Читать книгу Без дубля (Антон Абрамов) онлайн бесплатно на Bookz
Без дубля
Без дубля
Оценить:

5

Полная версия:

Без дубля

Без дубля

Без дубля

Часть I. Роли

Глава 1. Лена

Перед дверью ты еще не дочь... Сначала слушаешь.

За дерматином идет жизнь малого радиуса, и, кроме газа, коротко вздохнувшего под чайником, в ней слышен только телевизор в дальней комнате, который он не выключает, чтобы квартира к вечеру не сходилась слишком плотно. Звонить с порога ты отучилась в тот раз, когда застала его у вешалки в одном носке и он, держась за стену и примериваясь нагнуться за вторым, не оборачивался, пока ты не ушла на кухню и не загремела там посудой, давая ему время. С тех пор ты подолгу стоишь на коврике, угадывая по звукам, какой он сегодня, и успеваешь сделать лицо, которое ему нужно.

На звонок он отзывается не сразу, и шаркание приближается так медленно, что ты различаешь, как на каждом шаге он выдыхает чуть протяжнее, чем следовало бы. Верхний замок, с которым пальцы справляются хуже всего, поддается со второй попытки, прежде чем дверь отходит на ладонь и в щели появляется светлый недоверчивый глаз.

— Опять без шапки, — говорит он и только после этого снимает цепочку.

— Здравствуй, пап.

— Заходи. Стоишь, как участковый.

В тесной прихожей, где пахнет аптечной мазью и яблоками, залежавшимися в вазе на тумбе, он, не таясь, оглядывает тебя по частям и задерживается на руках. Деревянному слону рядом не хватает бивня, и ты знаешь, что бивень, отбитый под Новый год в девяносто восьмом, нашелся весной, при мытье окон, и приклеивать его уже не стали, потому что за зиму все привыкли к слону без него.

— Давай пакет.

— Не дам. Ты опять дернешь руку.

— Ничего я не дерну.

— Дернешь, а после сделаешь вид, что так и было.

Крайний крючок шатается с ноября, и пальто ты вешаешь на средний, а он, заметив, что ты это помнишь, отворачивается к двери и накидывает цепочку.

На кухне под полотенцем лежит непочатая буханка. Про обед он после слишком аккуратной паузы отвечает «конечно», а когда ты обещаешь проверить тарелку, называет тебя следователем.

— Нет. Просто знаю тебя.

— От этого не легче.

Ты завариваешь чай сама, в его чашке со сколом на ручке, и, когда он входит и садится к столу, придерживая ладонью левый бок, видишь, что серый кардиган застегнут у него неровно, с третьей пуговицей в четвертой петле, отчего ворот рубашки сбился набок и открыл седую щетину под кадыком.

— Я бы и сам чай налил.

— Я знаю.

— Тогда почему всегда лезешь?

— Потому что свой ты выливаешь в раковину.

Он молча смотрит, как ты разбираешь пакет и ставишь в холодильник творог, к полбанке горчицы, кроме которой там ничего нет, и только на апельсиновом джеме, который ты достаешь напоследок, его взгляд останавливается.

— Это еще зачем?

— Затем, что горчица не считается ужином.

— Еще как считается.

— В тюрьме, может быть.

— А я где, по-твоему?

Послюнив палец, он разворачивает газету на недорешенном кроссворде.

— Река в Сибири, четыре буквы.

— Лена.

Ответ он вписывает с таким нажимом, что грифель крошится по клеточкам, и все держит карандаш на конце слова, хотя ты уже намазала на хлеб сметану и сверху, тонким слоем, джем. Чай, некрепкий, как велел кардиолог, успевает подостыть, прежде чем ты спросишь про давление.

Оно, конечно, нормальное, и мерил он его, конечно, утром. Ты напоминаешь, что нормальное у него бывает раз в квартал, и он просит не драматизировать и принимается изучать клеенку с виноградными листьями, где под его ногтем один лист давно потерял блеск, и сейчас он снова водит по прожилкам.

— Сто сорок восемь на восемьдесят пять. Видишь, можно было и не приставать.

Тонометр живет в комнате на серванте, и телевизор там рассказывает пустому креслу про погоду на выходные. Рядом из рамки улыбается девушка лет семнадцати на выпускном, с бантом в гладко зачесанных волосах и с ямочкой на подбородке, которой у тебя нет, и в первый раз ты простояла перед снимком так долго, что он спросил из кухни, не заблудилась ли ты, и рассмеялся твоему «да». В марте на календаре из аптеки шариковой ручкой обведены все воскресенья.

