Не смотри в глазок

Антон Абрамов

Не смотри в глазок

Пролог

Ночь в панельном доме не наступает, она закупоривает. Сначала стихает двор, затем лестничная клетка, после уже квартиры по одной, как если бы кто-то шёл вдоль фасада и гасил их изнутри, не трогая свет, а вынимая звук. В конце остаются только привычные мелочи: ровное дыхание батарей, щелчок холодильника, далёкое урчание лифта, которое иногда кажется не механизмом, а крупным зверем, ворочающимся во сне.

Максим лежал на спине и смотрел в потолок. На нём, в углу, было тёмное пятно, старый след от протечки. Днём оно выглядело просто отметиной, но ночью, когда глаза долго держатся за тьму, у метки появлялась форма. Нечёткая, как память: будто кто-то однажды прижимал туда ладонь и оставил отпечаток не водой, а временем.

Он повернул голову. Виктория спала на боку, лицом к стене. Одеяло поднималось и опускалось равномерно, без заминок, чистая механика жизни, которая не требует участия. На тумбочке у кровати стоял стакан с водой, от которого тянуло холодком, жидкость в стекле держала ночь лучше, чем воздух.

Максим осторожно сел. Пружины дивана (они спали в зале, так было проще последние недели) едва слышно отозвались, точно дом отметил движение карандашом в журнале.

На кухне было чуть теплее. Узкая, привычная, с плиткой «под кирпич», которую Виктория выбирала так долго, словно от рисунка зависело, будет ли здесь жить спокойно. Чайник стоял на плите, как всегда. На столе кружка с засохшим ободком компота; сладость за ночь стала тусклой, липкой, как выдох.

Максим открыл кран, сполоснул руки и выключил воду раньше, чем она успела набрать голос. Он делал всё тихо, скорее не забота, а привычка к ночи. Тьма любила, когда ей не мешают.

Телефон лежал на кухонном подоконнике, экраном вниз. Максим перевернул его. Поверхность вспыхнула коротко, ровно, без плавности, как окно, которое открыли в темноте, и в комнату мгновенно вошёл чужой свет.

02:58.

Ему казалось, он не спит уже очень давно. С тех пор как установили этот глазок – новый, «умный», с экраном и приложением, – сон стал похож на ожидание уведомления. Даже когда телефон молчал, мозг всё равно стоял наготове, ловил вибрацию заранее.

Он не называл это тревогой. Лучше осторожностью. В этом доме осмотрительность была почти добродетелью: закрыть дверь на два оборота, проверить газ, не оставлять обувь у порога, потому что её кто-нибудь непременно пнёт.

Максим вернулся в зал и остановился у входной двери. Она была массивная, обитая тёмным, местами протёртым материалом. Внизу полосы, оставленные сумками, ногами, пылью. На уровне глаз маленький встроенный экран видеоглазка. Сейчас он был чёрным. Тёмный прямоугольник, в котором отражалась едва заметная полоска света из кухни, и это отражение делало экран похожим на закрытый глаз.

Максим стоял, не касаясь двери. Ему хотелось приложить ухо и прислушаться к подъезду. Но насторожить ухо в панельке значит лишь слышать чужие трубы, посторонние шаги, незнакомый кашель, всё сразу, и в этом многообразии невозможно вычленить одно. Похоже на радио, настроенное между станциями.

В подъезде действительно что-то было: лёгкий, сухой звук, будто кто-то слегка коснулся перил ладонью. Потом ещё один, ближе. И тишина, которую не назовёшь обычной: затишье было плотным, оно давило на дверной глазок изнутри.

Максим поднял руку, нажал на кнопку экрана.

Дисплей ожил. Картинка обычная, цветная, слегка желтоватая: их короткая площадка шестого этажа, четыре двери, мусоропровод, лифт, окно в торце. Лампа под потолком мерцала едва заметно, делая тени беспокойными. Никаких людей.

Он выключил экран. Постоял. Шорохов больше не было.

«Показалось», – подумал он. И в тот же момент телефон у него в ладони завибрировал.

Коротко. Плавно. Не звонок… уведомление.

Он опустил взгляд.

Приложение видеоглазка. Значок движения.

Время: 03:33.

Максим моргнул, потому что не мог совместить цифры. На кухонных часах было без одной минуты три. На телефоне же уведомление на три тридцать три. Он поднял голову, будто от этого мог увидеть, как время скачет по комнате. В комнате ничего не сдвинулось. Виктория спала. Одеяло поднималось и опускалось всё также. Стакан с водой на тумбочке продолжал держать ночь.

Он вновь посмотрел на телефон.

Под уведомлением была кнопка: «Просмотреть».

Он нажал. Машинально, пальцы действовали быстрее мысли. Сообщения устроены так, что превращают человека в продолжение интерфейса.

Экран заполнила чёрно‑белая картинка. Ночной режим. Глубина стала другой: стены казались гладкими, как гипсовая штукатурка, а тени плотными, будто их можно зацепить.

На первой секунде он увидел площадку. Свою. Ту же, что и всегда. Только лампа в кадре не мерцала. Свет был равномерный, холодный, без подъездной желтизны. От этого знакомое пространство выглядело… не своим. Как фотография собственной квартиры, сделанная чужим человеком под своим углом зрения.

На второй секунде взгляд камеры будто дотянулся дальше. Площадка не расширилась, она удлинилась. Там, где должен был быть торец с окном, на записи тянулся ещё один кусок коридора. Потом ещё. Глубина уходила дальше, чем позволяла планировка.

Максим подался ближе к телефону, как будто мог сократить расстояние глазами.

На третьей секунде в дальнем конце появилось движение, тёмное пятно, которое нельзя было списать на шум матрицы. Это была фигура. Неподвижная. Стоящая в центре того длинного, невозможного коридора, как отметка на линейке.

На пятой секунде внизу кадра, почти у самой камеры, дрогнула тень, точно кто-то прошёл рядом, слишком близко, чтобы попасть в кадр целиком. Экран телефона в руке Максима холодил ладонь.

На шестой секунде далеко, у той фигуры, вспыхнул маленький прямоугольник света, экран телефона или что-то похожее. Этот свет выхватил кусок стены. И Максим увидел то, что заставило его задержать дыхание скорее не от страха, от невозможности.

Дверь.

В самом конце коридора, там, где в реальности была стена и окно.

Металлическая дверь. Со знакомым рисунком. С цифрами.

47.

Он почувствовал, как во рту стало сухо. Горло мгновенно пересохло, словно его проложили бумагой.

На девятой секунде фигура в дальнем конце чуть сдвинулась. Она не пошла, а словно поправила своё положение в кадре, как исправляют ошибку.

На десятой секунде ручка на двери “47” опустилась.

Это движение было почти будничным. Никакого рывка, никакой злости. Проверка. Лёгкое нажатие вниз, как когда возвращаешься домой и не уверен, закрыл ли.

На одиннадцатой секунде дверь приоткрылась внутрь.

Не в квартиру. В темноту бездны.

Клип оборвался. Экран вернулся к ленте архива, к аккуратным прямоугольникам записей: «движение», «перемещение», «действие». Казалось, только что увиденное можно поставить в один ряд с курьером и соседским котом.

Максим стоял в комнате, которая вдруг стала слишком тесной. Он поднял голову на дверь. Она была здесь, рядом. Обычная. Плотная. Не способная вместить коридор, который он только что видел.

Он снова нажал «просмотреть».

Тот же клип. Те же двенадцать секунд. Та же дверь в конце.

И всё же при повторе на третьей секунде ему показалось, что фигура стоит чуть ближе. Не физически, а именно ощущением приблизившегося присутствия. Как если бы картинка знала, что её смотрят второй раз, и делала крошечное приглашение.

Он выключил. Долго смотрел на чёрный экран телефона, где отражалась полоска света из кухни.

Снова включил экран видеоглазка на двери.

Цветная картинка показала нормальную площадку. Короткую. Окно в торце. Лампа мерцает. Никаких дверей. Полное отсутствие лишних метров.

Противоречие было хуже любого объяснения. Расхождение не оставляет опоры. Оно не пугает, растворяет то, на чём держится «нормально».

Максим выключил экран.

Снаружи, в подъезде, что-то щёлкнуло.

Тихо. Почти вежливо.

Показалось, что кто-то там попробовал опустить ручку.

Он наклонился к двери, приложил ладонь к обивке. Дверь была тёплая, впитала жар квартиры. А ниже, у щели, тянуло холодом. Не сквозняком, стынь, которая пахла подъездом: мокрым бетоном, старой краской и чем-то кислым, похожим на мусоропровод.

