
Полная версия:
Обоюдный укол

Обоюдный укол
Пролог
Ночь на 31 мая
Я здесь, чтобы проиграть.
Я нахожу куртку в ящике под настилом на ощупь, по толстому шву на воротнике, и, пока вытаскиваю её, из кармана вываливается сухой прошлогодний лист. Его зачем-то хочется вернуть на место, и я возвращаю, пусть к утру здесь всё будет как всегда.
На спине чёрной краской «ЛАНСКОЙ», у «Н» не хватает перекладины. Куртка велика в плечах, отцовская, что с неё взять, и хоть застегнись до горла, под воротник всё равно тянет сыростью от пруда. Маска лежит там же. Надеваю её сразу, ещё в тени колеса, потому что к барьеру приходят по одному и уже в масках. Внутри пахнет старым поролоном и дождём.
Если к барьеру никто не выйдет, протоколы уйдут в учительскую, так в уставе, и блеф это или нет, проверять я не собираюсь. За учительской будет отец в кабинете директора и конец медицинскому, про который, кроме меня, на свете никто не знает.
На настил я выхожу раньше всех. Вода в лотке шумит так ровно, что через минуту про неё забываешь, и слышно только комаров да собственное дыхание в сетке. Небо в три часа ночи цвета молока с водой, и спальный корпус на том берегу пруда виден до последнего окна.
На втором этаже одно окно нараспашку, занавеска висит на подоконнике, и через несколько часов там будут ругаться из-за холодной воды в душе и опаздывать на завтрак, а мне так хочется туда, к ним, злиться из-за какой-нибудь ерунды, что приходится отвернуться к воде.
Распорядитель приходит следом, в чёрной маске, с длинным командным чехлом на плече, и ставит на доски фонарь, хотя ночь белая и фонарь нужен разве что для порядка. Лица за сеткой не разглядеть, и я гадаю, улыбается он там или нет, пока мы тут всё делаем всерьёз.
План простой: он, как всегда, пойдёт в атаку первым, я выставлю руку чуть позже, чем надо, и его клинок достанет до предплечья. Первая кровь у барьера обычно царапина, на неё хватает пластыря, и пусть гордится ею сколько влезет, протокол так и так подпишут, и до учительской ничего не дойдёт.
Всё из-за одного танца, и ведь я помню его весь, до последнего такта, хотя стараюсь не вспоминать. Утром он, конечно, всё поймёт и не простит, он вообще не прощает, когда за него решают, и будет прав.
Остальные приходят старым людским ходом, мимо камер, и первым на настил поднимается Заречный, прямой, хоть устав по нему сверяй. Кюхля, мой секундант из восьмого класса, отстаёт и зевает во весь рот, у него это от страха.
Я узнаю соперника и в маске, по тому, как он перекатывается с пятки на носок: так же он качается у доски, пока Гурьева не разрешит читать. Наверняка уже сочиняет, и к утру об этой ночи будет строфа, где Онегин опять выйдет у него холодным.
В ивняке за прудом хрустит ветка, утка, наверное, или кто-то из тех, кто ставит деньги и не хочет светиться.
Кюхля подходит вплотную и заглядывает мне в сетку. Я отворачиваюсь и делаю вид, что вожусь с ремнём, а он обходит меня кругом и больше не всматривается.
Распорядитель расстёгивает чехол и вынимает две шпаги без наконечников. Заречный сгибает каждую о настил и долго щурится вдоль клинка на свет, значит, всё в порядке. Кюхле по уставу полагается делать то же самое, но он держит фонарь, и луч гуляет у него по траве.
Одну шпагу Распорядитель выбирает сам и подаёт мне эфесом вперёд, вторую уносит к нему. Перчаток у барьера не носят, и рукоять в ладони ледяная. На тёмное голое острие я стараюсь не смотреть.
Куртка на нём сидит криво, одна пола ниже другой. Он всегда застёгивается на бегу и, если поправить, сердится и перестёгивает заново, ещё медленнее, назло. Засмеяться бы сейчас, вдруг засмеются все и можно будет разойтись по корпусам, только смеяться придётся вслух.
Распорядитель встаёт посередине, голос у него из-под маски глухой, ни на чей не похожий:
— Онегин. Ленский. До первой крови.
Кюхля тянется к моему плечу и заранее улыбается, ждёт какого-то слова, которого у меня нет, да и у барьера молчат. Мы салютуем, и улыбка у Кюхли гаснет. Сегодня я Онегин, и буквы на спине липнут к лопаткам, как непросохшая краска.
