Чаще всего говорила я, а Лукас слушал. Иногда рассказывала про академию, иногда про свой секретный уголок на крыше, иногда просто жаловалась на то, как несправедливо заставлять детей каждый день заниматься музыкой. Кажется, именно тогда я впервые услышала его смех. Он всё ещё хотел уйти, всё ещё спорил с отцом и почти никогда не рассказывал о себе. Но я и сама не заметила, как начала привыкать к тому, что теперь за дверью соседней комнаты живёт кто-то ещё.

Однажды вечером я решилась поделиться с ним своим самым большим секретом. Когда мы переехали в этот дом год назад, я никак не могла уснуть. Тогда я впервые заметила маленькое окно под самой крышей. Любопытство всегда было моей главной проблемой, поэтому уже через несколько минут я стояла на стуле и пыталась понять, смогу ли через него пролезть. Как оказалось, смогла.

Лукас слушал внимательно, иногда удивлённо приподнимая брови, иногда будто еле сдерживая улыбку, но ни разу не перебил.

— Хочешь покажу? — спросила я.

— Сейчас?

— Нет, родители нас убьют. Ночью.

К моему удивлению, согласился он почти сразу, поэтому остаток вечера я провела в предвкушении нашей маленькой ночной вылазки. Тогда я пообещала принести ему ужин после того, как родители уснут, велела никуда не уходить и не засыпать раньше времени.

Через пару часов я тихонько постучала в дверь его комнаты с тарелкой ещё тёплых булочек. Смиренно дождавшись, пока он проглотит последний кусочек, мы на цыпочках прокрались в мою комнату. В ней не было ничего особенного: большая кровать стояла у стены напротив книжного шкафа, письменный стол был завален карандашами и тетрадями, а старое зеркало в полный рост досталось нам вместе с домом. Больше всего я любила книги. Некоторые приносил отец с городских ярмарок, другие когда-то принадлежали маме.

— Ты всё это прочитала? — с сомнением спросил Лукас, разглядывая полки.

— Почти всё.

— Ты странная.

— Спасибо. — фыркнула я.

Забраться на крышу мне оказалось гораздо легче, чем Лукасу. За этот год я успела изучить здесь каждый выступ и каждую неровность черепицы, поэтому выбралась наружу быстрее него. Ему это тоже давалось легко, хотя, выбираясь через окно и устраиваясь рядом со мной, он несколько раз поморщился и машинально схватился за правый бок.

Несколько минут мы сидели молча, наблюдая за тем, как постепенно засыпает город. Отсюда он казался совсем другим, тихим и спокойным.

— Тут очень красиво, — первым нарушил молчание Лукас.

— Я знаю, поэтому это моё любимое место.

Он ничего не ответил, только ещё раз посмотрел куда-то вдаль и едва заметно улыбнулся.

— Здесь спокойно.

Мне понравилось, что ему тоже понравилось это место.

— А какой у тебя секрет? — наконец спросила я.

— Никакого.

— Это нечестно.

— Почему?

— Потому что я показала тебе своё любимое место.

— Я тебя не просил.

— Так тебе не нравится?

— Нравится.

— Ну вот.

Я выжидающе посмотрела на него, а Лукас тяжело вздохнул, будто только сейчас понял, насколько утомительной может быть десятилетняя девочка.

— Ты всегда такая заноза?

— Да.

— И ты не отстанешь?

— Неа.

Лукас только вздохнул, будто смиряясь со своей новой реальностью.

— Хорошо, что ты хочешь знать?

Я ненадолго задумалась, а потом посмотрела туда, где он уже в который раз придерживал рукой правый бок.

— У тебя что-то болит?

— Нет.

— Я же вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Любопытно. — я легко пожала плечами.

Он тихо усмехнулся и покачал головой. Несколько секунд Лукас молча смотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, а потом только тяжело вздохнул и, кажется, всё-таки смирился. Приподняв край футболки, он показал большой синяк на правом боку. Тот уже начал менять цвет: по краям проступала желтизна, а ближе к рёбрам кожа всё ещё оставалась тёмно-лиловой.

Я даже невольно поморщилась.

— Что это?

— Синяк.

— Я в курсе, Лукас, — недовольно нахмурилась я. — Я спрашиваю, откуда он?

— Тренировки, — не сдержав лёгкой улыбки от моей вспышки возмущения, ответил он.

— Понятно, — только и отмахнулась я.

Немного помедлив, я всё-таки добавила:

— Если не хочешь говорить родителям, я могу принести тебе аптечку.

Лукас долго молчал, а потом едва заметно кивнул.

— Хорошо. И… спасибо.

Больше я не спрашивала про синяки. В тот вечер я рассказала ему о любимых книгах и друзьях, а он поделился воспоминаниями о своём доме и признался, что ему часто снятся кошмары. Мы не заметили, как начало светать. Глаза уже потихоньку слипались, но спать совсем не хотелось.

— Ты правда сбежишь? — внезапно тихо спросила я.

— С чего ты взяла?

— Я слышала ваш разговор с отцом.

Он ненадолго отвёл взгляд куда-то в сторону города.

— Правда.

— Почему?

— Потому что мне здесь не место.

Такой ответ меня совсем не устроил. За эти несколько дней я успела привыкнуть носить ему еду по вечерам, а теперь ещё и поделилась своим самым любимым местом. В мои планы его побег совершенно не входил.

— Если ты останешься, я буду приносить тебе не только ужины, но ещё и обеды, — решила начать переговоры я.

Он вопросительно посмотрел на меня, но ничего не ответил.

— И своими любимыми книгами я тоже могу поделиться.

Всё ещё молчит.

— И мы можем покататься на качелях во дворе..

— Делия. — перебил он меня, даже не дослушав.

— Что?

— Зачем тебе всё это?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю, — честно ответила я после недолгих раздумий. — Просто хочется.

Лукас долго смотрел на меня, словно пытался понять, может ли это быть достаточной причиной. Я тоже не знала, но ничего лучше придумать не смогла.

— Пообещай, что не сбежишь, — попросила я и протянула ему мизинец. — А если всё-таки захочешь уйти, сначала попрощаешься со мной.

Он перевёл взгляд на мою руку.

— Что это?

— Клятва на мизинцах. Её нельзя нарушать.

— Почему?

— Потому что тогда случится что-нибудь плохое. — я сделала страшные глаза, не опуская протянутый палец.

Лукас тихо усмехнулся и, кажется, решил больше не расспрашивать. Он осторожно зацепил мой мизинец своим и едва заметно улыбнулся.

— Хорошо. Обещаю.

Мы просидели на крыше ещё немного, а потом тихонько вернулись по своим комнатам. Засыпая в ту ночь, я была уверена, что теперь всё обязательно будет хорошо.

Глава 2

— Надо было мне тогда уйти.

Голос Лукаса возвращает меня в комнату. За окном ещё темно, а ночник у кровати едва освещает его лицо, но даже этого света хватает, чтобы заметить усталый взгляд и привычно сжатые губы. Он сидит на краю моей кровати, уперев локти в колени, и смотрит в пол так, будто всё уже решил за нас обоих.

— Глупости, — отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Мне не хочется снова начинать этот разговор. За последние недели мы возвращались к нему столько раз, что я уже знала каждую его фразу заранее. Лукас снова скажет, что всё произошло из-за него, что без его появления я жила бы спокойно и никогда не оказалась бы здесь. Потом он начнёт рассказывать о нормальной жизни, словно она всё ещё лежит передо мной готовая и нетронутая, стоит только протянуть руку.

— Если бы я тогда ушёл, ты бы не оказалась в Доме, — продолжает он. — Тебе бы не пришлось всё это пережить.

— Ты не можешь этого знать.

— Зато я каждую ночь слышу, чего тебе это стоит.

Я стискиваю край одеяла, но ничего не отвечаю. Говорить о кошмарах не хочется, тем более с ним. Лукас и без того смотрит на меня так, словно я могу рассыпаться от одного неловкого движения.

— Я в порядке.

— Ты почти не спишь.

— Значит, посплю после тренировки.

Он поднимает голову, и теперь в его взгляде появляется раздражение.

— Именно об этом я и говорю. Ты едва восстановилась, но каждый день позволяешь Демиану избивать себя по два часа.

— Он меня не избивает, а тренирует.

— Для тебя сейчас разницы почти нет.

Я резко сажусь и отбрасываю одеяло. На левом боку ещё сохранился бледно-жёлтый след от гематомы, но большая часть синяков уже сошла. Я поднимаю край свободной футболки, показывая ему кожу.

— Посмотри. Всё почти прошло.

Лукас бросает короткий взгляд и тут же отворачивается, будто от этого ему становится только хуже.

— Снаружи.

— А что ты хочешь от меня услышать? Что мне страшно? Да, страшно. Что мне иногда больно? Тоже правда. Но я не вернусь домой и не стану делать вид, что ничего не произошло.

— Тебе не обязательно оставаться здесь.

— Обязательно.

Он качает головой, и во мне снова поднимается злость. Не на него одного. На родителей, на людей, напавших на меня, на Дом, о котором я ничего не знала почти всю жизнь, и больше всего на собственную слабость, из-за которой все теперь считают, что имеют право решать за меня.

— Если пройдёшь посвящение, дороги назад не будет, — говорит Лукас уже спокойнее. — Ты примешь метку, начнёшь ездить на задания и окончательно забудешь о прежней жизни.

— Какой прежней жизни? Академия, ярмарки и разговоры о том, за кого мне однажды выйти замуж? Я даже не знала, кто мы такие.

— Твои родители хотели тебя защитить.

— И прекрасно справились! — язвительно отвечаю я.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Лукас замирает, а я сразу жалею, что произнесла это вслух, но извиняться не собираюсь. Он поднимается с кровати и делает шаг ко мне, однако я уже натягиваю тёмную рубашку и затягиваю ремень на талии.

— Делия…

— Я опаздываю.

— Мы не договорили.

— Мне пора.

Я собираю волосы в косу, беру с комода тренировочные перчатки и выхожу прежде, чем он успевает меня остановить. За спиной остаётся тишина, но я знаю: к этому разговору мы ещё вернёмся.

Жилой корпус только просыпается. На втором этаже открываются двери, кто-то сонно идёт к умывальникам, кто-то уже возвращается с ночного дежурства и тащит за собой усталые ноги. Я спускаюсь по широкой лестнице, проходя мимо одинаковых комнат, в которых живут десятки людей, связанных одной формой, одним Домом и общей привычкой вставать раньше солнца.

В столовой, напротив, уже шумно. За длинными деревянными столами завтракают те, кому предстоят тренировки или ранний выезд, с кухни доносится звон посуды и запах хлеба. Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда замечаю Тришу. Она сидит почти у самого края стола и приветливо машет мне рукой, едва не расплескав содержимое графина.

Трише двенадцать. У неё смуглая кожа, большие тёмные глаза и густые кудри, которые она каждое утро безуспешно пытается убрать с лица. Сегодня волосы собраны в высокий хвост, но несколько прядей уже выбились и торчат в разные стороны. На ней простая тренировочная форма, рукава закатаны до локтей, а рядом с тарелкой лежит небольшой нож с тёмной рукоятью и выгравированной буквой S.

Именно с него началось наше знакомство. В день, когда я впервые пришла к Маркусу просить разрешения вступить в Дом, Триша села рядом со мной в коридоре и без лишних слов показала подарок отца на двенадцатилетие. Она рассказывала о ноже с такой гордостью, с какой обычные дети рассказывали бы о новой игрушке.

— Я оставила тебе сок, — говорит она и пододвигает стакан. — Пей быстрее, пока остальные всё не разобрали.

— Спасибо.

Апельсиновый сок здесь появляется редко, поэтому я делаю несколько больших глотков, хотя от кислоты сразу сводит скулы.

— Ты сегодня к Демиану? — спрашивает Триша.

— Да. Он вернулся ночью.

— Папа тоже. Сказал, что их задержали Безымянные, но всех вытащили.

Она произносит это спокойно, будто речь идёт о сломанной телеге, а не о людях, которые могли не вернуться. Наверное, здесь к таким разговорам привыкают раньше, чем учатся писать.

— Никто не пострадал?

— Без потерь, — важно отвечает Триша, — Аарон сказал, что всё прошло хорошо.

Глядя на неё, я иногда пытаюсь представить, какой была бы моя жизнь, если бы родители не скрывали от меня правду. Возможно, в двенадцать я тоже уверенно держала бы оружие, знала все проходы внутри Дома и не вздрагивала от одного упоминания Безымянных. Триша превосходит меня в стрельбе и легко укладывает на лопатки новичков старше себя, пока я пытаюсь наверстать годы тренировок за несколько месяцев.

