Читать книгу Без дубля (Антон Абрамов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Без дубля
Без дубля
Оценить:

5

Полная версия:

Без дубля

Глава 3. Клиентка

С улицы, со стороны зоопарка, тянет мокрым сеном. Дом на Зоологической построен до войны, и звук в его подъезде не мечется по лестнице, а уходит вверх, в темный колодец между маршами, где и гаснет. Вестибюль высокий и холодный, с мраморным полом и латунной рамой зеркала, а у лифта деревянные дверцы, которые закрываются в два приема. Консьержка поднимает на тебя глаза один раз, без любопытства, и снова опускает их в телефон, из чего ты заключаешь, что люди, приходящие сюда не по родству, ей уже не в новинку.

Сын звонил утром сам. Ты еще не успела допить кофе, когда на экране высветился незнакомый номер, и мужской голос, ровный, без единой запинки, извинился за ранний звонок и, не дожидаясь ответа, объяснил, как с его матерью лучше: говорить в полный голос, потому что шепота она не выносит, а чай она пьет черный, крепкий, и банка стоит на верхней полке справа. Он помолчал секунду и добавил:

— Мама трудная. Но с вами, думаю, получится.

Перед словом «трудная» он не сделал никакой паузы. Ты ничего не ответила, и он, подождав, продиктовал адрес. Таких звонков за эти годы ты выслушала много; в прошлом году одна дочь полчаса объясняла тебе, какой стороной класть отцу подушку и почему он не любит слово «покушать». Лев не сказал ничего лишнего, только про шепот и про чай, и тебе это показалось хорошим знаком.

На тебе серая водолазка, приготовленная с вечера, и в зеркале лифта у тебя спокойное лицо, чуть более закрытое, чем бывает в первой половине дня, и, пока кабина ползет на четвертый, ты решаешь, что начнешь без улыбки и без руки на локте: в таких квартирах лишнее участие заходит в дверь раньше тебя.

Ты звонишь один раз, и открывают сразу.

На пороге стоит женщина с узким лицом и очень прямой спиной; белые волосы собраны назад так гладко, что линия лба кажется резкой, а поверх тонкого кардигана на шее у нее лежит матовая нитка жемчуга. Дверь она держит одной рукой и шага назад не делает.

— Вы опоздали на три минуты.

— Лифт идет медленно.

— Лифт тут старый, а не медленный. Медлили вы.

Серые глаза у нее останавливаются на сумке у тебя в руке и на лицо переходят не сразу.

— Вера, — говоришь ты.

— Я в курсе, кто вы по версии моего сына.

И только после этого она отходит в сторону.

Прихожая длинная, высокая и немного темная, хотя свет здесь выставлен точно, лампа за лампой. На узком столике у тяжелого зеркала стоит ваза с веткой эвкалипта, подсохшей по краям, и пахнет полированным деревом и чаем с бергамотом.

— Пальто туда, — она показывает на высокий шкаф. — Ботинки оставьте у ковра. И не переставляйте трость.

Трость стоит у стены, черная и легкая, из тех, что складываются втрое.

— Я и не собиралась.

— Собрались бы через пять минут. Все начинают с удобства.

Сумку ты ставишь у двери, не дальше, и видишь, что она это отмечает.

В гостиной книжные полки поднимаются до потолка, у окна под светлым чехлом стоит рояль, и чехол все равно выдает линию корпуса, как ткань выдает лежащее под ней крупное животное; торшер под зеленым абажуром светит на кресло с высоким подголовником. На стенах вместо семейных фотографий висят афиши и черно-белые студийные снимки, где люди в наушниках сидят за стеклом и молодые лица наклоняются к микрофонам. Одну из афиш ты узнаешь: этот фильм вчера стоял в списке под ее фамилией, и в детстве ты смотрела его по телевизору раз пять, уверенная, что героиня говорит своим собственным голосом. На журнальном столике, рядом с тонкой папкой, лежит карандаш, а на блюдце — две абрикосовые косточки.

— Проходите. Раз уж пришли.

Ты входишь следом.