— Теперь сходитесь.
Чёрная маска отступает в туман над прудом. Только царапина, только царапина, повторяю я про себя, как считалку, и смотрю ему на ноги, на мокрые доски, по которым едут подошвы. Перед атакой он задерживает дыхание и переносит вес на переднюю, это видно за полсекунды, и рука уже просится навстречу, а надо стоять.
Вес уходит вперёд. Я выставляю руку по плану, поздно и без укола, рукав натягивается на предплечье, вот сюда, пожалуйста, сюда, только рука делает то, чему её учат с семи лет, и локоть распрямляется сам, без меня.
Его острие вспарывает мне рукав вместе с кожей, и в ту же секунду мой клинок упирается ему в грудь у ключицы. Обоюдный, успеваю подумать я, пока клинок гнётся, и в ладони вдруг становится пусто и легко. Где-то сбоку звякает о камень и булькает в лотке.
Я отдёргиваю руку, в ней эфес и обломок, и рваный край у обломка тёмный и мокрый. Предплечье горит от локтя до запястья, по правому рукаву течёт тёплое, но туда я не смотрю.
Он ещё стоит. На белой куртке у ключицы темнеет пятно, он прижимает к нему ладонь, смотрит на ладонь и прижимает снова, а я думаю, что первая кровь у обоих и надо сказать это вслух, и тогда всё кончится. Он сгибает колени и садится мимо бортика, на который хочет опереться.
— Володя! — кричу я, хотя у барьера молчат, и голос выходит тоньше, чем надо, а после всех этих Онегиных и Ленских его имя звучит тут неприлично громко.
Он поворачивает ко мне маску и узнаёт, я вижу, что узнаёт, и тяну к нему левую руку, а правая так и сжимает обломок, и я разжимаю пальцы, и чашка катится по доскам.
Чёрная маска делает к нему шаг и замирает, ждёт, что он сейчас встанет сам. Кто-то пробегает мимо и задевает меня плечом, кажется, Заречный.
Я пячусь до самого края настила, а там разворачиваюсь и бегу в парк по мокрой траве. Маска цепляется за ветку, я выдираю её из листьев, снимать нельзя, рукав прилипает к руке, и мне всё ещё хочется успеть в корпус до того, как кто-нибудь проснётся.
Часть первая. Сентябрь - октябрь
Глава 1. Квота
1 сентября
За честный труд нас ждёт почёт.
Отец оплатит этот счёт.
Из тетради В. Арсеньева
Отец оставил мне только фамилию, и на проходной лицея она наконец пригодилась. Охранник долго искал меня в списке и, найдя «Корнева А., 11 кл., спортивная квота», открыл турникет, не взглянув на меня. С маминой фамилией меня бы разглядели: Гордееву всё лето склоняли в телеграм-каналах рядом со словами «халатность» и «гибель лицеиста», а здесь эти каналы наверняка читали все, от охраны до директора.
Маму обвиняли в гибели Володи Арсеньева. Каналы пересказывали всё как под копирку. В ночь на тридцать первое мая Арсеньев с кем-то фехтовал у старой мельницы, пока клинок партнёра не лопнул и обломок не вошёл ему под ключицу. Обе шпаги оказались из партии, которую в феврале списала тренер Гордеева.
Дальше шло «партнёр вызвал скорую и скрылся», а следом, без имени, «сын попечителя». Я знала это имя и так: Евгений Ланской, лучший мамин шпажист, про которого она пять лет рассказывала за ужином, пока я не стала уходить из-за стола.
Мама проводила меня только до электрички: дальше ей было нельзя по подписке о невыезде. На перроне она перекрестила меня, быстро и сердито, как смахивают с куртки нитку, и взяла с меня слово фехтовать и никуда не лезть. Я пообещала и всю дорогу думала, где в лицее искать то, чего не нашло следствие.
За турникетом, на площадке у главного дома, родители выгружали детей из машин, на каких в моей спортшколе не ездил даже директор, и я со своим чехлом через плечо смотрелась среди них курьером. Над крыльцом ветер рвал растяжку про какой-то прекрасный союз, и двое мальчишек держали её за углы.
Меня ждал парень с тележкой для матов. Он посмотрел на чехол раньше, чем на меня, и заулыбался.
— Корнева? Шпага? — Чехол уже лежал на тележке, сумки легли сверху. — Митя. Маэстро велел встретить, а то новенькие в первый день наматывают круги вокруг пруда и выходят прямо к директору. Держи, это пропуск и расписание. Пропуск потеряешь — неделю будешь ходить через охрану.
