Не смотри в глазок

Она закрыла глаза, словно снова видела это изнутри.

– Дверь, – прошептала Виктория. – Не на видео. В самом глазке. На одну секунду. И после этого я уже не могла открыть. Мне казалось: если я открою, коридор станет настоящим. Вы же сами всё это видели? Вы же знаете, что это продолжается?

– Я вижу, что лента обновляется, – как можно спокойнее ответила Ника. – Устройство ведёт себя ненормально. Мне нужно, чтобы вы сделали две вещи: выключили уведомления и перестали пересматривать.

Виктория улыбнулась – быстро, болезненно.

– Нельзя перестать, – пробормотала она. В этом признании не было театра, лишь стыд. – Там… меняется. Оно… оно проверяет нас.

Ника почувствовала, как в животе поднимается холод. Она ненавидела, когда в технической проблеме появлялись глаголы, которые обычно относятся к живому: «проверяет», «смотрит», «ждёт».

– Виктория, – сказала Ника тихо. – Я понимаю страх. Правда. Но ваш муж пропал. Сутки смотреть в телефон – это не поиск. Это петля.

Виктория дёрнула плечом. Движение было злым, но злость шла не наружу, а внутрь – в неё саму.

– И что я им скажу? – спросила она хрипло. – Что у меня только запись? Что дверь в подъезде появилась? Они же… – она сглотнула. – Они начнут задавать вопросы. Пил? Ушёл? Где работал? Бил? Меня спросят так, будто я виновата, что он исчез. И потом посмотрят на меня… – Виктория резко вдохнула, словно воздух закончился. – И решат, что я не в себе.

Ника удержала паузу, чтобы не звучать учителем. Она видела: Виктория ждёт именно этого – снисхождения, чтобы оттолкнуть его и спрятаться за ним.

– Вы не сумасшедшая, – выразила Ника свою мысль как можно логичнее. – Вы женщина, у которой ночью пропал муж. Полиции не нужно верить в дверь. Полиции нужно зафиксировать факт: время, подъезд, последний выход, камеры, свидетели. Бумага, вызов, отметка. Это начало.

Виктория мотнула головой, резко и наотрез. На глазах выступили слёзы, но она не дала им упасть. Она держалась из последних сил, и в этом удержании было упрямство.

– Нет, – заявила она громко. – Я не буду. Пока… пока я не пойму, что там. Я не хочу, чтобы они пришли и начали ходить по подъезду, стучать, смотреть, спрашивать у соседей. – Она прижала ладонь к груди, будто там стучало слишком громко. – Это разнесут. И тогда все будут смотреть. Все. Понимаете? Да и сейчас уже все глядят, но будет ещё хуже.

Ника почувствовала ледяное раздражение, не к Виктории, к правде её слов. Домовой чат уже показал, что делает коллективное внимание.

– Понимаю, – сказала Ника. И добавила сухо: – Но вы сейчас выбираете экран вместо действий.

Виктория подняла на неё глаза.

– А вы? – поинтересовалась она почти шёпотом. – Вы же тоже смотрели. И вы тоже… – взгляд метнулся к сумке Ники. – Вам же тоже, наверняка, пришло.

Ника не ответила сразу. Отнекиваться было бессмысленно, а врать опасно.

– Да, – призналась она. – Мне пришло. И на записи есть я. Поэтому и здесь. Я попробую решить это иначе: без толпы, без лишних глаз. Я разберусь с техникой, с сетью, с логами, с тем, кто туда лезет. Но вы должны сделать одно.

Виктория напряглась, ожидая приказа.

– Не открывайте дверь, – сообщила Ника ясно. – И не смотрите бесконечно. Один раз, только если нужно показать мне. Остальное просто остановите. Если вы не готовы звонить сейчас, я не буду настаивать. Но если сегодня появится стук, голос, знакомый шаг – вы сидите в комнате и молчите. Поняли?

Виктория кивнула, но вышло неуверенно.

Ника сжала губы. Решение давалось тяжело. Внутри всё требовало: фиксировать, вызывать, оформлять. Но она уже знала цену внимания.

– Хорошо, – подвела итог Ника, внутренне сопротивляясь. – Я пока не звоню сама. Я попробую сначала зацепиться за данные. Но если к вечеру не будет опоры, то вызовем. И тогда вы скажете только одно: «Пропал человек». Без дверей. Без коридора. Я возьму остальное на себя.

Ника выдохнула и протянула руку:

– Теперь покажите мне самый свежий клип.

Виктория протянула телефон. Рука дрожала. Ника отметила мелочь: на ногтях Виктории был лак, но лак был облуплен не от быта, а от того, что ногти грызли.

