
Полная версия:
Обоюдный укол
Контрольную съели за три минуты, всю, кроме последнего куска. Ольга облизала пальцы и объявила, что новенькой нужно прозвище, потому что до октября далеко.
— До посвящения не положено.
— Предлагаю Ножик. — Тата подняла руку, как на уроке.
— Ножика в классике нет.
— Значит, плохо искали. Дорохову вон нашли.
— Дорохов у нас Долохов, — просветил меня Зарецкий. — Из «Войны и мира». Тот на спор выпил бутылку рома, сидя на окне третьего этажа.
— Наш пока не пил, — вставила Тата. — Но на тебя уже шоколадку поставил: говорит, ты Ланского ещё сделаешь.
— На посвящении тебя покатают на лодке, — пообещала мне Ольга. — Ночью. Без вёсел.
— С одним веслом. По обычаю.
— Ты хоть «Онегина» читала? — не унималась Ольга.
— Проходила.
— Мимо, — подсказала Тата.
Я засмеялась вместе со всеми, хотя повод дала сама, а Тата так хохотала, что облила мне колено чаем с чабрецом, и мокрая штанина липла ко мне до конца вечера.
— А от Кравца ты чего ушла? — спросила Ольга, отдышавшись.
— Допросы по пятницам не ведём, — отозвался Митя и подлил ей зелёного, хотя кружка у неё была почти полная.
— Ладно. Тогда скажи, как тебе Онегин на дорожке.
— Медленный.
— Медленный! — Ольга захохотала, запрокинув голову. — Слышали? Ланской у нас медленный!
Засмеялась она одна. Тата почему-то посмотрела на Митю, и я спросила, пока все молчали:
— Почему на него все так смотрят?
Ольга перестала смеяться.
— Потому что я видел, — ответил Зарецкий.
— Стас, опять ты про него, — сказала Ольга, не поднимая глаз.
Зарецкий не ответил ей, только поставил кружку на стол, донышком точно в мокрый след, и заговорил по пунктам, как у доски.
— В ночь на тридцать первое мне не спалось. Я вышел к пруду. Ночи тогда были белые, и с мостика мельницу видно хорошо. На настиле у колеса стояли двое, в масках и белых куртках. Звякнуло так, что слышно было на весь пруд.
Рассказывал он гладко, явно не в первый раз: в одном месте Тата беззвучно повторила за ним слова. Сидел он по-прежнему прямо, только вес с каждой фразой уходил у него назад, к спинке стула. На дорожке так готовятся отступать. Я решила, что ему тяжело вспоминать.
— У одного на спине чёрной краской было написано: «ЛАНСКОЙ». И тут он закричал: «Володя!» Я побежал в корпус.
Ольга сказала, что кончилась вода, и ушла с чайником.
— Они с Володей встречались, — шепнула мне Тата.
Лицо было под маской, а фамилию он прочёл, так что про лицо спрашивать было незачем. Пока я повторяла про себя его рассказ, чтобы утром пересказать маминому адвокату слово в слово, я держала кружку обеими руками, больной тоже. Кюхля у стены не шевелился.
— Следователю ты это рассказал?
— Следователю я сказал, что спал. — Зарецкий провёл пальцем по краю стола, проверяя, нет ли пыли. — У нас не принято.
— Что не принято?
— Своих сдавать, — объяснила Тата. — А судить будут Ирину Андреевну. Я ей командную медаль обещала, до выпуска. Она меня в седьмом классе из волейбола забрала. Сказала, что руки у меня длинные и совесть есть, а остальному она научит.
Мама говорила про совесть и мне, только с сомнением.
— Обвиняют, — уточнил Зарецкий. — Судить ещё не судили.
— Её жалко, — сказал Митя.
Я стала вылавливать ложкой утонувший лимон. Летом к маме ходили знакомые и, пока она наливала им чай, выпытывали, что же всё-таки случилось.
— Ты её по сборам должна помнить, — повернулся ко мне Зарецкий. — Она каждое лето с нашими ездила.
— Пересекались, — сказала я. — Она мне один раз заднюю ногу поправила.
— Она всем её поправляла, — вздохнула Тата. — Мне до сих пор снится.
Я поджала под себя ногу, как перед толчком с линии. Митя молча пододвинул ко мне полотенце с последним куском контрольной.
Ольга вернулась с полным чайником минут через десять и смеялась уже над чем-то другим. В половине первого Митя выдернул чайник из розетки и велел расходиться по одному, с перерывом. Тата выскользнула первой. Кюхля лежал всё так же, лицом к стене, но одеяло теперь было натянуто до самой макушки.