Ты надеваешь ему манжету выше левого локтя, закатав рукав над выцветшим якорем, и, пока аппарат жужжит, стягивая руку все туже, он смотрит на твои пальцы, которыми ты придерживаешь трубку.

— Сто пятьдесят два на восемьдесят восемь.

— Это потому что ты над душой стоишь.

Липучка отрывается с треском, и ты записываешь цифры в телефон, в заметку, из которой на лестнице соберешь отчет, а он, глядя, как ты набираешь, разглаживает ладонью гладкий рукав на локте.

Он берет хлеб не сразу, сначала проследив, где ты оставила чашку и куда положила ложку. Откусывает с усилием, и лицо у него размягчается только через несколько секунд.

— Хорошо. Сметану ту взяла.

— Другую ты все равно не ешь.

— Другую мне и не надо.

— Как у тебя на работе? — спрашивает он, не поднимая глаз.

— Сдаем объект.

— Объект. Все у вас объекты. А с квартирой что? Закрыли?

— В мае закроем.

— Ну-ну, — говорит он и ставит карандашом точку на полях газеты.

Этажом выше ребенок с одинаковой злостью бьет мячом в стену, пока женский голос не обрывает игру, и он, дослушав до тишины, докладывает, что утром к Пашке приезжал сын и пробыл у него минут пятнадцать, не заглушив машину.

— Ты и это видел.

— У меня окно, Лена.

Пашка сидел у песочницы в куртке поверх тельняшки, когда ты шла к подъезду мимо газонов, где мартовский снег еще лежит серыми коржами, и, узнав тебя, поднял руку с сигаретой и крикнул на весь двор: «Ленка! К отцу?» Ты помахала ему в ответ свободной рукой.

После сына Пашка полдня не уходил с лавки и улыбался, старый дурак, рассказывает он, отщипывая корку, и, услышав от тебя, что это хорошо, соглашается, что хорошо, только мало.

Из-под третьей пуговицы свисает нитка, и кардиган он отдает тебе, вдоволь наворчавшись, что пуговица еще поживет, а без кофты сразу становится меньше и суше, хотя кость у него широкая.

Достаешь из ящика жестяную коробку из-под печенья, где он держит все для шитья, и тянешься было к зеленой катушке, но он предупреждает, чтобы ты ее не трогала.

— Это мамина?

— Да.

— Почему она до сих пор здесь?

— Потому что здесь.

Ты берешь серую, и, пока продеваешь нитку в иглу, он следит за твоими пальцами.

— У нее большой палец так же ложился, — тихо говорит он.

— У кого?

Он смотрит на стол.

— У матери твоей.

— Значит, хоть что-то мне от нее досталось.

Он отодвигает пустую тарелку. Пуговицу ты пришиваешь крепко, в несколько проходов, и он терпит молча, лишь изредка поглядывая в окно, за которым в соседних домах то тут, то там загорается свет, так что двор становится похож на тетрадный лист, где кто-то ставит редкие отметки.

— Завтра кардиолог, — напоминает он.

— Помню.

— Только без этого тона.

— Какого?

— Которым вы все говорите «помню».

Тогда ты повторяешь иначе, медленно: завтра у него кардиолог, он возьмет анализы и очки и не станет спорить с врачом.

— А если он неуч?

— Тогда спорь тихо.

Он улыбается, на этот раз открыто, и улыбка у него мальчишеская, совсем не по лицу.

— Новый у них, — говорит он. — Молодой. В прошлый раз все в компьютер смотрел, а меня назвал дедушкой. Я ему не дедушка. Мать твоя к нему меня бы одного не пустила, сама бы все спросила.

Вопросы к нему он диктует тебе сам, и ты записываешь их крупными буквами на обороте квитанции: про ноги, которые к вечеру отекают, и про то, можно ли вечернюю таблетку пить не в девять, а в десять, после новостей. Листок ты складываешь вдвое и убираешь в обложку его паспорта, где уже лежат полис и снимок кардиограммы.

Ты откусываешь нитку, он надевает кардиган и застегивает уже правильно, медленно, глядя себе на руки, и, порывшись в ящике с лекарствами, достает новую коробку, которую выписали в прошлый раз, и просит прочитать, что там написано мелко, потому что очки у него для телевизора. Ты читаешь вслух про способ применения и про то, что принимать следует после еды, запивая водой, а когда доходишь до побочных действий, останавливаешься.