Клип открылся. Ночной режим. 03:33. Дата сегодняшняя.

Ника моргнула.

– Сегодняшняя? – спросила она, стараясь не выдавать внутреннего провала.

Виктория кивнула.

– Оно… – Виктория проглотила слова. – Оно перестало делать «завтра». Теперь пишет «сегодня». Словно… словно ему больше не надо ждать.

Ника мысленно отметила: в ленте действительно могла появиться запись с реальным временем, если система «догнала» календарь. Это звучало как объяснение, пока рядом не стояла дверь, которой не должно быть.

На видео площадка была похожа на реальную. Коридор короткий. Окно в торце есть. Всё привычно. Ника чуть расслабилась на долю секунды. Затем взгляд зацепился за мелочь: на стене возле лифта висела табличка «6 этаж». На видео она была перевёрнута вверх ногами.

В реальности табличка висела правильно.

Ника остановила кадр. Увеличила. Да, табличка была не только перевёрнута; она была другой – цифра выглядела будто написанной иной рукой, тоньше.

– Вы это замечали? – спросила Ника.

Виктория покачала головой и вцепилась пальцами в край своего телефона, точно боялась, что он выпадет и упадёт в глубину.

– Там всё не так, – объясняла она сбивчиво. – Я пыталась перечислять. У меня получалось. Потом переставало получаться. Слова… не держатся. Понимаете? – В её голосе появился оттенок отчаяния. – Я говорю «окно», а потом вижу «дверь». Я говорю «коридор», а потом он… он другой.

Ника промотала дальше. На седьмой секунде в кадре мелькнуло движение возле мусоропровода. Не фигура, а рука, тонкая полоска. Восьмая секунда: крышка мусоропровода приоткрылась на щель. Девятая: крышка закрылась. Движения были слишком аккуратными. На десятой секунде из торца, там, где окно, на видео пошёл свет. Тёплый, домашний. Свет выходил не из окна. Он шёл из щели, похожей на дверной проём.

На одиннадцатой секунде в торце действительно появилась дверь. Цифры на ней были не 47, а 48.

Ника замерла.

– Соседская? – прошептала Виктория.

Ника повернулась и посмотрела через глазок на двери на площадке, вспомнила, что напротив есть 48. Номер 48 был рядом с 47. В реальности он был на другой стороне.

Видео показывало дверь не там, где она должна быть. Запись делала перестановки. Не только удлиняло, но меняло порядок.

Ника ощущала, как мозг пытается выстроить схему: ошибка в алгоритме распознавания, наложение чужого этажа, смешивание потоков. В облаке могло перемешать идентификаторы. В сервере мог быть баг, который подхватывает клипы других квартир. Всё это было возможно.

Проблема лежала в том, что клип выглядел… правильным. Он не был кашей из пикселей. Он был последовательным пространством, в котором просто изменились правила.

– Виктория, – сказала Ника, удерживая голос спокойным. – Я хочу проверить саму дверь и установку глазка. Мне нужно пять минут без видео. Просто железо. Сможете?

Виктория вздрогнула, словно её попросили отдать не устройство, а глаза.

– Без видео… – прошептала она. – Тогда я не знаю, что там.

– Там всего лишь лестничная площадка, – отметила Ника собранно. – Мы сейчас её увидим настоящей.

Виктория сглотнула, кивнула. Ника взяла отвёртку, аккуратно сняла внутреннюю рамку видеоглазка. Крепление было стандартное: блок внутри, блок снаружи, стяжка. Ника проверила контакты. Всё было собрано правильно, руками не дилетанта. Снаружи линза сидела плотно. Ника протёрла её салфеткой, проверила угол. Встроенная плата выглядела новой.

– Кто ставил? – спросила Ника.

– Муж. Сосед помог. – Виктория говорила тихо и медленно, будто выбирала слова через усталость. – Миша тоже приходил… он всё умеет. Он сказал, что видеоглазок «это прикольно» и безопасно. Сейчас перестал смеяться. Удивительно, да?

Ника отметила имя.

– Миша… шестой подъезд?

Виктория кивнула.

Ника собрала рамку, включила сервисный режим. В логах снова висели строки, которые не должны были появляться: «поворот 180», «зеркало». К этому добавилось новое: «viewer_count: 112».

– Сто двенадцать просмотров, – произнесла Ника вслух, не желая. Число прозвучало чужим. Слишком большим для одной женщины.

Виктория закрыла глаза.