— Сядьте, — говорит она и тут же поправляется: — Нет. Сперва ответьте, чему вас обучили на этот раз. Сочувствовать или занимать паузы?

— Меня не обучали «на этот раз». Я пришла познакомиться.

— Все так говорят. Это часть входа.

В кресло она опускается без помощи трости, но перед тем, как сесть, на долю секунды замирает, и рука с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями без лака ложится на подлокотник легко.

— Лев сказал, что мне нужен человек. Лев все время уверен, что мне нужен человек. У него на этот счет почти промышленное мышление.

— Иногда человек действительно нужен.

— Иногда. Но обычно не тот, которого присылают.

Теперь она показывает на стул напротив, и ты садишься не слишком глубоко. На низком столике у стены рядом со старым кассетным магнитофоном стоит маленькая колонка нового поколения, темно-серая и безликая.

— Вы давно знаете моего сына?

— Нет.

— Хорошо. Значит, еще не успели проникнуться.

— Мне и не нужно проникаться.

— Всем нужно, — говорит она. — Иначе вам не платят.

Наверху, у соседей, на пол ставят что-то тяжелое, не роняют, а именно ставят, и ты невольно поднимаешь глаза к потолку.

— Уже работаете, — замечает она.

— Я просто привыкла слышать помещение.

— Это лучше, чем «чувствовать пространство». Когда говорят «чувствовать пространство», следом обычно начинают двигать мебель.

— Вам сделать чай?

— Уже хотите быть полезной.

— Я хочу, чтобы вам не пришлось вставать.

— Мне полезно вставать. Иначе забуду, где кончается пол и начинается старость.

Она поднимается раньше, чем ты успеваешь подать руку, оставляет трость у кресла и идет на кухню медленно, но не шаркая, а ты идешь следом, на полшага позади, чтобы не выглядеть ни провожатой, ни охраной.

Кухня неожиданно светлая, в белой плитке, с медной туркой на плите; на подоконнике, рядом с банкой сушеных апельсиновых корок, стоит старый настольный метроном в деревянном корпусе, и маятник у него остановлен.

— Чай там, наверху...

Ты уже открываешь верхнюю дверцу справа, и рука находит жестяную банку раньше, чем она успевает договорить. Она замолкает, смотрит на твою руку и договаривает уже другое:

— Черный. Не этот пакетированный ужас. И воду не кипятите повторно. От второй воды чай становится вежливым.

Крышка открывается туго, и из банки пахнет дымом.

— Сколько заварки?

— На ваш вкус. Вы здесь пока не имеете полномочий.

— Тогда на ваш.

— Вот и я о том же, — говорит она, и в первый раз угол рта у нее чуть поднимается.

Пока ты греешь чайник, она садится к столу и поворачивает к себе серебряную сахарницу, ставя ее точно в светлый круг от лампы. Рядом на белой скатерти лежат блюдце с разрезанным лимоном и нож с перламутровой ручкой.

— Вы в кино работали? — спрашиваешь ты.

— Нет. В правде, — отвечает она. — А уж после в кино.

Она смотрит на чайник и на то, как ты держишь крышку банки.

— Дубляж, — добавляет она через секунду. — Режиссура. Русский текст, голоса, движения губ.

— Это трудно.

— Если плохо, это омерзительно. А хорошо — это когда никто не знает, что я там была.

Чашку ты ставишь перед ней, и она берет ее не сразу.

— Сын сказал, вы много лет этим занимались.

— Сын много чего говорит.

— Он гордится вами.

Теперь она поднимает глаза.

— Эту реплику вам дали готовой?

— Нет.

— Жаль. У хорошей готовой реплики обычно есть ритм.

Глоток она делает маленький, с закрытыми глазами.

— Неплохо. Вы не суетливы. Это уже редкость.

— Спасибо.

— Не за что. Это еще не комплимент.

— Лев сказал, что после прошлого раза вы никого не хотели видеть, — говоришь ты.

— После какого прошлого? — Она опускает чашку. — У сына все прошлые разы слипаются. Если вы о моем маленьком сосудистом празднике, то видеть я не хотела только ту женщину, которую он прислал.