— Читай.

— Там неинтересно.

— Читай, говорю.

Ты читаешь про головокружение и сухость во рту, и он сидит, прикрыв глаза, а когда ты замолкаешь, открывает их не сразу и только через минуту, мимоходом, говорит:

— С тобой бы пойти.

— Завтра не смогу. Но после заеду.

— После — это когда?

— Как освобожусь.

— Тоже ответ.

Чашку он берет обеими руками, пробует и, поморщившись, называет чай поминальным, но пьет маленькими осторожными глотками. На улицу, как выясняется, он не выходил, только на балкон, который по его правилам вполне считается, и, когда ты говоришь, что там холодно, отвечает:

— Везде холодно.

Он смотрит мимо окна, туда, где ничего не видно. Короткий путь от лифта до двора однажды стал для него длиннее города.

В ванной третий день не горит лампочка, и он сознается в этом, только когда ты сама щелкаешь выключателем. Запасная находится в той же жестяной коробке, под пуговицами. Ты встаешь на табуретку, а он, не слушая возражений, держит ее обеими руками и снизу говорит, что колпак откручивается против часовой и что, если ты свалишься, он тебя не поймает, так что лучше не валиться. Старая лампочка, когда ты ее выкручиваешь, звенит оборванной нитью. Свет загорается сразу, белый, слишком яркий для этой ванной, и он смотрит на него, задрав голову, и говорит, что теперь хоть видно, какая тут грязь.

— Ты маленькая тут без света мыться не давалась. Орала на весь подъезд.

— Не помню.

— Ну конечно. — Он сам щелкает выключателем, и в ванной снова темно.

Что он вкладывает в это «ну конечно», ты не знаешь: так говорят и с упреком, и с нежностью, и выяснять ты не стала бы, даже если бы было время.

Ты закрываешь сметану, переставляешь таблетницу ближе к чайнику, чтобы он не забыл вечернюю, и все это время он следит за каждым твоим движением. На часы он не смотрит ни разу. Долго повертев чашку и проведя пальцем по сколу на ручке, он наконец спрашивает:

— В воскресенье зайдешь?

— Постараюсь.

— Постараешься, — повторяет он, глядя в чашку. — Ты всегда стараешься.

Забрав у него чашку, ты споласкиваешь ее и ставишь вверх дном на полотенце, пока он, опираясь о край стола, поднимается, чтобы проводить тебя, и в прихожей, под желтой лампочкой, его лицо видно целиком: старое, с ясными глазами.

— Шарф надень.

— На улице тепло.

— Тепло у тебя в голове.

Ты смеешься и целуешь его в щеку, пахнущую одеколоном и табаком, хотя курить он бросил много лет назад. Из вазы на тумбе он выбирает два яблока покрепче и сует тебе в карман пальто, потому что все равно пропадают, а когда ты, уже в пальто, напоминаешь, чтобы запер все замки, отвечает, что врезал их сам, в девяносто третьем, когда по подъездам лазили, и учить его нечего.

— И напиши после врача.

Он обещает и, когда ты добавляешь «сам», повторяет с терпеливым раздражением:

— Сам.

Ты уже берешься за ручку, когда он накрывает твою кисть сухой горячей ладонью.

— Не пропадай, Лена.

— Не пропаду.

Когда дверь за тобой закрывается, замки щелкают по одному, и перед третьим он переводит дух. Ты ждешь на площадке, пока он, как всегда после твоего ухода, стоит, прислонившись к двери спиной, и сквозь дерево слышна тишина, в которой человек не трогается с места.

Пролетом ниже ты достаешь телефон и, не останавливаясь, заполняешь отчет о визите.

Аппетит снижен. АД 152/88 (сам назвал 148/85). Пришита пуговица на кардигане. Спрашивал про воскресенье.

Таймер стоит на 49:00, над ним карточка визита:

Аркадий Михайлович С.

Формат присутствия: дочь

Ниже, серым шрифтом: «Продление визита недоступно».