Максим обернулся на диван: Виктория спала всё так же. Он не хотел её будить. Не желал произносить вслух «там другая дверь с нашим номером» и слышать, как слова становятся реальностью. Некоторые вещи, оказавшись в воздухе, уже не возвращаются обратно в голову.

Он снял цепочку. Медленно. Без металлического звона, чтобы ни один звук не выскочил наружу.

Ключ повернулся в замке… два оборота. Звон оказался слишком громкий в тишине квартиры, как удар по стеклу.

Максим взялся за ручку. Она была чуть влажной, то ли от его ладони, то ли от подъездного холода, который уже проползал внутрь.

Он приоткрыл дверь ровно на ширину ладони.

Воздух в прихожей стал другим моментально. Холодный. Сырой. С запахом подъезда, но в этом запахе вдруг появился ещё один оттенок – сладкий, домашний, почти невидимый: компот, тёплая ткань, человеческое присутствие. Как если бы подъезд забрал этот запах у других и держал где‑то снаружи, как наживку.

За щелью был коридор. И он был… длиннее.

Не так, как на записи – не сразу невозможно. Но достаточно, чтобы глаза споткнулись. Окно в торце словно отъехало дальше. Лампа под потолком не мерцала, а горела ровно, холодно.

Двери соседей стояли на местах, но казались вымытыми из реальности: слишком ровными, чересчур тихими, без привычных царапин и узоров. Даже коврики выглядели так, будто их никто не топтал, как новые.

Максим сделал шаг на площадку и осторожно прикрыл дверь за собой, чтобы щелчок не разбудил Викторию.

Дверь встала в замок мягко, почти бесшумно.

Он стоял на плитке. Слушал.

Лифт где‑то внизу дышал металлом. В трубах журчала вода. Никаких шагов. Никаких голосов.

Только в самом конце коридора шевельнулась тень.

Максим поднял телефон. Экран светил ему в лицо, выхватывая нос и губы бледным прямоугольником. Приложение само открыло тот же клип, как будто не терпело пауз.

Двенадцать секунд.

Он поднял взгляд от телефона и посмотрел прямо в дальний конец коридора.

Там действительно была дверь.

Та самая, которую некуда было поставить.

С номером 47.

И она была не закрыта: тонкая щель чернела по краю, как линия, проведённая по металлу ногтем. Из прорези тянуло холодом, совершенное другим, не подъездным. Озноб пустого помещения, где нет батарей и нет запахов, кроме старого железа.

Максим шагнул вперёд.

Плитка под ногами была сухой. Но звук шагов получился странным, не от его подошв, а, казалось, от чьих‑то ещё, чуть позже, на полсекунды позади. Он остановился. Звук остановился тоже. Синхронно. Это было хуже, чем эхо.

Сделал ещё шаг.

Коридор тянулся мягко, без сопротивления, как резина. Окно в торце всё ещё было далеко. Двери по бокам будто не приближались. И воздух: атмосфера становилась чище, сухая и прохладная, как в пустых новых подъездах, где ещё не живут.

Максим оглянулся.

Его дверь – настоящая, правильная – была позади. Но не рядом. Слишком далеко для тех двух шагов, что он сделал.

Расстояние изменилось так, как не меняется в реальности: не скачком, а незаметно, пока ты смотришь в другую сторону.

Сердце не забилось быстрее. В груди просто стало пусто и холодно, как в лифтовой шахте.

Максим повернулся обратно к двери “47” в конце коридора.

Щель стала шире.

И оттуда, из тьмы, донеслось едва слышное, не голос, не шёпот, а вдох, будто кто-то там, за дверью, тоже прислушивался.

Он подошёл ближе. Встал у самой двери. Металл был гладкий, без царапин. Цифры «47» выглядели свежими, будто их прикрутили недавно. Но края цифр были чуть стёрты, как от частых касаний.

Максим поднял руку к ручке.

Она была тёплая.

Не от подъездного воздуха, не от его ладони, он ещё не касался. Как предмет, который только что держали. Едва уловимое тепло шло от неё самой и явственно ощущалось вокруг.

Он положил пальцы на металл.

Изнутри, за дверью, что-то тихо щёлкнуло в ответ, словно там тоже взялись за ручку с другой стороны.

Максим не отдёрнул руку. Не успел. Он не выбирал, просто оказался внутри движения, которое уже началось.

Ручка пошла вниз.

Дверь подалась.