– Там в чате ещё накидали, – напомнила она. – Ира какая-то… и ещё люди. Оно… оно растёт, когда смотрят. Я думала, это только у меня в голове и на моём устройстве, потом увидела счётчик.

Ника почувствовала, как под кожей собирается раздражение на всех, кто нажимал «посмотреть». Но раздражение быстро сменилось беспомощностью: люди нажимают всегда. Любопытство – двигатель, а страх – топливо.

– Мне нужен Миша, – уверенно бросила Ника. – И председатель. И доступ к их роутеру. Мы будем резать это по цепочке.

Виктория подняла глаза.

– Резать… – повторила она. В её взгляде мелькнула надежда, похожая на голод. – Вы сможете?

Ника не сказала «да». В подобных ситуациях «да» становится обещанием, а обещания легко ломаются.

– Я попробую, – сказала она. – Главное: дверь не открывайте никому. Даже если… – она остановилась, потому что не знала, что сказать. Нельзя предупредить о том, чего не понимаешь.

Виктория кивнула слишком быстро.

Ника вышла на площадку, закрыла дверь Виктории за собой. Свет в подъезде бил рывками. Она посмотрела на табличку «6 этаж». В реальности цифра была нормальная.

Ника достала свой телефон, открыла видео из вчерашней ночи, которое сохранилось у неё. Она встала на том же месте, где стояла вчера, сверяя ракурс. Клип показал длинный коридор, дверь 47, тень.

Она подняла голову на торец площадки. Окно. Стена. Нормальная геометрия.

Ника снова посмотрела в экран. Дверь в конце коридора на видео была чёткой, как уличный знак. Она перевела взгляд обратно на реальность и на мгновение почувствовала странный диссонанс: окно выглядело чуть дальше, чем секунду назад.

Ника моргнула. Дистанция стала обычной.

Сердце не ударило быстрее. Оно просто «просело». Так тело реагирует на то, что не хочет признавать: картинка уже начала заражать взгляд. Вчера это было «архивное видео». Сегодня это стало проверкой реальности.

На лестнице послышались шаги. Быстрые. По площадке поднялся парень – высокий, худой, в толстовке, с рюкзаком, из которого торчал ноутбук. Лицо подростка не умеет скрывать страх до конца, даже когда смеётся. У этого паренька губы были сухие, а в глазах ночное возбуждение.

– Вы Ника? – спросил он и остановился на безопасном расстоянии, не приближаясь к двери 47-й. В голосе ещё дрожал азарт, который уже начинал спадать.

– Ты Миша?

Парень кивнул.

– Я… – он вздохнул и резко поправил лямку рюкзака, будто хотел зацепиться за физическую вещь. – Я хотел помочь. Я думал, это баг. Я полез в метаданные. А там… – он замолчал, потом выдохнул: – Там счётчик. И… у каждого просмотра меняется шум. Понимаете? Не должен меняться. Файл тот же. Кадры те же. Но… вглядываешься, и он как бы… переупаковывается. Я не умею объяснять правильно.

Ника слушала, отмечая реакцию: подросток говорил быстро, потом сбивался. Пальцы всё время тянулись к карману – к телефону. Он явно хотел показать новые находки, но боялся.

– Ты выложил в чат, – заметила Ника. Это было не обвинение, а факт.

Миша опустил глаза.

– Я хотел, чтобы взрослые перестали говорить «показалось». – Он поднял взгляд, в нём появился стыд. – А потом понял, что я просто дал всем кнопку. Люди жмут. Они не могут не нажать.

Ника кивнула, и от этого жеста Миша вздрогнул: взрослое согласие звучит тяжелее ругани.

– Веди меня к оборудованию, – выдала она твёрдо. – Роутер, главный щит, где стоит их «умный дом». Быстро.

Миша повернулся и пошёл к лестнице, выбирая ступени так, будто хотел не касаться подъезда лишний раз. Ника спустилась за ним. На площадках всё было знакомо: запахи, двери, коврики, чужие замки. Ужас всегда начинается с того, что знакомое перестаёт держать форму.

На первом этаже их догнал Андрей Павлович. Он был раздражён и не скрывал этого. На лице красные пятна, которые появляются у людей после бессонницы и разговоров с десятками соседей.

– Вы уже тут, работаете, – сказал он Нике. – Отлично. Скажите мне одно: это вирус? Вы сможете это остановить?

Ника посмотрела на него. У председателя дрожали пальцы, хотя он старался держаться. Мужчина был не злой; он был человеком, который несёт ответственность за чужие страхи и не имеет инструмента.