Глава 2. Девочка с закрытой дверью

Вагон в это время полупустой и пахнет мокрыми куртками. В метро я переключаю телефон с рабочего приложения на свои сообщения, и сверху, под ее именем, висит вопрос, отправленный в 16:40: «ты подпишешь?» Ниже пропущенный от мамы, в 18:12, когда я застегивала Аркадию Михайловичу кардиган, и голосовое на шесть секунд, где она говорит «про...» и следом, громче, то же «про...», и бросает трубку. Это может быть и «продукты», и «прости». Раньше мама могла проговорить по телефону час, рассказывая про соседку и про то, кого из актеров вчера показали по телевизору постаревшим, и я успевала за это время перемыть всю посуду. По телефону маме трудно, она теряет слова на середине и злится, если их подсказывать, поэтому перезванивать я не стану и пишу ей, что заеду на днях. Под вопросом про подпись набираю «еду», стираю, набираю «уже еду» и отправляю. Сообщение долго висит непрочитанным, пока поезд идет в тоннеле, а на «Тульской» две галочки синеют, и больше ничего не приходит. Напротив меня дремлет старик с авоськой, и я считаю его вдохи, пока он не просыпается на «Нагатинской» и не выходит, так и не узнав, что его кто-то считал. В кармане пальто у меня два яблока, которые Аркадий Михайлович сунул мне в прихожей.

От метро до дома десять минут, если идти дворами. В конце марта дворы у нас еще не просохли: с асфальта снег сошел, а на газонах почернел и осел, и дети, которых еще не загнали домой, разбивают каблуками лед на лужах. В булочной у остановки уже гасят витрину, и продавщица, знающая меня в лицо, стучит по стеклу и показывает на последний батон, но я качаю головой и иду дальше.

Кофейня на первом этаже нашего дома уже закрыта, на стеклянной двери висит какая-то афиша, синяя, с саксофоном, и я прохожу мимо, доставая из кармана ключ от домофона.

В лифте я обычно напеваю что-нибудь вполголоса, пока он ползет на седьмой, и к седьмому голос садится обратно, становится моим, с хрипотцой, которую на выезде я убираю. Сегодня лифт опять застрял где-то наверху с открытыми дверями, и на седьмой этаж я поднимаюсь пешком, перекладывая пакет с молоком из руки в руку. На четвертом соседка, выводящая таксу, придерживает для меня дверь на лестничную клетку и, пока собака обнюхивает мои ботинки, рассказывает, что моя опять весь вечер просидела одна, свет у нас горел с шести, а она, соседка, заходила насчет квитанций за домофон, и ей не открыли. На вопрос, где ж я все пропадаю, я отвечаю, что в соцзащите, и это почти правда. Соцзащитой я называю свою работу всем, кто спрашивает на лестнице: после этого слова второго вопроса не задают. Я благодарю ее, обещаю занести деньги завтра и поднимаюсь дальше, на ходу доставая ключи, чтобы не искать их под дверью.

Свет на нашей площадке мигает через раз. Пока я вставляю ключ, а замок еще не щелкнул, я успеваю подумать то, что думаю здесь каждый вечер: только бы она не спала, но и не ждала.

Из прихожей видна кухня и полоска света под дверью ее комнаты. Ее кроссовки стоят у порога мокрые, с грязью до шнурков: значит, она все-таки выходила, а соседке не открыла, когда вернулась.

Вхожу я тихо. Мать всегда приходила с шумом, с сумками и новостями прямо с порога, так что весь подъезд знал, что она дома, а я и у себя дома подаю голос, только когда сниму обувь. Сняв пальто и положив телефон на тумбу экраном вниз, я еще какое-то время двигаюсь медленнее, чем нужно, и замечаю это, только когда опускаю пакет на пол обеими руками. Яблоки Аркадия Михайловича я выкладываю в вазу на кухне, и среди наших их уже не отличить.

На кухонном столе стоит тарелка с остатками лапши, а под солонкой лежит школьный листок с пустой строкой для подписи: разрешение на завтрашнюю поездку в Третьяковку, которое я обещала подписать еще утром. Тарелку я ставлю в раковину и пускаю на нее воду, чтобы лапша отмокла. Котлеты, которые я жарила вчера, стоят в холодильнике нетронутыми; на дверце, под магнитом из Анапы, все еще висит ее рисунок из садика, где мы с ней держимся за руки и руки у меня до самой земли. Молоко я ставлю на полку, а две котлеты выкладываю на сковородку и зажигаю под ней газ.

Ручку беру из стакана у окна, с погрызенным колпачком. Ставлю дату, ниже фамилию, и на первой букве рука уходит не туда: выходит короткая косая черта, которой в моей подписи нет. Я останавливаюсь, смотрю на нее и медленно вывожу свое имя до конца. Чернила ложатся ровно.

Из-за ее двери доносится смех, тихий и короткий, и следом ее голос что-то отвечает, но слов не разобрать. Котлеты я переворачиваю, и, пока они шипят, вытираю руки кухонным полотенцем, хотя руки сухие, и перекладываю котлеты на тарелку, отрезаю хлеба и с тарелкой иду к ней. Стучу костяшками два раза.