Дорожки в старом усадебном парке петляли так, что одна я бы и правда вышла к директору. Митя говорил не переставая. Он назвал себя Пущиным: прозвища тут у всех из классики, а новеньким их дают в октябре, на посвящении. Я смутно помнила, кто такой Пущин, что-то про верного друга Пушкина, и прозвище Мите шло. У одной скамейки он притормозил.
— Здесь целуются десятые классы. Из директорских окон её не видно, так что имей в виду.
На том берегу пруда стояла мельница с тёмным колесом. Я узнала её по фотографиям из каналов и смотрела на неё до конца мостика. Митя, показавший мне даже скамейку, про мельницу не сказал ни слова: о ней здесь, видно, не говорили.
У манежа, откуда доносился стук клинков, Митя показал мне кисть. По тыльной стороне запястья шёл белый шов, и два пальца у него не разгибались до конца.
— Я тоже по квоте заходил, на шпагу. Стекло, по-дурацки вышло. Квоту сняли, а из лицея не выгнали, оставили лаборантом при команде. Сломаешь что-нибудь — неси мне.
Откуда я, Митя не спросил. С электрички я готовилась к тому, что об этом спросят и придётся врать, так что до корпуса была ему благодарна за его скамейку.
В женское крыло мальчикам разрешалось заходить только первого сентября и только с тележкой, поэтому Митя докатил мои сумки до самой двери.
— Соседка у тебя Тата, приедет вечером. Если запахнет пирогами, это она, а пироги у нас запрещены уставом, так что ты ничего не чувствовала. Маэстро ждёт в тренерской, это в манеже, налево от раздевалок. — Он развернул тележку, но обернулся. — Чай какой пьёшь?
— Любой.
— Так не бывает, — серьёзно возразил Митя. — Ладно, разберёмся.
В коридоре манежа висели фотографии команды, и одну, видно, не сняли из-за кубка. Кубок держал Ланской, а мама придерживала его за локоть, чтобы он не заслонял остальных.
Пять лет эта тренерская была маминой. Сама я здесь не бывала, но по её рассказам знала, что стол поставлен так, чтобы сидеть спиной к окну и видеть дверь, и что второй шкаф заедает. Стол стоял именно так. На дверце второго шкафа белела полоска пластыря, и на ней маминым почерком, крупно и с нажимом, было написано: «Гордеева. Не трогать».
За маминым столом сидел Сабуров и листал мою папку, присвистывая сквозь зубы. Маминой фамилии в папке не было нигде: подпись под согласием на зачисление мама выпросила у отца. На августовском просмотре в городе Сабуров смотрел на меня дольше, чем на остальных, а сказал только, чтобы я не тащила заднюю ногу, слово в слово как мама.
— Корнева, — прочитал он вслух и закрыл папку. — Шпага, правая. Садись.
Я осталась стоять и смотрела на шкаф. Сабуров проследил мой взгляд и встал. Подцепив ногтем край пластыря, он снял полоску одним рывком и, сложив её липкой стороной внутрь, убрал в нагрудный карман.
— Корнева так Корнева. — Он вернулся за стол.
Выходило, что он узнал меня ещё на просмотре.
— Никто не знает, — вырвалось у меня, и получилось похоже на просьбу.
— Значит, никто. — Он подвинул ко мне листок с расписанием. — Тренировка в пять. Пары ставлю я, это не обсуждается.
Я не решилась спросить, почему он молчит и на чьей он стороне. Мама, знавшая его по сборной, звала его просто Олегом и говорила, что слова из него не вытянешь, а он уже открывал следующую папку.
Фехтовальный зал устроили в бывшем конном манеже, с окнами во всю стену, и под высокими балками стоял ровный железный шум. К пяти там собралось человек двадцать.
Я знала по первенствам половину девчонок, и они меня тоже, только как Корневу из спортшколы, за спиной у которой на тренерском стуле сидел Кравец. Мама на соревнованиях держалась своих лицейских и ко мне при них не подходила: такое у неё было правило, и обижаться на него я перестала лет в двенадцать.
Ланской сидел в конце скамейки. Между ним и остальными оставалось место ещё на двоих, хотя скамейка была короткая и несколько человек разминались прямо на полу. Он перебирал рукоять шестигранником, и руки у него были длинные и спокойные, что разозлило меня отдельно: у меня на его месте ключ прыгал бы в пальцах.
Мама хвалила его словами «не суетится», высшей своей похвалой, которой я от неё не дождалась. Он и правда не суетился и подкручивал винт, проверяя, держится ли чашка, с той ровной обстоятельностью, при которой и не подумаешь, что в мае здесь что-то случилось.
— Корнева, Ланской. — Сабурову не пришлось повышать голос, чтобы зал затих. — Пятая дорожка, до пяти.
На соседней дорожке перестали фехтовать. Высокий парень у стены, который всё это время подбрасывал монету, поймал её не глядя и сказал на весь зал:
— Ланской, ты с новенькой поаккуратнее. Нам одного раза хватило.
Ланской не повернул головы, и никто в зале за него не заступился.
— Дорохов. — Сабуров смотрел на нашу дорожку. — Три круга вокруг пруда. Монету оставь, утопишь.
Дорохов сунул монету кому-то из младших и побежал к выходу тяжело, с пятки. Ноги у него, отметила я про себя, были ленивые.
Я не знала, почему Сабуров поставил меня именно с Ланским, и думать об этом было некогда: я надела маску раньше, чем Ланской встал со скамейки. Шнур пристегнули к катушке, Сабуров занял место судьи сбоку от дорожки.
— К бою. Готовы? Начали!
Я пошла сразу, как учила мама: не давай сопернику придумать бой. Флеш у меня был самый быстрый в спортшколе, и Ланской его не ждал. Клинок выгнулся у него на плече, и, когда загорелась моя лампа, в зале кто-то выдохнул.
На втором флеше его острие уже стояло у меня на пути, и я налетела на него рукой сама.
Дальше было некрасиво. Читать Ланского оказалось не по чему: вес у него сидел ровно посередине, и до последней секунды я не знала, отступит он или пойдёт навстречу. На каждое «Начали!» я атаковала, а он ловил меня в руку и дышал под маской, как на разминке, и только когда я догадалась колоть ниже, в стопу, и попала так два раза подряд, счёт сравнялся, по три укола.
На следующем флеше я влетела в него плечом. Мы стукнулись масками, и он не отступил ни на сантиметр. Сабуров свистнул так, что у меня зазвенело в ухе.
— Корнева! Ещё раз — карточка. На дорожке не толкаются.
— Ему скажите, — огрызнулась я, хотя толкалась тут одна я.
Пока я думала о Сабурове, Ланской взял четвёртый укол. Догнала я его на чистой злости, атакой с середины дорожки без всякой подготовки, и Ланской, кажется, впервые за бой опоздал.
Счёт снова сравнялся. Я отошла на линию и повернула чашку к маске.
Изнутри на ободе, у самого края, был процарапан крестик, маленький и кривой. Мама царапала его шилом на каждой моей чашке с тех пор, как мне исполнилось десять, и объясняла: это чтобы на сборах не путали шпаги. Перед решающим уколом я всегда его находила, и в голове у меня мама кричала, как на наших тренировках: «Начинай, не стой как в очереди!»
— Начали!
Я начала. Ланской отступил на полшага, ровно на столько, чтобы мой клинок ушёл в пустоту, и его острие ткнуло меня в руку у самого запястья. Загорелась его лампа, и Сабуров молча показал на него. Запястье загудело до самого локтя.
Ланской снял маску и, как положено после боя, протянул руку. Лицо у него было мокрое и совершенно спокойное. Я стянула свою маску и пожала ему руку, глядя на аппарат, а он смотрел мимо меня, на моё запястье.
— Лёд, минут на десять. — Голос у него был тихий: он, видимо, экономил и на нём. — И кисть на атаке не заваливай, связки на лучезапястном потянешь.
Уколол и тут же назначил лечение, точно я пришла к нему на приём. Он повернулся к скамейке, к своему шестиграннику.
— Ещё!
Ланской обернулся и посмотрел поверх моей головы на Сабурова, и это разозлило меня сильнее счёта.
— Корнева. — Сабуров отстёгивал мой шнур от катушки. — Завтра в семь утра, индивидуально. Сегодня ты закончила.
Я стояла с маской в руке и от злости почти не чувствовала кисти.
Лёд, завёрнутый в полотенце, принёс Митя и приложил к моему запястью бережно, как к своему.
— Держи. Ты ему четыре положила. — Митя сказал это так гордо, что я чуть не улыбнулась. — С мая против него никто не выходил. Маэстро первый поставил.