Меня Митя пошёл проводить и у лестницы отдал мне две тетради в клеёнчатых обложках. Они пахли чабрецом.
— Держи. Володины, его мама мне летом отдала.
Он открыл верхнюю там, где торчал ярлычок от чайного пакетика.
— Хочешь понять, почему на Ланского так смотрят, — читай.
— Почему мне?
— Ты же спрашивала. Лёд утром на том же месте.
Он ушёл к себе, не дожидаясь, пока я спущусь.
Я догнала Тату в сушилке, у последнего ряда простыней. Тут открылась дверь воспитательской, и в коридоре зашаркали тапки. Тата втянула меня за мокрую простыню, и мы простояли там, пока тапки не дошаркали до туалета и не хлопнула дверь. Всё это время я прижимала тетради к животу.
— Если что, мы несли контрольную, — прошептала Тата мне в ухо, и до своей двери мы бежали, зажимая рты.
В комнате Тата покосилась на тетради.
— Володины? Он их всем читал, на подоконнике в библиотеке. На Мельник у него рифмы не нашлось, так он про пироги написал. Я обиделась, а через неделю попросила переписать.
Уснула она сразу и опять не закрыла форточку. От мамы с половины первого висело «Спишь?». Я ответила «Сплю». Я не стала писать ей про Зарецкого: слух не показания, а следователю он всё равно повторит, что спал.
Под одеялом, с телефоном вместо фонарика, я открыла верхнюю тетрадь. На обороте обложки мелким почерком с наклоном было написано:
Онегин — Ланской, кто же ещё.
Ленский — я (по совместительству автор).
Ольга — сами знаете.
Зарецкий — Заречный, по созвучию и по призванию.
Пущин — Митя, за чай.
Я не помнила никакого Зарецкого у Пушкина, а фамилию нашего узнала только сейчас: Заречный.
Онегиным Ланского назначил сам Володя, задолго до мая, и лицей только повторял за ним. Я и без «Поединка» помнила, что Онегин у Пушкина убивает Ленского на дуэли. Выходило, что убийцу себе Володя записал своей рукой, на обороте обложки.
Я листала тетради, как протоколы соревнований, на которых сама не фехтовала: искала фамилии и счёт. Между строфами попадались домашние задания и обведённое два раза «купить шнур». Злых стихов у Володи было больше, чем добрых, и Онегин почти на каждой странице смотрел у него поверх голов. Над строфой про столовую я засмеялась в подушку:
Мы все питались понемногу
Котлетой или чем-нибудь,
Изжогой тоже, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Нашлась строфа и про самого автора:
Журналу я не пригодился —
Ну что ж, найдётся переплёт:
Я к Белкину пока прибился,
Где граф черешнями плюёт.
Я не знала, кто такой граф с черешнями. Следом шли две строфы про какую-то Натали, такие злые, что я её пожалела. Во второй тетради почерк мельчал и сползал на поля, а в самом конце нескольких листов не было вовсе, только рваные бахромки у корешка, какие остаются, когда вырывают неудачное.
Митин ярлычок от чайного пакетика торчал на балу. Эти строфы Володя вписал на пустой разворот в середине первой тетради, другой ручкой и с зачёркиваниями.
Онегин, вытащенный силой
На бал из комнаты своей,
Весь вечер с Ольгой, с Ольгой милой
Кружил, не глядя на друзей.
А Ленский, автор и ревнивец,
Читал стихи для двух счастливиц,
Но к полночи ушли и те,
Оставив гения в тщете.
Что Ольга? Ольга хохотала,
Пока не кончился паркет
И не погас последний свет,
И ни о чём не горевала.
Онегин вёл её к крыльцу,
А Ленский ...к своему концу.
Под строфой Володя поставил дату: двадцать четвёртое мая.
Глава 3. Кладовая
20–22 сентября
Завхоз у нас суровый страж:
Не выдаст ни ключа, ни краж.
Из тетради В. Арсеньева
Я записала завхоза Рябова во враги раньше, чем увидела.
Мама звонила по воскресеньям в девять вечера, минута в минуту, как начинала тренировки. Я разговаривала с ней в сушилке. В выходные там ничего не висело, кроме забытого кем-то полотенца, а на тёплом от труб полу под окном можно было сидеть.
Начинала мама с ног.
— Ноги?
— Работают.
— Кисть?
— Прошла.