— Да?

Голос у нее уже почти взрослый.

— Я пришла.

— Вижу.

— Можно?

— Зачем?

— Я подписала. На музей.

— Хорошо.

— Я котлеты погрела.

— Я ела.

— Лапшу?

— Ну.

Я прислоняюсь к двери плечом. Дерево теплое, за ним играет музыка, тихая, почти без баса, а еще год назад из-за этой двери гремело такое, что снизу стучали по батарее.

— Откроешь?

— Я занята.

— Две минуты.

— У тебя их всегда две.

Я смотрю на часы и опускаю руку с тарелкой.

За дверью отъезжает стул, щелкает ручка, и она открывает ровно настолько, чтобы в проеме поместились лицо и плечо в сером худи. На щеке у нее розовый след от ладони, в руке телефон, и, пока она стоит в проеме, экран гаснет и снова загорается. Она переводит взгляд с тарелки на меня.

— Что?

— Просто хотела тебя увидеть.

— Увидела.

За ее плечом видна кровать со сброшенным пледом и половина плаката; на двери, где раньше висели открытки и списки, написанные ее круглым почерком, остались только дырочки от кнопок.

— Ты злишься?

— Нет.

— Из-за подписи?

— Не только.

Она опускает глаза в телефон, большим пальцем быстро что-то набирает и гасит экран.

— Я правда забыла.

— Ага.

— Там затянулось.

— Угу.

— Я была на выезде, там один человек...

— Мам, я поняла.

— Дашь пройти?

Она еще секунду стоит в проеме, отходит и садится на кровать, и я вхожу. Тарелку я ставлю на край стола, и она, не вставая, протягивает руку и отодвигает от тарелки лист бумаги.

— Вилку ты не принесла.

— Сейчас.

На кухне я достаю из ящика вилку, а когда возвращаюсь, она сидит в той же позе, с телефоном экраном вниз на колене. Вилку я кладу на край тарелки.

Кукольный дом, стоявший у окна, я два года назад отдала соседке для внучки, и на его месте теперь стол, где в банках из-под горошка стоят кисти, а рядом черный лак для ногтей. На подоконнике маленький суккулент в треснувшем горшке, которого я раньше не видела. В комнате пахнет ацетоном и мандариновой коркой, а в окне, если наклониться, видна погасшая вывеска кофейни.

— Ты купила? — показываю я на горшок.

— Нет. Подарили.

— Кто?

Она поднимает брови.

— В школе. На Восьмое марта. Всем дали.

— Понятно.

Я остаюсь у стола. Она сидит на кровати, поджав одну ногу, и на коленке, торчащей из дыры на джинсах, у нее пластырь с динозаврами, наклеенный криво, одной рукой, из той коробки, что я покупала ей лет в семь и, оказывается, так и не выбросила.

— Как день?

— Мам.

— Что?

— Нормально.

— Что было в школе?

— Школа.

Лист, который она отодвинула, — набросок черной ручкой: девочка в три четверти, с волосами, убранными назад так туго, что лоб кажется беззащитным.

— Это твое?

— Да.

— Красиво.

— Ты даже не посмотрела.

Я беру лист в руки. Глаз взят одной линией, без поправок, ключица только намечена, а там, где волосы собраны в узел, ручка продавила бумагу почти насквозь. На обороте решена задача по физике, и решение перечеркнуто крест-накрест.

— У тебя рука стала тверже.

— Мы с натуры рисуем, по четвергам.

— С Нелли Борисовной?

— С ней.

— А завтра что смотрите?

— Серова. Нелли Борисовна хочет, чтобы мы портреты посмотрели.

— «Девочку с персиками»?

— Мам, там не только девочка с персиками. Там Ермолова. — Она впервые за вечер говорит больше трех слов подряд. — Нелли Борисовна говорит, он ее писал как бы снизу, из партера, поэтому она там огромная, хотя просто стоит у стены. Я хочу посмотреть, правда это или она придумала.

Ермолову я помню: в седьмом классе мама водила меня в Третьяковку и перед этим портретом простояла дольше, чем перед всеми остальными.

— Ты ее видела? — спрашивает она.

— С бабушкой. Давно.

— Бабушка бы ей еще и монолог прочитала.

— Прочитала. В гардеробе, на весь вестибюль.