От этой мысли становится досадно, поэтому остаток сока я выпиваю залпом.

— А ты чего так рано? — спрашиваю я.

— У меня стрельба. Аарон скоро уезжает, поэтому согласился провести занятие до выезда.

Будто услышав своё имя, Аарон появляется в дверях столовой. Он высокий, широкоплечий и всегда выглядит так, словно только что вернулся с прогулки, а не с полигона. Тёмные волосы собраны на затылке, через плечо перекинут ремень с колчаном, а на лице привычная спокойная улыбка.

— Триша, у тебя осталось три минуты, — предупреждает он.

— Уже иду!

Аарон переводит взгляд на меня и слегка кивает.

— Доброе утро, Делия.

— Доброе.

— Руки после лука не болят?

— Уже почти нет.

— Значит, в следующий раз увеличим дистанцию.

Он улыбается ещё раз и выходит, а Триша быстро хватает яблоко со стола.

— Увидимся позже!

Она убегает следом, оставляя недоеденный завтрак и пустой стакан. Я тоже поднимаюсь. До начала тренировки осталось совсем немного.

Дом Стражей занимает большую территорию за городом, окружённую высокой стеной и лесом. От жилого корпуса к тренировочному центру ведёт широкая дорога, по которой с самого утра движутся люди и машины. Возле гаража проверяют старый транспорт, у госпиталя меняется дежурство, а на дальнем полигоне уже расставляют мишени и деревянные заграждения. Между зданиями стоят небольшие семейные дома, где живут Стражи с детьми, но в этот час квартал почти пуст.

Тренировочный центр виден издалека. Огромное серое здание с округлой крышей и массивными стенами совсем не похоже на старые каменные постройки вокруг. Его восстановили из уцелевшего сооружения прежнего мира, оставив широкие стеклянные окна и несколько тяжёлых металлических дверей. Внутри находятся большой зал для боёв, стрельбище, комнаты для метания ножей и десятки небольших помещений для индивидуальных занятий.

Я прохожу через ещё пустой главный зал и направляюсь к нашей комнате. Здесь тесно и душно: серые стены, два узких окна под потолком, шкаф с оружием и мягкое покрытие на полу. На одной стене висит большое зеркало, перед которым я успеваю поправить косу и затянуть перчатки.

Демиана всё ещё нет.

Я стараюсь не смотреть на часы, но через несколько минут начинаю ходить по комнате. Он вернулся всего несколько часов назад, поэтому мог уснуть или задержаться в госпитале. Возможно, его вообще не следовало ждать сегодня. Дверь открывается прежде, чем я успеваю окончательно убедить себя в худшем.

Демиан входит без обычной лёгкости в движениях. Тёмные волосы растрёпаны, под глазами видны следы недосыпа, а на вороте рубашки осталось небольшое пятно засохшей крови, скорее всего чужой. Он выглядит уставшим, но целым.

Я подхожу и обнимаю его крепче, чем собиралась. От одежды пахнет пылью, дорогой и лекарственной мазью, но сквозь эти запахи всё равно пробиваются знакомые ноты цитруса и леса. Только теперь я окончательно верю, что он действительно вернулся.

— Рад тебя видеть, — произносит он, обнимая в ответ.

— Ты опоздал.

— На две минуты.

Он улыбается уголком губ и осторожно проводит взглядом по моему лицу, наверняка замечая покрасневшие глаза и следы бессонной ночи.

— А ты, судя по всему, решила сегодня не спать.

— Всё нормально.

— Сегодня все говорят одно и то же.

Демиан снимает ремень с ножнами и кладёт его на скамью.

— По дороге встретил Лукаса. Он выглядел ещё хуже тебя и, кажется, был очень зол.

— Он не зол. Просто опять решил, что я умираю от тренировок.

— А ты не умираешь?

— Пока нет.

— Хорошее начало.

Я усмехаюсь и подхожу к шкафу. Лукасу никогда не нравились наши занятия. Первые две недели он тренировал меня сам, объяснял стойки, учил наблюдать за противником и часами говорил о самоконтроле, но каждый раз останавливал тренировку, едва я начинала уставать. Он ловил мои удары, не отвечая в полную силу, и смотрел на меня так, словно боялся снова увидеть на полу избитую девочку.