– Я скажу вам другое, – ответила Ника. – Кто-то или что-то использует ваши камеры как сеть. Это распространяется. Вам нужно прямо сейчас отключить общий Wi-Fi, если он есть, и прекратить пересылку видео.

Андрей Павлович открыл рот, чтобы возразить, но Миша вмешался, неожиданно жёстко:

– Она правду говорит. Там счётчик просмотров в метадате. Это не «люди накрутили». Так быть не должно.

Председатель посмотрел на подростка с раздражением, затем с недоверием, и в конце концов – с тревогой. Так меняется взгляд, когда он вдруг перестаёт быть руководящим.

– У нас общий Wi-Fi в холле, – пояснил он. – Для домофона. Для камер. Если я выключу, домофон ляжет. Люди не смогут открыть курьерам.

– Пусть поднимаются ногами, – резко сказала Ника. В голосе прозвучала злость, и она не стала её прятать. – Курьер важнее исчезнувших?

Андрей Павлович побледнел.

– Исчезнувших? – переспросил он. Слово зацепилось. – Кто исчез?

Ника поняла, что сказала лишнее. Но назад не забрать.

– В чате писали про пропажу человека, – придумала она, сохраняя сухость. – Я не подтверждаю. Я фиксирую.

Председатель выдохнул, как после удара.

– Тогда в подвал, – обречённо произнёс он. – Там щитовая.

Они спустились ниже первого этажа. Дверь в подвал была тяжёлая, с облезлой краской. Ручка оказалась холодной и мокрой, будто её недавно держали в руке. Ника отметила это и почувствовала укол в затылке: мелочи стали слишком заметными.

Подвал пах сыростью и бетонной плесенью. Внизу свет был неподвижный, холодный: здесь стояли старые лампы, которым всё равно, что чувствуют люди. Провода тянулись по стенам, щитки были подписаны кривыми буквами. Андрей Павлович открыл металлический шкаф, где стоял роутер. На нём мигали огоньки.

Ника подключилась сервисным ноутбуком. Миша стоял рядом, сжал ладони и спрятал их в рука, боясь выдать дрожь. Председатель прислушивался ко всему внимательно, словно мог по шуму вентилятора понять, что происходит.

В логах роутера Ника увидела странные подключения – несколько MAC-адресов, которые менялись каждую минуту. Сеть была открыта для домофона и камер. Кто-то заходил в неё без пароля или с ключом, который уже «утёк». Это объясняло часть: доступ к потоку, вмешательство.

Ника подняла глаза.

– Пароль меняли?

Андрей Павлович мотнул головой.

– Ставили подрядчики. Сказали, не трогать, иначе слетит.

Ника коротко выдохнула.

– Трогаем.

Она отключила сеть. Огоньки на роутере замерли, часть погасла. Тишина в подвале стала ощутимее.

В ту же секунду телефон Миши завибрировал. Подросток вздрогнул и вытащил аппарат, глядя на экран со страхом прочитать приговор.

– Уведомление, – прошептал он. – «Движение. 03:33».

– У тебя же не Викин глазок, – пробормотал Андрей Павлович, и голос у него сорвался.

Миша сглотнул.

– Я подписался на общий домовой архив… – признался он. – Чтобы ловить клипы. Я… я думал, это поможет. А теперь оно… оно у меня.

Ника почувствовала раздражение, но задавила его. Сейчас злость была роскошью.

– Открой, – приказала она. – Только не смотри десять раз. Один.

Миша дрожащими пальцами нажал.

На экране появился ночной клип. Площадка. Коридор. Дверь в торце. Номер нечитабельный. Счётчик в углу: viewer_count: 113.

Ника нахмурилась.

– Было же 112, – сказала она.

Миша кивнул, дыхание стало частым.

– Это мы… сейчас… один просмотр…

– Мы не смотрели, – ответила Ника. – Ты открыл. Это и есть плюс один.

Миша побледнел.

– То есть… – он не мог закончить.

Ника смотрела в экран. На клипе было не только пространство. На седьмой секунде в кадр вошёл человек. Он шёл снизу вверх по лестнице и на плече у него висела сумка, похожая на Никину. Лицо не читалось. Но походка была знакомая.

Ника ощутила, как кожа на спине стянулась.

– Это… – промямлил Андрей Павлович, и голос у него стал тихим. – Это вы?

Ника оцепенела. Внутри поднялось чувство, которое она ненавидела: не страх, а сомнение в себе. Её движения могли быть похожи на чьи угодно. Сумка совершенно обычная.

Проблема заключалась в том, что клип был снят не в их подъезде. В кадре был торец без окна. Стена. И свет другой.