— Почему? — Я знала почему, но хотела услышать, как это говорят здесь.
Митя забрал у меня маску.
— Сушить повешу. Лёд не снимай.
На ужине я села с краю и на мамино «Поела?» отправила фотографию тарелки, убрав из кадра пустой стул напротив.
Сумки стояли у двери, как их оставил Митя. Комната была на двоих, с окном на пруд. Раскладывая вещи, я дочитала расписание, которое Митя отдал вместе с пропуском. Элективный курс «Поединок» понравился мне, пока рядом не нашлась фамилия учительницы литературы.
Шпаги в чехле я поставила в угол и подошла к окну. На том берегу в сумерках темнела мельница. Где-то у этого колеса в мае нашли Володю. Окна мальчишеского крыла выходили на ту же сторону, и мне хотелось знать, задёргивает ли Ланской штору.
Тата приехала в десятом часу и вошла спиной вперёд: руками она держала над головой круглую жестяную коробку, а ногой подтаскивала сумку размером с небольшую собаку.
— Это не пирог, — объявила она вместо «привет». — Пироги у нас запрещены, это продукт. Ты Корнева? Ты правда Ланскому четыре положила? Мне уже полкоманды написало, даже Дорохов с пруда, у него одышка в каждом слове.
Коробку она пристроила на тумбочку у окна. Сумку бросила было на ту же кровать, но подумала и перетащила на другую.
— Окно тебе. Я сплю с открытой форточкой и всю ночь мёрзну, а у окна мёрзну ещё сильнее, это физика. — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты маленькая. В смысле, компактная, как перочинный ножик. Тебя кто ставил?
Врать тут надо было точно: тренера любой может найти в протоколах.
— В спортшколе, у Кравца, — ответила я, и по бумагам так оно и было.
Тата отломила мне кусок, с капустой и ещё тёплый.
— Мамин. С понедельника буду печь сама, у меня тут духовка спрятана, ты её не видела. Твои кто?
— Мама бухгалтер. Папа отдельно.
— О, значит, считать умеешь. Будешь мне сахар для теста отмерять.
Правдой тут было только про папу, а мама, которая ни разу в жизни не пересчитала сдачу, за бухгалтера меня бы не простила.
— Маэстро тебя к Ланскому нарочно поставил? — Тата забралась с ногами на кровать и вдруг стала серьёзной.
— Не знаю.
— Ты же знаешь про Володю?
— Читала.
— У нас его давно зовут Онегиным. — Тата понизила голос, хотя за стеной было тихо. — Только после мая это звучит по-другому. Все думают, что это он.
— Ты тоже так думаешь?
— Не знаю, — честно ответила Тата, подумав. — Он мне прошлой зимой на сборах палец вправил. Я выбила его о гарду и ревела, а он взял и вправил, даже не предупредил, и сразу стало не больно. — Она пожала плечами. — Хотя убийц я пока не встречала, сравнивать мне не с кем.
Тата уснула через десять минут, отвернувшись к стене и оставив открытой форточку. Я лежала с телефоном на груди и ждала, когда он засветится.
Мама написала без двадцати двенадцать:
«Тренировка была? С кем стояла?»
«С одним мальчиком. 4:5».
«Опять злилась».
Глава 2. Ночной чай
11 сентября
Я всех вас вписываю в книгу -
Кто в рифму, кто, увы, в интригу.
Из тетради В. Арсеньева
Митя знал в лицее всё, чего не вывешивали у столовой. По его расписанию в пятницу, в половине двенадцатого ночи, полагался чай.
Полторы недели я смотрела, как обходят Ланского. В столовой стулья рядом с ним пустовали даже в обед, когда сесть было негде, в коридоре перед ним расступались, и он проходил, глядя поверх голов. При мне и в раздевалке говорили только о расписании электричек до города и о том, чья очередь сдавать форму в стирку.
Со мной он с первого сентября не заговорил ни разу. Только на тренировках я дважды поймала на себе его взгляд, и оба раза он первым отворачивался к соседней дорожке, а я до ужина злилась на себя за то, что вообще смотрела в его сторону.
Сабуров занимался со мной в семь утра, пока в манеже не было никого, кроме уборщицы с поломоечной машиной. Он отобрал у меня шпагу на первом же занятии, посмотрев на моё запястье, и неделю я ходила одними ногами от окна к окну, а он свистел сквозь зубы и время от времени бросал: «Задняя!»