И вместе с ней влился воздух: сухой, ледяной, без подъездных запахов, но с чем‑то узнаваемым и невозможным: с теплом его квартиры, принесённым сюда, в эту щель, как украденный запах.

Он увидел внутри не комнату и не лестницу.

Внутри был коридор.

Ещё один.

Темнее.

И в этой темноте далеко‑далеко горела маленькая синяя точка, как экран телефона, оставленного включённым.

Максим шагнул.

За спиной, уже где‑то очень далеко, мягко и аккуратно закрылся замок.

Телефон в его руке вспыхнул уведомлением:

« Запись сохранена ».

Под ним, как обещание приговора, стояла кнопка:

«Просмотреть ещё раз».

Глава 1. Заявка

В конце дня город становился плоским, как картинка с камеры наблюдения: серый шум, редкие вспышки фар, лица, стёртые компрессией до чужой универсальности. Офис «Линии», так они называли диспетчерскую и выездной сервис, хотя в действительности это были две комнаты над пунктом выдачи, жил этим шумом круглосуточно. Мониторы на стене показывали подъезды, лифтовые холлы, дворы, шлагбаумы, парковки. Сотни маленьких окон, в каждом своя микро-драма: курьер не может попасть внутрь, сосед ругается с домофоном, кто-то забывает пакет на лавке и возвращается за ним через десять минут, уже злой на самого себя.

Ника любила последние полчаса смены за ясность. К этому времени весь поток «срочно-важно» превращался в очередность цифр и чек-листов. Она закрывала заявки, ставила галочки, отправляла отчёты, и из этого складывалась тонкая иллюзия контроля: если всё пронумеровано и занесено в систему, значит, ничего не выпадет.

Ирина из колл-центра, как обычно, жевала слова вместе с жвачкой и смотрела в экран так, будто там был другой воздух.

– Вероник, тут к тебе «видеоглазок», – сказала она и закатила глаза. – Шестой подъезд, шестьдесят четвёртый дом по Аэродромной. «Не работает, показывает чёрное, показывает… не то». Там прям… нервная.

Ника подняла взгляд на табло очереди. В нормальные дни такую заявку отложили бы на утро: сбой приложения, отвалился Wi‑Fi, дедушка нажал не туда. Но слово «нервная» от Иры звучало как маркер, что в трубке был не обычный раздражённый человек, а тот, кто держит себя за горло, чтобы не сорваться.

– Соедини, – сказала Ника.

Наушники тихо щёлкнули, и в ухо вошёл чужой подъезд: сперва шорох, дыхание, далёкий телевизор, а потом женский голос, на удивление слишком спокойный, как если бы его заставляли идти по прямой.

– Алло? Это… сервис?

– Сервис. Ника, инженер. Слушаю вас.

Пауза длилась дольше, чем надо для вопроса. В такие секунды люди обычно решают, можно ли говорить вслух то, что уже увидели.

– У нас… – женщина выдохнула. – У нас глазок. Этот, с экраном. Он… работает. Но в записи… он показывает не наш коридор.

Ника почти улыбнулась, по привычке, которую научилась прятать. «Не наш коридор» могли сказать и про широкий угол обзора, и про ночной режим с инфракрасной подсветкой, где всё кажется чужим.

– Как вас зовут?

– Виктория. Квартира сорок семь. Шестой этаж. Я… я понимаю, что это звучит. Но там… там в записи есть дверь, которой нет.

Ника подалась вперёд. Фраза «дверь, которой нет» не относились к категории не могу войти в приложение.

– Запись какая: прямой эфир или архив? Когда снято?

– Архив. Ночью. В три тридцать три. – Виктория произнесла цифры, точно они не имели права звучать вслух. – Я проснулась от уведомления. Посмотрела. И… я теперь не хочу открывать. Вообще.

За окнами диспетчерской уже темнело. Внутри всё было белое: лампы, стены, лица на экране. Ника услышала, как в соседнем окне кто-то хлопнул дверью машины, и звук, пройдя через динамик, стал тоньше, чем в жизни, мир слегка не совпадал с самим собой.

– Виктория, давайте по шагам, – вернулась Ника к звонку. – Глазок у вас какой модели? Подключение по Wi‑Fi есть? В приложении сейчас картинка нормальная?

– Сейчас обычная. – В голосе уже чувствовалось раздражение, как у человека, которому не верят. – Днём он нормальный. Коридор короткий. Почтовые ящики слева. Лифт справа. Всё как всегда. А в ночной записи… он длиннее. Намного. И свет другой. И в конце… – она запнулась. – Там как будто кто-то стоит.