– Это не наш подъезд, – тут же выпалил Андрей Павлович, вдруг цепляясь за рациональность.

Ника промотала назад. На табличке этажа было написано «7». Но дом шестиэтажный? Нет. Дом был девятиэтажный. Таблички могли быть разные.

Миша резко выключил экран.

– Я не хочу это видеть, – выдавил он и спрятал телефон в карман так быстро, точно закрывал рот.

Ника кивнула. Её собственное сердце стучало монотонно. Организм держал внешний контроль. Внутри же нарастала мысль: отключение сети не остановило уведомления. Это означало одно из двух: либо клипы приходят не из их роутера, либо сеть уже не важна.

– Андрей Павлович, – обратилась Ника холодно, – вам нужно предупредить всех. Немедленно. Отключить уведомления. Не пересылать клипы. И… – она на секунду задержалась, выбирая слова, которые не прозвучат смешно, – закрывать глазки.

Председатель смотрел на неё испугано, когда понимают, что привычные инструменты больше не работают.

– Как я это объясню? – спросил он хрипло. – Что я скажу? «Не смотрите, иначе будет хуже»? Меня сожрут. Или назовут сумасшедшим.

Тамара Ивановна, которая спустилась за ними тихо, будто её привёл запах тревоги, внезапно вмешалась в разговор:

– Пусть жрут. Главное, чтобы не смотрели.

Ника повернулась к женщине. Тамара Ивановна не улыбалась. Она не делала вид, что знает больше. Она просто стояла рядом с ними в подвале, где влажность слипалась с кожей, и выглядела так, словно давно приняла одно правило: лучше быть смешной, чем мёртвой.

Ника выключила роутер физически и вынула вилку питания. Затем достала из сумки маленькую автономную камеру и закрепила её на стене подвала, направив на шкаф с оборудованием.

– Что вы делаете? – удивлённо произнёс Андрей Павлович.

– Ставлю независимую запись, – ответила Ника. – Без облака. Без приложения. Просто карта памяти. Если что-то поменяется, у нас будет след.

Миша смотрел на камеру и дрожал. Он явно хотел спросить: «А если эта камера тоже станет дверью?» Но язык не двигался.

Ника поднялась обратно наверх. В холле уже стояли люди – несколько соседей, двое мужчин, женщина с ребёнком, кто-то держал телефон в руке, кто-то – нет. Их лица были одинаковые в одном: тревога делает людей похожими.

– Вы инженер? – спросила женщина с ребёнком. Ребёнок держал машинку и не понимал ничего, но тоже молчал. – Скажите, это правда? Что там дверь?

Ника почувствовала тяжесть: каждое слово сейчас могло стать кнопкой.

– Я работаю над этим, – сухо пояснила она. – Пока могу сказать одно: не смотрите. Закройте уведомления. Не пересылайте клипы. Понимаете? Это важно.

– А если кто-то стучит? – влез один из мужчин. В голосе был страх, спрятанный под злостью. – Мне что, вообще не открывать?

Ника кивнула.

– Только знакомым. Только если вы уверены.

Толпа загудела. Кто-то сказал «бред», кто-то сказал «правильно». Кто-то уже открыл телефон и полез в чат. Ника увидела, как у многих дрожат пальцы над кнопкой «видео».

Её собственный телефон завибрировал.

Один раз.

Она не хотела доставать. Но пришлось.

Уведомление было не от глазка, не от домового архива. Пришло с её номера на её номер. Сообщение в мессенджере, отправленное самой себе.

Текст был короткий:

«Не стой напротив. Повернись к торцу».

Ника подняла голову. В холле было окно, за окном двор. Торца как такового не было. Но был коридор к лифту, который уходил внутрь подъезда.

Она почувствовала, как кровь отходит от пальцев.

– Ника? – тихо окликнула Тамара Ивановна, заметив перемену в лице.

Ника не ответила. Она медленно повернулась к коридору лифтового холла.

Свет там горел ровно, без мерцания.

И в конце коридора, где вчера стоял лифт и где, собственно говоря, сегодня тоже был он, на мгновение появилась дверь.

Она была не яркой и не очевидной. Она возникла не как предмет, а как неправильность в линии стены: прямоугольник темнее общего. Иллюзию? Ника моргнула. Прямоугольник исчез. Лифт снова был просто лифтом.

Но в голове осталась форма.

Толпа вокруг продолжала гудеть. Кто-то спорил. Кто-то ругался. Кто-то смеялся слишком громко, защищаясь.

Ника стояла в центре подъезда и понимала простое: оно вышло за пределы одной квартиры