Мы с Сабуровым не говорили о маме. Только в среду он замолчал посреди команды и смотрел на мою стойку так долго, что у меня затекла нога, а когда я её переставила, отвернулся к окну и велел начинать сначала.
Во вторую пятницу к одиннадцати вечера в нашей комнате пахло капустой. Духовку, которую я не видела, Тата держала в шкафу за зимней курткой, а пироги в лицее, если ей верить, запретили после того, как однажды не досталось завхозу Рябову. Я лежала одетая поверх покрывала с десяти часов. Тата завернула пирог в полотенце прямо с противня и сунула мне.
— На, неси контрольную.
— Какую контрольную?
— С капустой. Если поймают, мы несём контрольную.
— В полночь?
— У нас очень строгие учителя.
— А меня-то зачем?
— Митя просил тебя привести. Чтобы ты перестала смотреть на всех, как на судейскую бригаду.
В коридорах со мной здоровался один Митя: останавливался, даже если шёл не один, и ждал, пока я отвечу. К концу недели со мной начали здороваться и другие из команды. Мне нужно было, чтобы при мне перестали замолкать, и ради этого я пошла бы на чай и без пирога.
В мужское крыло ночью ходили через сушилку на первом этаже, где пахло порошком и горячими трубами. Мокрые простыни хлопали нас по лицам, и Тата вела меня между ними, шёпотом считая шаги до приоткрытой двери, за которой дежурный воспитатель смотрел футбол без звука.
Пол в сушилке был тёплый, в носках по нему хотелось идти медленно, но Тата тянула меня за рукав.
— Попадёмся — делай глупое лицо, — велела она на лестнице. — Тебе поверят, ты новенькая.
Митина комната была на втором этаже, в конце коридора. Тата стукнула два раза и, выждав, третий.
В комнате горела одна лампа, на полке над второй кроватью, где лицом к стене спал мальчишка лет четырнадцати.
— Кюхля, — шепнул Митя. — Девятый класс. Он всегда так спит, при свете. Не проснётся.
Он набросил на абажур футболку, и свет стал жёлтым и низким, как в палатке. На подоконнике у Мити стояли в ряд жестяные банки с чаем, а электрический чайник он выдёргивал из розетки за секунду до кипения, чтобы тот не щёлкнул.
— Почему Кюхля? — спросила я.
— Стихи пишет, — ответила за него Тата. — Как тот. И такие же.
Я не спросила, кто такой «тот».
На Митиной кровати сидела девчонка, которую он представил Ольгой, а на стуле у стола устроился парень, которого он назвал Зарецким. Я знала Ольгу по первенствам: Свиридова доходила до восьмёрки почти на каждом и смеялась даже на дорожке.
— Так это ты по утрам в манеже топаешь? — обрадовалась она. — А я думала, лошадей обратно завели.
Зарецкий сидел очень прямо, в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и подал мне руку через стол, как подают после боя.
— Тату ты знаешь, — продолжал Митя. — Ей прозвища так и не дали.
— По обычаю прозвище дают по характеру, из книги, — объяснил Зарецкий. — Под Тату книгу ещё не написали.
— Меня мама уже назвала. — Тата развернула полотенце.
Меня усадили на пол, на сложенное одеяло, спиной к Митиной кровати, и Тата устроилась рядом.
— Ты на месте Ланского, — сообщила сверху Ольга. — Он тут всегда сидел, пока ходил.
Я отодвинулась к краю одеяла.
Чай у Мити пили из кружек, подписанных маркером: на каждой стояло прозвище, а на Татиной просто «ТАТА». Тем же маркером был подписан и пакет со льдом, «КОРНЕВОЙ», который каждое утро ждал меня на подоконнике у раздевалки. Наливал Митя, никого не спрашивая, Тате с чабрецом, Зарецкому чёрный без сахара, а мне в кружку без надписи положил лимон.
— Ты в столовой лимон брала. Подпишу, когда тебе дадут прозвище.
Я не поняла, где он это видел: в столовой я его не встречала ни разу. Я взяла кружку левой, потому что правое запястье после Ланского ещё ныло, если сжать пальцы. Митя подсунул мне под правый локоть подушку и подбил её кулаком, чтобы рука лежала ровно.
— Ланской бьёт точно. Он всё делает точно.
Сам Митя за весь вечер ни разу не сел, а его кружка, налитая последней, до конца простояла на подоконнике.
— По обычаю кружки моет новенькая.
— Кружки мою я, — донеслось от подоконника, и Зарецкий тут же вспомнил, что этот обычай, кажется, отменили.