Ника перевела взгляд на Иру. Та, не слыша собеседницу, уже протягивала ей листок с адресом, но в лице Иры на секунду мелькнуло любопытство, как у человека, который слышит в чужом разговоре слово, которое не должно звучать в бытовом контексте.

– Вы сейчас одна? – поинтересовалась Ника.

– Да. Муж… мы… – Виктория глотнула. – Я одна. Но это не важно. Мне важно, чтобы это прекратилось. Я выключала, выдергивала. Он всё равно… он всё равно оставляет эти записи, будто ему… будто ему не нужно питание.

Ника отметила про себя: «Выдергивала». Значит, не истерика на ровном месте. Получается, человек уже трогал устройство руками, лазил в провод, пытался отключить.

– Хорошо, – произнесла она. – Я могу подъехать сегодня. Сейчас. Если вы дома и готовы пустить.

На другом конце трубки выдохнули так, будто разрешили себе не держать лёгкие в кулак.

– Да. Пожалуйста. Я… я буду ждать. Только… вы когда подойдёте, не стойте напротив двери. Я не шучу.

Ника не ответила сразу. Она знала это опасение в разных вариациях, от инструкций по безопасности до суеверий, простое правило, что к чужой двери не встают у упор, особенно ночью, но сейчас оно прозвучал не как страх перед человеком за дверью. Скорее как ужас перед самой дверью.

– Я поняла, – сказала она наконец. – Я буду через сорок минут.

– Спасибо.

Связь оборвалась, и в наушниках снова остался только офис: шелест бумаги, щёлканье мыши, ровный гул серверного шкафа, где маленькие вентиляторы крутили воздух, не делая его чище.

Ира подняла брови.

– «Дверь, которой нет»? – повторила она, растягивая слова.

– Обычная истерия тоже умеет звучать иначе, – ответила Ника, хотя сама не была уверена, что произнесла правду.

Она закрыла ноутбук, взяла сумку с инструментами. Внутри звякнул металл: отвёртки, тестер, запасной модуль питания, пара новых прокладок под глазок. Эти звуки всегда успокаивали: у каждой вещи была функция и объяснимое место в мире.

Когда она вышла на улицу, холод ударил в лицо сразу и без разговоров. Ноябрьский воздух был мокрым, тяжёлым; он пах не снегом, а водой, которая ещё не решила, нужно ли ей падать или стоять в лужах. На остановке люди стояли плотной кучкой, словно им было стыдно за свои пальто, пакеты, за то, что всем нужно куда-то ехать.

Ника поймала маршрутку, втиснулась между чужими плечами, и всю дорогу смотрела на своё отражение в чёрном стекле, не чтобы любоваться, а проверить: лицо на месте, выражение привычное. Усталость в нём сидела, как мелкая трещина на пластике: с виду ничего, но если знать, где смотреть, заметишь.

В сумке завибрировал телефон. Уведомление из их сервисного приложения: «Заявка #12486. Аэродромная 64, подъезд 6, кв. 47. Тип: видеоглазок/камера. Жалоба: некорректное видео в архиве». Под словом «некорректное» обычно пряталось всё: от размытости до фантазий. Ника нажала «в пути» и убрала телефон, не открывая подробностей.

Дом на Аэродромной был из тех, что построены на уверенности, что все люди одинаковы по ширине и по нуждам. Серый панельный прямоугольник, много подъездов, одинаковые балконы, как коробки, прикрученные к фасаду. Двор – тёмная каша из мокрого асфальта и неубранных листьев. Детская площадка скрипела на ветру, хотя на ней никого не было; звук был не громкий, но настойчивый, будто дом пытался вспомнить детство.

Подъезд №6 нашёлся по цифре, которую кто-то обновлял маркером поверх старой краски. Дверь с домофоном блестела от дождя и от пальцев. Ника набрала код, который прислала Ира, и в ответ услышала скрежет, точно замок не открывали годами и он обижен.

Внутри подъезд встретил запахом, который невозможно придумать, если не жил в таком доме. Он был составлен из влажной бетонной пыли, из старой масляной краски, из чего-то кислого, похожего на выдох мусоропровода, и из свежего хлора, как после слишком усердной уборки, когда моющее средство ещё не успело стать просто чистотой. Этот букет держался на уровне груди, цеплялся за шарф, за волосы.