Она фыркает в колени, и на секунду это почти смех. Я жду, что она скажет про бабушку что-нибудь еще, но она снова берет телефон.

— Во сколько сбор?

— В восемь пятнадцать у школы.

— Будильник поставь.

— Мам.

Лист я кладу обратно, точно так, как он лежал, и сажусь на край стула. Раньше я садилась на кровать и читала ей вслух, пока она не засыпала. Первый раз она заперлась, когда ей было двенадцать: я вернулась под утро с ночного дежурства, а на двери висела записка «Не будить», написанная тем самым круглым почерком, и я стояла перед ней с пакетом теплых бубликов, пока они не остыли. Назавтра мы об этом не говорили, а записку я положила в ящик с документами, между ее свидетельством о рождении и гарантийным талоном на холодильник. Почерк на ней ровный и старательный, каким в подъезде пишут объявления про отключение воды.

— Завтра могу отвезти тебя к музею, если с утра.

— Не надо. Мы от школы едем.

— Я просто предложила.

— Я знаю.

Телефон рядом с ней вздрагивает экраном вниз, и она накрывает его ладонью, не переворачивая, но, пока ладонь до него не дошла, сбоку успевает мигнуть строчка уведомления, из которой я вижу одну букву: «М.».

— Ты сегодня поздно, — говорит она.

— Да.

— У тебя была смена?

— Была.

— Тяжелая?

Она спрашивает, глядя прямо на меня, и я привстаю со стула.

— Не очень. Просто человек был...

Она отворачивается к стене раньше, чем я договариваю.

— Не надо.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

Я сажусь обратно.

— Ты от них всегда такая приходишь, — говорит она, сковыривая с большого пальца черный лак. — Тихая. Как будто я тоже у тебя по записи.

— Это нечестно.

— Конечно, нечестно. Я же не плачу.

Песня в колонке кончается, а следующая начинается не сразу.

— Не говори со мной этим голосом, ладно?

— Каким?

— Этим. Спокойным. Ты так с ними по телефону разговариваешь.

— Я правда стараюсь.

— Я слышу.

— Листок я подписала.

— Ты говорила.

— Деньги на поездку переведу утром.

— Не надо, я скинула из своих.

— Из каких своих?

— За афиши заплатили.

— За какие афиши?

— Для кофейни внизу. К джазовому вечеру. Я же тебе говорила.

— Покажешь?

— Они на двери висят. Ты мимо каждый день ходишь.

— Завтра посмотрю.

— Их завтра снимут. Вечер был в субботу.

Я встаю.

— Котлеты остынут.

— Я позже.

— Хорошо.

— И мам...

Я жду у двери.

— Не стучи больше. Я правда хочу побыть одна.

— Хорошо.

Секунду она молчит и добавляет тише:

— Я не клиент.

— Я знаю, — говорю я, но она уже смотрит в телефон.

Дверь я прикрываю неплотно, оставляя щелчок ей. На кухне включаю чайник, хотя пить не хочу, и стою рядом, пока он шумит, и в конце концов съедаю холодную котлету прямо у открытого холодильника, под рисунком, где руки у меня до земли. Телефон в прихожей коротко звякает. Из координации пишут, что завтра в одиннадцать у меня первичный визит: Виленская Н. С., заказчик свяжется утром. Я отвечаю «принято». В доме напротив горит одно окно, и там женщина гладит белье, поднимая утюг над каждой складкой.

Фамилия мне ничего не говорит, и, сидя на табуретке у плиты, я набираю ее в поиске. Виленская Нина Самойловна, режиссер дубляжа: длинный список фильмов, которые я смотрела в детстве, не зная, что русские голоса в них кто-то подбирал, и одна фотография с какого-то фестиваля, где седая женщина в черном смотрит мимо камеры. На завтра я достаю из шкафа серую водолазку и брюки без стрелок: на первичные визиты я хожу в сером, чтобы в чужой квартире меня было как можно меньше видно.

Разрешение все так же лежит на краю стола, и косая черта у даты почти не видна, если не знать, где она. Я убираю листок в ее рюкзак, в прозрачный карман спереди, где уже лежит сложенная вчетверо листовка какой-то летней художественной мастерской, чтобы утром она не искала.

Ближе к полуночи ее дверь открывается и закрывается снова, и, выйдя в коридор, я нахожу на полу у порога пустую тарелку с вилкой, положенной поперек. Через несколько минут из-за двери снова слышен смех и следом голос, неразборчивый: она с кем-то разговаривает.

bannerbanner