— Врёшь. Олег не перегибает?
— Свистит.
— Значит, думает. Пришли видео, как держишь.
Я рассказала ей про лёд, чтобы она поверила, что за кистью здесь смотрят. Каждое утро на подоконнике у раздевалки меня ждал пакет со льдом и с моей фамилией, а приносил его лаборант, который помнил, кто какой чай пьёт.
— Сомов? — перебила мама.
— Митя.
Мама замолчала, и в трубке стало слышно, как у неё на кухне капает кран. Я насчитала семь капель.
— Он на меня показал.
Я встала с пола. Дальше мама говорила так, как разбирала со мной проигранные бои, по уколам и без жалости:
— В феврале я сдала Рябову партию, двенадцать шпаг. По приказу, на хранение до утилизации. В журнале кладовой расписались оба, он и я. Теперь страницы в журнале нет, а Рябов говорит, что ничего не принимал. Сомов говорит, я отдала мешок ему и велела отнести к контейнеру за котельной.
— Зачем ему?
— Мальчика запугали.
Ответила она сразу, без той паузы, которую берут, когда вопрос застаёт врасплох.
— Кто?
— Кому надо, чтобы виновата была я. Он мне чай носил, когда я до ночи сидела над заявками. С лимоном. Вера Николаевна говорит, двое против одной.
Верой Николаевной звали маминого адвоката.
— На допросе Борисов зачитал мне их показания. Очную ставку мы просили, он отказал: бережёт несовершеннолетнего. Со мной он не спорит. Слушает и пишет своё.
— Давай я с ним поговорю.
— С Борисовым?
— С Митей.
— Не смей. Ты мне слово дала. Фехтуешь и никуда не лезешь. Про меня там говорят?
— Жалеют.
— Пусть себя жалеют. Сомов знает, кто ты?
— Никто не знает.
В это «никто» не входил Сабуров, который при мне убрал мамин пластырь к себе в нагрудный карман.
— Видео пришли.
Гудки пошли раньше, чем я успела ответить.
Из окна сушилки было видно мужское крыло. В конце второго этажа желтело Митино окно: Кюхля спал при свете, а Митя набрасывал на абажур футболку.
На втором чае, в пятницу, Ольга весь вечер звала меня Ножиком, назло Зарецкому, который каждый раз напоминал, что до посвящения не положено. Митя положил мне лимон не спрашивая и ровно в половине первого разогнал всех по комнатам, как разгонял по пятницам всегда, потому что по субботам ездил к матери в Тосно, туда первой электричкой, обратно к ужину.
Чайник в тот вечер Митя доверил мне. Я выдернула вилку из розетки за секунду до щелчка, и он показал мне большой палец.
Я снова села на тёплый пол и просидела под окном до отбоя, пока дежурный не пошёл по коридору с ключами и не погасил в сушилке свет.
Мамино «двое против одной» я по привычке перевела в счёт. Без Мити выходила ничья, мамино слово против слова Рябова, и пропавшую страницу пришлось бы объяснять ему. По моей легенде, с Гордеевой я пересекалась на сборах, а про мешок Корневой могли написать девчонки оттуда, так что спросить Митю я могла, не снимая маски.
В комнате Тата сидела на моём подоконнике в шерстяных носках, поставив ноги на батарею, и учила физику.
— Мама звонила?
— Звонила.
— Ругала?
— Считала.
— Бухгалтеры, — вздохнула Тата и полезла в шкаф, за куртку, где у неё остывал противень.
Ночью я перерыла обе Володины тетради, выискивая в них Митю. Кроме «Пущин — Митя, за чай» на обороте обложки, про него там не нашлось ни строчки.
Наутро Митя ждал у раздевалки сам, с пакетом льда в руке.
— Ты не заболела?
— Не выспалась.
Вместе со льдом он сунул мне чайный пакетик.
— Держи. Чабрец, от бессонницы. Тате не показывай, она у меня весь чабрец выпивает.
Пакетик пах так же, как Володины тетради. Я могла спросить прямо там, но мимо шла на зарядку половина команды, впереди всех Дорохов.
За обедом я спросила Тату про Рябова. Тата сначала дожевала котлету.
— Прапорщик. Отвечает за всё, что не шевелится. Я в девятом классе испекла на весь этаж, а он пришёл на запах, когда последний кусок уже доели. Через неделю пироги вписали в устав.