Лампа под потолком горела рывками, ещё не решив, стоит ли тратить на этот подъезд свои силы. В мерцании всё выглядело более угловатым: плитка на полу, почтовые ящики, объявления на стенде. Ника прошла мимо рядов ящиков и автоматически отметила: щели заклеены скотчем, на одном висела наклейка «не кидать рекламу», на другом следы от того, что его вскрывали. Чужие жизни тоже оставляют на металле свой рельеф.

На стенде висела свежая распечатка: «ЧАТ ДОМА. Вступайте. Вопросы УК, соседи, объявления». Под текстом крупный QR‑код, обведённый фломастером сердечком. Ниже кто-то дописал ручкой: «НЕ СКАНИРУЙТЕ! Мошенники!». Бумага слегка размокла по краям, даже влажность не доверяла этому приглашению.

Ника задержалась у объявления на секунду. В их работе цифровое всегда было рядом с физическим и почти всегда материальное проигрывало. Но люди легче верили листку на стене, чем приложению. Впрочем, листок тоже мог вести куда угодно.

Из глубины холла донеслось кашлянье, затем шарканье. Из-за стола, поставленного у окна, поднялась женщина в тёплой кофте, с волосами, собранными так туго, будто это было частью дисциплины. На столе стоял чайник, кружка, стопка журналов. Камеры на маленьком экране перед ней были выключены: чёрный прямоугольник, отражающий лампу.

– Вы к кому? – спросила женщина. В голосе не было враждебности, но было то, что чувствуется у людей, которые много лет смотрят на входную дверь: привычка замечать всё.

– Я из сервиса, – ответила Ника и показала бейдж. – По заявке на видеоглазок. Квартира сорок семь.

Женщина прищурилась, словно сверяла Нику с внутренним списком разрешённых лиц.

– Это к Вике, – тут же заметила она, и в этом «Вике» прозвучало одновременно сочувствие и лёгкая усталость. – Я Тамара Ивановна. Записывайтесь.

Она придвинула тетрадь, где аккуратным почерком были выведены даты и фамилии. Ника написала своё имя, номер телефона, время.

Тамара Ивановна смотрела, как движется ручка.

– Опять глазок, – произнесла она негромко. – Сколько этих глазков понаставили… Всё, чтоб, значит, безопасно. А стало… – она замолчала, подбирая слово.

– Оказалось что? – поинтересовалась Ника.

Тамара Ивановна подняла глаза. В них было то самое, что редко видишь у людей, которые говорят «я не верю ни во что»: осторожность не перед мистикой, а перед оглаской.

– Стало слишком видно, – отреагировала она наконец. – Раньше люди просто посмотрели в глазок и всё. А сейчас эти экраны, приложения, программы, сидят ночами, листают, как ленту. Что там вообще смотреть. И чем больше листают, тем больше… находят.

Она произнесла «находят» так, будто речь, например, шла не о потерянных ключах, а чем-то таком, что совершенно быть не может и точка.

Ника почувствовала, как внутри поднимается профессиональное раздражение: суеверия в их деле мешали хуже, чем плохой интернет.

– Видеоглазки работают нормально, если ими правильно пользоваться, – объяснила она, стараясь, чтобы голос остался мягким. – Чаще всего люди путают ночной режим, отражения, сжатие. Я разберусь.

Тамара Ивановна не спорила. Она лишь посмотрела на чёрный экран камер перед собой и Ника заметила, что женщина держит в руке пульт так, будто он мог в любой момент понадобиться, но пальцы не знают ни одной кнопки.

– Вам на шестой, – указала Тамара Ивановна. – Лифт… он у нас капризный. Если застрянете, то не паникуйте, кричите. Я услышу.

– Спасибо.

Ника пошла к лифту. Двери были облуплены, и под краской проступал металл, тусклый, как старое зеркало. Она нажала кнопку. Лифт подумал, где-то внутри лязгнул, и двери разошлись со вздохом.

Внутри пахло железом, табаком и дешёвым освежителем. На стене зеркало, всё в царапинах, на полу резиновый коврик с засохшими пятнами. Кнопки блестели от тысяч прикосновений. Ника нажала «6». Лифт дёрнулся и пошёл вверх, словно его тянули на верёвке.

На втором этаже он остановился без причины, не открывая двери, просто задержался, как человек, который забыл, зачем вышел из комнаты. Затем поехал дальше.