— Она вам не подошла?

— Она подошла бы для санатория. Входила с лицом, уже сложенным в жалость, и говорила тихо, как в палате. Мне в собственном доме не нужен посторонний шепот.

— А вторая?

— Вторая была лучше. Она не жалела. Она нравилась. Это опаснее.

— Почему?

— Потому что приятные люди начинают думать, что им можно больше. — Она разворачивает одним пальцем блюдце с лимоном на четверть круга. — Вторая через три визита переставила сахарницу. Я спросила зачем. Она сказала: «Так вам удобнее». После этого я поняла, что она у нас ненадолго.

Ты смотришь на сахарницу, стоящую точно в светлом круге от лампы, не левее и не правее.

— А что насчет меня?

— Вас я пока слушаю.

Она встает первой, и, когда ты протягиваешь руку к ее чашке, останавливает тебя:

— Не надо. Чашку я донесу сама. Пока могу, остальное меня мало интересует.

Обратно в гостиную она несет чашку медленно, и тонкий фарфор мелко дрожит у нее в пальцах. У кресла она ставит его на столик и, еще не садясь, спрашивает:

— Вы детей любите?

— Не всех одинаково.

— Хорошо. Значит, хотя бы не врете автоматически. — Она садится. — У вас есть дочь?

— Да.

— Сколько ей?

— Пятнадцать.

— Самый неблагодарный возраст. Еще ребенок, уже судья.

— Вы это помните?

— Я это до сих пор слышу в голосах чужих дочерей.

Она берет с подлокотника пульт, и колонка на столике загорается, но вместо музыки на ее маленьком экране высвечивается входящий звонок: первая буква имени и фотография, мужской силуэт, снятый в движении. Она не отвечает и смотрит, как экран мигает, пока он не гаснет сам.

— Он редко звонит сам?

— Достаточно часто, чтобы не приезжать. Это теперь считается хорошим сыном.

На рояле, поверх чехла, лежит маленький медный ключ от метронома, а на полке над креслом стоят кассеты, подписанные от руки, одним и тем же почерком, с одинаковым наклоном, и рядом с ними папки, на корешках которых вместо названий стоят годы.

— Ваш сын сказал, вы плохо спите.

— Мой сын слишком много обо мне знает теоретически.

— А практически?

— Практически он создал целую индустрию людей, которые будут знать за него.

Ты опускаешь глаза на столик, на тонкую папку, где поверх бумаг лежит листок с несколькими строками от руки. Почерк твердый, почти без наклона, и в верхней строке можно разобрать только начало слова: «пау…».

— Вы можете остаться сегодня на полчаса, — говорит она. — Не больше. Полчаса достаточно, чтобы понять, как человек входит в дом и как из него выходит.

— Хорошо.

— Тогда не стойте над душой. Сядьте. От сидящих людей я устаю меньше.

Ты садишься на стул у низкого столика, и она дотрагивается до колонки. Загорается ровный огонек.

— Все-таки послушаем моего сына.

Запись включается с небольшой задержкой: щелчок, и следом мужской голос, низкий и теплый, тот же самый, что звонил тебе утром.

— Мам, прости, сегодня опять не вырваться. Я знаю, ты сердишься и правильно делаешь, но я в полном завале. Завтра наберу утром, хорошо? Только, пожалуйста, не спорь с врачом. И ешь нормально. Обнимаю.

Обрывается запись сразу после «обнимаю», без хвоста, без звука комнаты, в которой ее записывали, и огонек на колонке перестает мигать.

— Ну? — спрашивает она.

— Заботливый человек. Очень собранный.

— Это про службу поддержки, — отрезает она. — Еще раз.

Палец, которым она нажимает кнопку, чуть дрожит, и она прижимает его к кнопке сильнее, чем нужно. Запись начинается снова, и теперь ты слушаешь, как он берет дыхание перед каждой фразой; перед «мам» дыхания нет вовсе, и слово входит во фразу ровно, без всякого сопротивления.

— Очень чисто, — говоришь ты.

— Это уже ближе.