Назавтра Сабуров с утра гонял меня на чувство дистанции. Он шёл на меня или отступал, когда вздумается, а мне полагалось держать между нами ровно полтора шага. Дважды я не выдержала и пошла ему навстречу, за что бегала лишний круг. К концу часа у меня гудели икры.
После тренировки Сабуров дождался, пока я сниму маску.
— Шпаги где держишь?
— В комнате.
— С первого сентября? До вечера сдашь Сомову в оружейную, он подпишет чехол.
— Мне никто не говорил.
— Я говорю. Форму запрёшь в шкафчике, замок возьмёшь у Рябова.
Фамилию Рябова он выговорил так же ровно, как остальные, и по его лицу я не поняла, знает ли он, что завхоз показал против мамы.
Он запер оружейную в августе, в первый же день, как принял команду, и второй ключ отдал Мите.
После уроков я пошла в хозблок, прихватив шпаги, чтобы не ходить два раза. Вход в подвал был со двора, за котельной, а у забора напротив стоял зелёный контейнер. Я остановилась возле него с чехлом на плече. В контейнере лежал битый кирпич, а сверху кто-то бросил продавленное кресло. По Митиным показаниям, мешок со шпагами мама велела отнести сюда. Крышки у контейнера не было.
Мама не выбрасывала даже сломанные клинки. На антресолях у нас до сих пор лежали все мои старые шпаги, с крестиками и без, и среди них та, на которой я в десять лет учила флеш, пока не сломала.
Шесть ступенек вели вниз, к железной двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Ниже мелом было приписано: «Стучать!» Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа.
Кладовая тянулась под всем корпусом. Стеллажи уходили в темноту, и от нижних полок, где лежали связанные попарно лыжи, пахло мазью. В дальнем конце, под лампой, сидел за столом Рябов в камуфляжной куртке без погон и писал в журнал ручкой на верёвочке.
Он брил голову наголо, а усы оставил, седые и жёсткие, как щётка у поломоечной машины. За его спиной стоял железный шкаф, на дверце которого белой краской было выведено «СПИСАНО», а на ушках висел новенький замок больше моего кулака.
Он поднял голову, когда я не прошла и трёх стеллажей.
— Куда?! Ученикам сюда нельзя. С оружием тем более! Ходят тут, а у меня отчётность.
— Я Корнева, со шпаги. Меня Сабуров прислал за замком.
— Хоть Гагарин. Замки по заявке, через воспитателя. Сабуров мне не начальник.
Я подошла к столу. Журнал был новый, в синей обложке, исписанный едва до середины. Старый, без страницы, наверняка забрал Борисов, и всё равно Рябов накрыл журнал ладонью.
— А сломанные клинки куда сдавать? Тоже вам?
Не оборачиваясь, он завёл руку за спину и подёргал новый замок на шкафу.
— Сломанное — Сомову! Ко мне ничего не сдают. — Рябов прихлопнул журнал рукой, которая и так на нём лежала. — Оглохла? Кругом — и шагом…
Дверь у меня за спиной лязгнула.
— Виктор Семёнович, это наша, со шпаги. — Митя прошёл мимо меня к стеллажам. — Маэстро ей замок велел.
Рябов замолчал. Он стал шарить по столу в поисках очков, которые висели у него на шнурке, на груди, а найдя их, надевать не стал и убрал ладонь с журнала.
— Да мне-то что, — сказал он журналу.
Коробку с замками Митя снял с верхней полки, ни разу не поискав её глазами. Он выбрал замок, пощёлкав дужкой, и отдал мне один ключ, а второй повесил на доску у двери, где рядами висели запасные ключи от всех шкафчиков манежа, с номерами на бирках.
— Запасной. Потеряешь — тут возьмёшь.
Рябов, не поднимая глаз, развернул ко мне журнал.
— Распишись. Число, фамилия.
Я расписалась в графе «получил». Митя расписываться не стал, и Рябов его не окликнул.
— Дверь за собой! — гаркнул Рябов нам в спину, уже прежним голосом.
На лестнице Митя забрал у меня чехол, как в первый день.
— Ты как там оказался?
— Маэстро сказал, что послал тебя к Рябову. Я и пошёл следом: он новеньким замков не даёт.
— Он на всех так орёт?
— На всех. Младшие к нему по двое ходят, для храбрости. Он двадцать лет склад под Лугой сторожил, прапорщиком. Говорит, у него там гвоздя не пропало.
— На тебя он не орёт.
— Я ему третий год ящики таскаю. Кого ему ещё любить.
У нас в спортшколе вахтёрша так же пускала после десяти одного Кравца, потому что он чинил ей телевизор.
От котельной до манежа было три минуты через двор. На пруду младшие ещё катались на лодках, и одна крутилась на месте, потому что гребли в ней двое и в разные стороны.
На скамейке у воды, той самой, где целуются десятые классы, сидел Ланской, один, с толстой книгой, из которой торчали закладки из бинта. Когда мы поравнялись со скамейкой, он перевернул страницу и не оторвался от неё, а я зачем-то пошла мимо медленнее, чем шла до этого. Митя посмотрел туда же, куда я, и прибавил шагу.
Оружейная была в манеже, за тренерской. Замок в двери Сабуров врезал новый. Ключей на Митином кольце висело штук шесть, и нужный он нашёл не глядя.
Внутри пахло машинным маслом и кожей. Вдоль стены стояли стойки с чехлами, подписанными по пластырю, а на верстаке у окна лежали разобранные рукояти и гирька тестера. Рядом стояла кружка «ПУЩИН», до краёв полная холодного чая, уже подёрнутого плёнкой.
Митя сел к верстаку и наклеил на клапан моего чехла полоску пластыря. Он держал маркер в кулаке, большим пальцем сверху, как держат рукоять новички, и выводил по одной букве, медленно. «К» была та же, что на пакете со льдом, с длинной нижней палочкой, отставленной вправо.
— Прописью у меня после стекла не выходит, а печатными хоть разборчиво. Дорохов свой чехол за лето два раза терял, ему я написал с двух сторон. Маэстро грозится чехол без фамилии утопить в пруду.
Вопрос был у меня готов с воскресенья, и от самой кладовой я держала его, как держат атаку, пока соперник поправляет маску. Митя начал «Е».
— Гордеева мне на сборах заднюю ногу поправляла. Мешок шпаг она бы тебе не отдала.
Маркер остановился посреди «Е», на двух палочках из четырёх. За стеной, в манеже, кто-то из младших колол мишень, ровно, раз в две секунды. На пластырь, рядом с недописанной буквой, упала капля. Я посмотрела на потолок.
Плакал Митя молча и лица не закрывал. Он вытирал слёзы запястьем, тем, где шов, а маркер из кулака так и не выпустил. Я стояла над ним, как стоят над соперником, который упал на дорожке: ждёшь, встанет ли он сам, и не знаешь, куда деть клинок.
Откуда я знаю про мешок, Митя не спросил: ему было не до того.
— В июне, когда стали искать партию, Рябов позвал меня вниз и запер дверь изнутри. Говорит, ты у меня в кладовой каждый день торчишь, пропало — значит, ты и вынес. Хочешь, чтобы на тебя? Или вспомни, кто тебе мешок дал.
— И ты вспомнил.
— Я испугался.
Я сразу поверила, что Рябов так мог: сама только что стояла у его стола.
— Скажи следователю, как было.
— Скажу — значит, врал. Отчислят в тот же день: квоты у меня нет, держат из жалости. Меня Ирина Андреевна отстояла, когда квоту сняли.
Он опять провёл по лицу запястьем.
— Больше некому. Я маме в Тосно со стипендии отправляю, а без лицея стипендии не будет.
Мама рассказывала за ужином два года назад про мальчика, который порезал руку о стекло и остался без квоты: она три дня ходила к директору, пока его не оставили при команде лаборантом, а я ушла из-за стола, не дослушав. Я тогда не запомнила имени.
Такая ничья стоила ровно этого: Митя говорит Борисову, что врал, и в тот же день едет с вещами на электричку до Тосно.
Митя наконец положил маркер.
— Ты первая спросила. Не говори никому, ладно?
— Не скажу.
Я не могла на него смотреть и достала телефон. В кладовой, оказывается, от мамы пришло: «Видео где?» Я положила телефон на верстак экраном вниз.
Я сама достала шпаги из чехла. Крестики были на месте, на обеих, маленькие и кривые, изнутри на ободе. Я провела по каждому пальцем и отдала обе шпаги Мите.
Он проверил наконечники гирькой, по очереди, глядя на лампочку тестера: если под грузом загорится, пружина слабая и на контроле шпагу не пропустят. На второй шпаге гирька у него соскользнула: глаза ещё не просохли. Он поставил её снова, и лампочка не загорелась.
Митя уложил шпаги в чехол и дописал «Е», а следом «ВА». В стойке мой чехол встал рядом с «МЕЛЬНИК».
— Всё. Теперь не перепутают.
Глава 4. «Поединок»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