— Для голосового сообщения — слишком.

— Для сына — тем более. Вы понимаете, что я не о содержании? Содержание у него всегда было приличное. Лев с детства умел говорить так, чтобы за него не было стыдно посторонним.

— А вам было?

— Мне было скучно. В детстве он говорил «мам» так, будто отбивался от лишней нежности. С годами стал говорить реже. Но так гладко — никогда.

В третий раз она включает запись, не спрашивая, и на середине поднимает палец.

— Слышите? Вот здесь, после «сердишься». Здесь он должен был сбиться. Он всегда сбивается, когда ему неловко: цокнет языком или вдохнет лишний раз. А тут ровно, как будто это место кто-то пригладил.

Ты слушаешь до конца и молчишь. Утром по телефону он говорил так же ровно, и тогда ты решила, что это от раннего часа.

— Это не бред старой женщины, — говорит она.

— Я этого и не думала.

— Все думают. Просто не сразу говорят.

— В этой записи убрано лишнее, — медленно говоришь ты. — Я не могу сказать, что именно, но...

— Вот. Уже есть «но». Очень полезное слово, в нем иногда помещается половина правды.

— Вы думаете, он редактирует сообщения?

— Нет. Я думаю, мой сын перестал присылать мне самого себя.

Она поднимается, подходит к роялю и на секунду задерживает пальцы на чехле, берет с него медный ключ, поворачивает его между пальцами и кладет обратно.

— Лев всегда говорил короче, когда врал, — произносит она, не оборачиваясь. — И жестче, когда был виноват, почти грубо. Здесь ничего этого нет. Только идеальный сын для позднего вечера, а идеальные дети водятся в чужих рассказах и в плохой драматургии.

Ты улыбаешься, и она, обернувшись, это видит.

— Может быть, он просто очень старается вас успокоить.

— Когда человек по-настоящему старается успокоить, в голосе остается след усилия. А тут один результат.

К креслу она возвращается медленнее, чем шла к роялю, и пальцы на этот раз дольше задерживаются на подлокотнике.

— Вы это слышите по профессии? — спрашиваешь ты.

— Вся моя жизнь — это люди, которые открывают рот чужими словами, — говорит она, глядя на колонку. — Плохая подделка выдает себя старанием. Хорошая — отсутствием случайности.

— Он давно не приезжал?

— Приезжал. — Она поводит плечом. — Телом. Это не одно и то же.

— Не понимаю.

— И не надо пока. Достаточно, что вы перестали слушать меня как клиентку.

Со столика она берет телефон в темном кожаном чехле и показывает тебе экран: несколько сообщений от сына, короткие, правильные, без единой торопливой буквы, и все отправлены после десяти вечера.

— Даже опечатки у него стали дисциплинированнее. Я родила мальчика, который терял варежки и закрывал фразы носом, а теперь мне звонит мужской голос без промаха. Простите, но я старше этой сказки.

Ты не споришь. Телефон она откладывает и складывает ладони на коленях.

— Мне не нужен человек, который станет мягко убеждать меня, что возраст портит слух. Я хуже хожу и устаю от лестниц и от вежливых идиотов, но слышу лучше многих молодых, потому что мне давно не хочется нравиться ни людям, ни звуку.

— Хотите, чтобы я послушала что-нибудь еще?

— Пока нет. Для первого раза достаточно.

Ты уже поднимаешься, когда она говорит:

— И еще одно, Вера.

— Да?

Она откидывается на спинку кресла, и голос у нее становится тише.

— Не подстраивайте под меня дыхание.

Ты не двигаешься.

— Простите?

— Вы делаете это очень аккуратно. Все ловят чужой ритм в первые минуты, это нормально, но вы делаете это корпусом: вдох у вас короче моего, выдох длиннее, и паузы совпадают. Перестали вы только один раз, когда слушали его.

— Я не хотела вас раздражать.

— Раздражаете вы меня меньше других. Но вы все приходите совпадать.

— Значит, у вас уже были две?

— Были.

Вежливое «вы» она отрезает буднично, как лишнюю нитку на шве.

— Ты уже третья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner